Розанов Василий Васильевич
В мире неясного и нерешенного

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Предисловие к первому изданию
    Предисловие ко второму изданию
    Из загадок человеческой природы
    Иродова легенда
    Истинный "fin de siecle"
    Номинализм в христианстве
    Семья как религия
    Полемические материалы
    Брак и христианство
    Полемические материалы
    Хорошо ли знаете, "какого вы духа"?
    С.Ф. Шарапову, напомнившему слова: "Могий вместити - да вместит"
    Два ряда выводов
    Нечто из тумана "образов" и "подобий"
    Из писем о материнстве и супружестве

В.В. Розанов

В мире неясного и нерешенного

(сборник статей)

   

СОДЕРЖАНИЕ

   Предисловие к первому изданию
   Предисловие ко второму изданию
   Из загадок человеческой природы
   Иродова легенда
   Истинный "fin de siecle"
   Номинализм в христианстве
   Семья как религия
   Полемические материалы
   Брак и христианство
   Полемические материалы
   Хорошо ли знаете, "какого вы духа"?
   С.Ф. Шарапову, напомнившему слова: "Могий вместити -- да вместит"
   Два ряда выводов
   Нечто из тумана "образов" и "подобий"
   Из писем о материнстве и супружестве
   
   

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

   Собранные здесь статьи были напечатаны в 1898 и 1899 гг. в "Биржевых Ведомостях", "Гражданине", "Новом Времени", "Русском Труде" и "С.-Петербургских Ведомостях", -- и все касаются некоторых темных и неясных областей бытия и знания. Я позволил себе к ряду своих статей присоединить, под рубрикой "Полемические материалы", очень ценные мне возражения, или разъяснения, или продолжения моей мысли, сделанные в названных же журналах гг. Н. Аксаковым, Гатчинским Отшельником, И. Колышко, П. Кусковым, Мирянином, В. Петерсеном, Православным, И. Рудневым, А. У-ским и С. Шараповым, -- внимание которых к заинтересовавшей меня области пробуждает во мне чувство самой живой признательности.

Спб., 1901 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

   Дать почувствовать семью как ступень поднятия к Богу, вот простая и ясная цель собранных здесь статей. В таком виде, однако, они представили бы только коротенькое и бессильное поучение, которое скользнуло бы по душам людей, не вкоренившись в них. А мне хотелось, я ищу вкоренения. Семья -- телесна, семенна и кровна; это -- производители, без коих нет семьи. Но связуемы ли, и если "да", то каким образом связуемы кровь, семя и тело не in statu quo [без изменений (лат.)], но in statu agente [в состоянии движения (лат.)], с чистым спиритуализмом, каковым 2000 л. мы определяем ядро и полную орбиту религии? Вот трансформация темы: "семья как ступень к Богу". И в этом виде она уже переводит нас в мир глубочайших философских погружений. Но одних ли философских? Тело -- растет; рост -- это тайна; семя раскрывается в организм, из точки преображается в многообъемный дуб или многодумного человека: это все, конечно -- огромная философия, но вместе нет ли здесь уже и зачатков религии, темного начинающегося света какой-то не спиритуалистической, но однако и непременно религии? Таким образом, "чистый спиритуализм" (алгебраизм) получает себе границу в этом темном (= не ясном) свете семенно-телесно-кровного. Кровь -- не вещество, а существо, живое, бегущее, глубоко автономное, я даже думаю -- глубоко личное; тело -- не стереометрия, оно есть красота и блеск и свет; семя -- потоки духа, мириады "дыханий", душ: против этого всего напрасно было бы спорить. Таким образом, тема наша не только волнуется на границе философии и религии, но может быть она составляет центр, откуда идут дороги и в религию, и в философию. Но это еще не все: "ступень поднятия к Богу" -- под этим термином всегда мыслился только аскетический подвиг и идеал. Что такое аскезис? Мы имеем порог, ведущий в комнату; эта комната -- семья; "не переступи этот порог, не вступи в ту комнату -- и ты поднимаешься к Богу, уже этим одним, уже этим только", вот привычная для вас формула, тоже 2000-летней давности. Никто не догадывается, что тут нет двух устремлений равно свободных к избранию, но одно устремление (семья), на путь которого если ты не вступил, и притом только и единственно не вступил -- ты в относительном круге "спасения". Очевидно, что идеал семьи -- под чертою; и чистое отрицание, нуль -- только пустующий от семьи, один высится над чертою, один горит какою-то таинственною и притом совсем новою "утреннею звездою". Ясно: "звезда" наших 2000 лет не есть та же, что "звезда" пяти тысяч лет до нашей эры. "Звезды" -- разошлись, "путеводные"; небеса -- раздвинулись. Мы этого никогда не замечали; потому что мы над этим никогда не размышляли; "брали дело, как оно есть". Отсюда, из этой третьей фазы раскрытия темы: "семья как ступень к Богу" -- вытекают огромные исторические светы, падающие даже до подножия непонятых пирамид, не разгаданных сфинксов. Таким образом, тема наша волнуется не только на границах философии и религии, но и в центре истории, в точке величайших и никогда надлежаще не понятых ее изломов. Самый "излом" главнейше и содержался в захождении прежней "звезды", передвинувшейся под горизонт, в ночное небо, в мир отрицаемых идеалов, какого-то "демонизма" или "княжения мира сего": что все почти механически совершилось ("по меридиану") через поднятие над горизонтом новой звезды, другого идеала, который впрочем сам в себе ничего и не содержит кроме требования: "ту звезду -- под горизонт! в темь! в отрицание! в небытие!". Две тысячи лет повернулась ось мира, и "открылось все новое", а "старое -- все закрылось". И старая история, которую историки только рассказывают, перестала вовсе быть понимаема, сделалась непостижима! вовсе!! окончательно!!! Вот в чем вопрос, вот где тоже огромная, но уже историческая философия.
   "Все, что было (или казалось) божественно -- стало (или показалось) демонично; а что раньше казалось демонично -- представилось божественным": вот очерк перемены, которую уже, беднее, слабее и нельзя выразить. Птицы поднялись и перелетели: сидевшие влево -- направо, и стали "счастливыми", а сидевшие направо -- влево, и стали "несчастными", "несчастно знаменующими". В "Ганне или утопленнице" Гоголя есть рассказ: лунная ночь, девушки-феи играют на берегу озера; все они -- дружны, сестры, кровны и любовны. "Кто же будет ловить?" -- спрашивают играющие. -- "Я", -- вызывается одна. Игра продолжается, русалочки-дети порхают, летят. Вдруг одна вскрикнула. "Добрая русалочка", вызвавшая ловить, вдруг "выпустила когти и изловленная почувствовала боль": а оглянувшись на подругу-изловившую, заметила в прозрачном теле сестрицы темное ядро и воскликнула: "ведьма! это -- ведьма!!". У Гоголя это страшно передано: как и все у него странно и страшно; но, подводя параллель к нашей теме, не можем же мы отринуть, что "там -- бесы, а не боги", это в самом деле коренное восклицание, главный исторический клич, огласивший города и веси две тысячи лет назад и разделивший мир каким-то недоумением.
   "Святыня семьи", "несокрушимый столб -- семья", "камень во главу угла цивилизации" -- как легко и прямодушно и с восхищением прочтет это каждый! Бедные простецы, бедные мы, две наши тысячи лет! Кровь, семя, тело -- без этого нет, не началась, не открылась, не вскрылась семья: что же, значит и семя -- святыня? кровь -- святыня? тело -- святыня, не in statu quo, но in statu agente? Это уже труднее понять и принять, и, прочитав это, всякий задумается, сморщится, скажет: "дайте подумать". Но я напомню ему первые страницы учебных географических атласов: звездное небо, в двух половинах -- южное небо, северное небо; звезды -- обведены фигурами; вот -- "близнецы", там -- "лев"; еще дальше "Персей" и "медведица"; а вот -- "дева", и "козерог", и "овен". Остаток ли это астрологии, попавший в наши учебники, или это какой-то неясный намек древних... но только звезды обволочены, как кости -- телом, животными телами. Но ведь завещанный нам намек можно прочесть и "не слева направо", "против солнца", как мы читаем свои шрифты, а "справа налево", "по солнцу" (раскольнические термины), как читали свое письмо семиты: обводя звезды фигурою человекообразных и животнообразных тел, не хотели ли выразить древние, что "небеса бредят человеком", а "человек бредит небесами", и что, собственно, "обвести звезды фигурою девы" потому и можно, что уже здесь на земле знакомая нам фигура "девы, или тельца, или орла, или льва" обнимает какие-то, параллельные "тем", звезды же, и "те" и "не те". Есть сомнамбула. Она имеет вторую действительность, которую мы объективно наблюдаем: идет по крышам, карнизам, над пропастью, не обрываясь, не пугаясь. Не видит, что мы видим, и видит, чего мы не видим (у сомнамбул -- открыты глаза, и вообще они не спят в нашем смысле). Она -- в чуде, в чудной действительности: но едва она пробудится от нее -- для нее разом пропадает подмеченная объективно нами вторая действительность, и она видит только нашу первую. Но ведь кто знает, нельзя ли так думать, что и наша действительность ("первая") есть тоже только хорошо и крепко заснувший сон, от которого мы... перейдем в третью крепость сомнамбулизма со смертью, а родившись -- впали в сон от некоей действительности. Сны -- во сне, и у снов -- опять сны! Точнее -- действительность -- реальная, сомнамбулическая (ведь сомнамбула -- совершает реальные факты, т.е. находится в своей реальной же, но только не нашей действительности), и в ней -- третья степень крепости сна: как ткань своего плана и устремления, вотканная в другую ткань другого плана и другого устремления, и опять снова -- все это содержится в третьей ткани третьего устремления и третьего плана! Вот узор мира!! Если так, то возможно, что "звезды", настоящие небесные, огромные, чудовищные, и входят, да не одно, а мириадами, в "мое тело", маленькое, временное (временное и вечное), -- и обратно "руки", "спина", "главизна" моя облекает, как мясо -- кости, далекие звезды, и "медведицу", и "стрельца". При такой-то брезжущейся действительности, на вопрос:
   -- Что такое семя и кровь и тело?
   Можно получить ответ, и даже восклицание, удивление:
   -- Звезды! звездно!
   Небеса обнаруживают -- глубь! Они -- развертываются; воронка мысли -- уходит туда, и отворачивая один пласт, говорит: "вот -- небо"; идет дальше, и заворачивая в другую сторону другой пласт звезд, говорит -- "второе небо". Бывает, в пасмурную осеннюю погоду, что облака нижнего пласта несутся, близ земли, к северу, а над ними спокойно движутся к югу другие облака. То же и в "сне во сне", в "сне х-овой глубины", по направлению коего, по правде коего, по святости коего -- мы ничего не можем заключить о святости и грехе всех остальных "сновиденных действительностей". Семя есть первая действительность, ибо из точки она вырастает в колос, имеет так сказать сжатие в себе действительности как бы под молотом в миллион пудов веса: ну, оно и есть первая святость в мире реальностей, святейшее реальных облаков, звезд, солнца, луны ( = "колосья" выросшие). Но в мире полного отрицания действительности оно будет, именно как корень реализма -- последний грех; "князь мира сего", "бес", "демон". Облака двинутся в разные стороны, и Аз одного неба в слое над ним облаков переливается как Омега. "Демоны" -- вправо, "боги" влево -- это "отсюда" если смотреть; а если "оттуда": где были демоны -- суть боги, где боги -- суть демоны. Никто не оспорит, что зерно пшеницы есть благо; и мысль, и мудрость, и правда. Но о семени человека -- всякий задумается в нашем "спиритуалистическом небе"; однако в мире-то, в космосе-то, во вселенной -- уж конечно семя человека выше зерна пшеницы: и если добро и благо и мудро оно, семя человека -- свято! И притом -- не in statu quo, a in statu agente.
   Ряд статей здесь и ограничивает спиритуализм (как алгебраизм) спиритуализмом же семенно-кровно-телесным; священным небом, откуда ниспал глагол: "не убий!", вовсе не понятный в мире алгебраического спиритуализма! Св. Филипп некогда воскликнул Грозному: "о, государь! мы здесь приносим бескровную жертву, а за стенами храма сего льется кровь христианская". Символ тысячелетий! Едва свернулись "живые", "живущие" (животные) небеса, старое астрологическое небо: как кровь почувствовалась "аки вода" и льется же "аки вода"; и семя почувствовалось "как скверна" и стало искать себе скверных помещений (проституция, идея проституции, метафизический ее корень). Святой хлеб -- на стол! заплесневелая корка -- под стол: логика, из круга коей не вырвется ни смертный, ни бессмертные! Если семя есть скверна, то дом терпимости становится "во главу угла цивилизации"; смертная казнь, как наказание, и война, как хроника жизни народной -- во "главу" же "угла". Вот некоторые контуры нашей цивилизации, которые намечаются и прямо падают -- как дождь -- реально, неизбежно, из "неба спиритуализма"; а кротость, боязнь пролить кровь, священные жертвоприношения, священный тип семьи и всеобщая малограмотность, как и игрушечные войны, прерывавшие вечный мир -- суть контуры "неба кровавого", с "тельцом", "девою", "козерогом" -- у египтян, вавилонян, частью -- евреев, полузабыто -- у греков. Кровавы небеса -- мирна земля, "золотой сатурнов век" на ней; водянисты небеса, "чисты", "духовны" -- кровава земля, и гнездятся в ней Крупп, Мольтке. Да, Мольтке -- есть член "исповедания" цивилизации! Он такой же "Аз" уже 2000 лет, как кроткая Руфь есть "Аз" в дочерях Моава, внука Лота. Мы все рассматриваем это как случаи, как арабески разных цивилизаций; но это -- логика цивилизаций, последовательное и неодолимое развертывание "разных небес". Вода в небе -- кровь на земле; кровь в небе (не бойтесь -- не пролитая, не от зареза, а живая, налившая собою небеса, как молоко наливает грудь кормящей матери), и на земле -- ручьи и реки и пастбища и "древо жизни" первой невинности...
   Тему свою я могу считать уже привившеюся, уже начавшею действовать. Мысль моя, чаяния, вздохи, идеал -- пролить на землю кротость; не ту кротость, которая на языке и обманывает, а которая в сердце, слов для себя не имеет, а сказывается кротким обращением, кроткими поступками, кроткими законами; которую просто не умеет нарушить человек. Но я заговорил о принятости моей темы. "Полемические матерьялы", здесь включенные, тонут как объемом, так и значительностью своею, в той, теперь уже обширной полемике, которая захватила в себя и светскую и духовную печать. Нельзя более говорить, что тема эта более неизвестна русскому обществу, что она пробирается где-то "в темноте", крадется "около стенки". Так можно было еще говорить в 1901, 1902 году. Но теперь эти речи поздны. Пока моя тема была непонята -- она вызывала ярость к себе; такова о ней обширная критическая статья проф. А. Заозерского ("Странный ревнитель святыни семейного очага", в "Богословском Вестнике" за 1902 г., январь). Сравните ее с тоном статьи проф. П.П. Кудрявцева ("К вопросу об отношении христианства к язычеству; по поводу современных толков о браке", в "Трудах Киевской духовной академии", 1903 г., февраль) -- и вы увидите, до чего за один год изменилось отношение общества к поставленному трудному вопросу: речь проф. Кудрявцева спокойна, философична, ни в общем, ни в частностях ко мне не враждебна, и скорей даже благоприятна. Прозревается и в язычестве зачаток истины, притом не имеющей когда-либо умереть: в профессоре духовной академии -- это такой шаг вперед, о каком еще недавно нельзя было даже мечтать. Язычество ранее казалось убитым, похороненным, никогда даже основательно не существовавшим; просто -- умолкнувшею ошибкою; но теперь -- какой тон!.. "Как видно, вопрос об отношении христианства к язычеству, весьма важный в научно-теоретическом отношении, получил в наше время глубоко жизненный, практический интерес; вследствие чего всякие рассуждения по этому вопросу нельзя, кажется, причислить к категории размышлений не ко времени. Попытаемся же". И т.д. (П.П. Кудрявцев).
   Почти сильнее еще этого выражается свящ. Иоанн Филевский в статье: "Об отношении к жизни и смерти в язычестве и христианстве": "Вопрос об отношении язычества к христианству и наоборот -- вновь выдвигается, как средостение брани, на первый план в нашей текущей литературе. Лица из светских писателей (следует перечень) и из духовных (опять перечень) -- воспламененно заговорили о том, какая существенная разница между древнеязыческим и новохристианским мирами, между религиозными верованиями язычников и религиозными идеалами истинного христианства. Это -- не вопрос моды и не случайная тема, легко уловляемая любовью к литературной славе, а вопрос самой жизни современного общества. Самый характер литературного стремления к этому вопросу лучших писателей и мыслителей нашего времени и самое особое разрешение его говорить за величие этого вопроса, за огромную важность его. Много есть причин живого интереса к этой теме. С одной стороны, усиленное развитие языческих стремлений в нашем обществе, в новой политике, в искусстве, в философии, в жизни; с другой -- большое недовольство этими самыми идеалами и строгое их обличение, осуждение. Видимо, идет глубокое течение, совершается с мучительными усилиями великая перемена в судьбах современной европейской цивилизации, и наша переходная эпоха гневно обнаруживает религиозно-философскую тенденцию подвести итоги всей протекшей жизни человечества и разрешить собравшиеся на поверхности общественного самосознания религиозные сомнения, разочарования, тревоги, ожидания... Трудно разобраться в огромной массе философско-литературной работы, и работы самой упорной и самой серьезной, обнаруженной нашими писателями и "за" и "против" язычества, и "за" и "против" христианства". И т.д.
   В самом деле, впервые из споров о тончайших деталях брака, о сумме тончайших наших воззрений и тончайших наших отношений к этим деталям -- вскрывается, из глубокой могилы, подлинный метафизический корень так называемого "язычества"; и становится понятно, что именно содержалось в нем и как это содержимое потом обволоклось "мифами" ( = иносказаниями), туманом (все закрывшим от понимания историков). Пересказывая "мифы", ученые не могли не сказать: "да это -- просто вздор", "ни Зевса, ни Юноны, ни Афродиты или Марса -- так же никогда не было, как и сюжетов сказок Андерсена". Но сбоку, из иной области встал, в сущности, практический вопрос: "Ну, а как же, в конце концов, должно происходить супружеское сближение: в опьянении, весельи, как шутка, как удовольствие?" И вдруг, из вопроса этого, сквозь туманы сложнейшего этого недоумения, просунули как живые (да и точно живые!!) головы свои и древняя Артемида "вечно девственная", и Юнона -- "мать брачущихся", и Афродита -- "сама" брачущаяся, и старый Ζευζ помавающий бровями; и Веста, и нимфы, шум лесов и влага вод, как живые, одухотворенные... Ибо ответ на поставленный вопрос, практический, и не мог не быть, как следующий новый и неожиданный для нас: "Свински всегда мы это совершали, по-животному, да и хуже чем животные: ни тайны у нас, ни молчания об этом не было; съездили в оперетку, вернулись домой, и как были возбуждены, да и силы накопились -- то и соединились". Это специальное проституционное действие, пусть и совершаемое в семье, в браке: в этот момент, в эти 5 -- 6 минут, каждая супруга и всякий супруг нисходил до проститутки, до проститута -- без всякого различия. "Возбуждение, удовольствие": в этом круге вращается и проституция; и половые отношения, иначе как в этом же круге ("возбуждение, удовольствие") никогда и нигде не происходят в семье. "Умерла Афродита!" (по древним воззрениям -- плюс религиозный, "положительное", "хорошее", ибо наречено было "богом", т.е. "идеалом"): вот вопль, ответно раздавшийся при воззрении на гнусное ложе проститутки. Умер идеал, идеальное, серьезное; умер тут "дух" ( = "бог" древних): вот разгадка! И самые скромные, самые тихие, самые смиренные стали восклицать: "да дайте сюда Афродиту" ( = "идеал"); а задумывающиеся прибавили: "не все в древности было ложью: есть в ней неразрушимые религиозные части, без которых мы умерли бы".
   Но я увлекся. Вернусь к литературному развитию темы. Тот же 1903 год принес, одну за другою, брошюры: "О нравственном достоинстве девства и брака по учению Православной церкви" священника Д. Як-шича (Спб., 1903), "О разводе; речь, произнесенная в день торжественного собрания Императорского Харьковского университета 17 января 1903 г." проф. Загурским (Харьков, 1903 г.); и наконец "Слово в день зачатия св. Иоанна Предтечи. Зачатие и беременность в отношении к наследственности" протоиерея А. Ковальницкого (Варшава, 1903), -- которые с разных сторон, но уже все благоприятно, трактуют эту же тему. Нужно заметить, практические в нашей теме стороны, разные механизмы к оздоровленью семьи, вроде развода по соизволению самих супругов, или как это же соизволение в качестве достаточного основания и достаточной санкции брака -- не менее важны, чем теоретические. Доброе наше духовенство, сперва отшатнувшееся от темы, затем в следующий момент тем фундаментальнее признало ее важность, ее основательность: и именно духовные-то ряды, -- живо помнящее страницы Библии, и дадут, думаю, лучших работников на этой ниве. Светские слишком "по-светски" все чувствуют, все понимают: читайте в этой книге "полемику" Шарапова, -- и вы увидите, что в светском человеке, в противоположность духовному лицу, тема возбуждает одно бессмысленное гоготанье. С Шараповым, экономистом, публицистом -- невозможно говорить о "метафизическом корне" язычества; с П.П. Кудрявцевым, с свящ. А. Ковальницким, А. Устьинским, оказывается -- можно! Древний "Пан" (аллегория живой природы, святой природы) меньше умер в духовенстве, больше умер -- в светских (атеистических совсем) слоях.
   Вот одно, тоже из важных и неожиданных, открытий, к каким косвенно повела наша тема.
   Однажды в дождливый день, летом, верст 10 за Териоками, вышел я на берег моря; впрочем, не я один, а шла нас целая группа. Проклиная погоду, повертывали мы назад, как вдруг открылось зрелище, и рассмешившее нас, и умилившее. Прямо около воды (моря) стоял уже старый священник, в нанковом подряснике, расставив широко ноги и распустив громадный (дождевой) зонтик. Шел дождь, но он с такой любовью смотрел на гладь моря, рябившего под каплями дождя, что вовсе не замечал так смутившей нас мокроты и грязи. К вечеру мы узнали от познакомившегося с нами, на даче, священника, уже отца 20-летней дочери (т.е. очень не молодого): "это -- мой тесть. До того любит воду, что не оторвется от ее зрелища. Живет в Вятской губернии, ко мне приехал погостить -- и теперь все уходит к морю, просто -- смотрит, и ничего больше!". Вот это я и называю "пантеизмом", не литературным (пошлым), а живым, "в костях и плоти", деятельным, прекрасным, вечным. Как молода и древня была душа этого священника на седьмом десятке лет, который торопливо-торопливо стал перед лицом "θαλασσηζ"; и смотрелись они друг в друга, как любовники, как ангелы ( = добрые существа): ибо верно, что и море смотрело на него и показывало ему красоту свою, ему -- тонкому ценителю!!
   В духовенстве нашем -- неизмеримые силы. Это -- люди старой (древле, издревле уже сложившейся) культуры: а этим сказано все.
   И около старика сейчас хочется вспомнить ребенка. Года за четыре до этого, в подобную же дождливую погоду -- помню я, каждое утро взор мой останавливался на своей 3-х летней старшей дочке: дождь идет, а она "пережидает" его под сосенкой, и тоже под сосенкой-ребенком (маленькой): "Что же ты ждешь под дождем? иди сюда" (на балкон, к чаю). -- "А я, папа, бабку" ( = гриб), т.е. пойду искать.
   Все -- пантеизм, "везде -- боги", в скромном и малом, в непритязательном и тихом признании, что "Бог везде живет", "везде -- Сый": что все благо и свято, куда ни обратишь взор.
   Читатель видит, что в таком язычестве ничего нет пугающего; и между тем оно более живо, а до известной степени и более грозно, чем какое пробовали реабилитировать люди "Возрождения", откапывающие из земли мраморных Аполлонов и Венер. То было почти литературной шуткой; теперь оно "в самом деле", "воочию", как приведенный Вий у Гоголя: сам железный, и повисла земля на пальцах. В этом добром, мягком, благодушном виде язычество готово к каким угодно спорам. Слияние с язычеством безнравственного (жестокого и развратного) было одною из самых бесчеловечных ошибок Renaissance'a, совершенно повторявшего клеветы II -- III -- IV веков нашей эры. Будьте уверены, вслед злого человечество никогда не пойдет; тут встречается такое первоначальное нашей природы, против которого было бы напрасным усилием бороться. Поэтому начать "с попытками возродить язычество" сливать "оправдание дурного в себе" -- значит, приобретая себе весьма дурную репутацию, в то же время вколачивать осиновый кол и в могилу язычества. Так поступали полемисты II -- III века: и их имели несчастие безумно повторить "гуманисты" XIV -- XV в. "Они безнравственны были: потому что были язычники", -- говорили первые; "мы безнравственны потому, что в нас возрождается язычество". Все это далеко от кроткой Весты, от тихих Лар; от Катона и Порции, соединивших дружественно руки -- изваяние коих, как символ, ставилось на могилах доблестных супругов.
   Далеко это от "плача Ярославны" в "Слове о полку Игореве"; от 20-летнего ожидания Пенелопою мужа своего; от поисков, в лесу, в страхе, среди опасностей, благородною Дамаянти легкомысленного и несчастного своего мужа. Вот жемчужины язычества; а пороки людей XIV -- XV вв. были только пороки (скрываемые) мрачного средневековья, вдруг заговорившие вслух.
   Нет прекрасного "без Бога". А язычество, от Индии, Ирана, до Рима, галлов, славян, несомненно было во многом прекрасно, в некотором и иногда -- исключительно прекрасно {В пространных статьях своих: "Идея царства Божия" протоиерей П.Я. Светлов так говорит об язычестве: "Итак, язычники включаются в состав царства Божия, ибо ищущие царства Божия иногда даже предваряют самих сынов царствия. Таково решение вопроса на основании слова Божия; а что говорит нам действительность? Она говорит нам, что язычники со своей стороны, в меру сил своих, служили и работали для царства Божия. Греция, напр., завещала последующему времени образованность, философию, которая дала готовые рамки для христианского просвещения; самый же язык греческий послужил гибким орудием для выражения высоких христианских идей. Римляне, стремившиеся только к расширению своей территории, невольно служили царству Божию: политическим объединением мира под своею властью они проложили пути к быстрому, беспрепятственному распространению Евангелия по всему миру и нравственному объединению людей. Нельзя отрицать и того, что римляне завещали последующему времени основу земной гражданственности, справедливости или так называемого государственного права, лежащего в основе европейского права. Таким образом язычники не были вне царства Божия: насколько могли, они ощупью, так сказать, шли к Богу; искание Бога, правды было высшей целью до-христианской эпохи. Все подобные мысли заключаются в речи ап. Павла перед собранием афинян в ареопаге, этом культурном центре древнего мира (Деян. XVII, 22 -- 31). В этой речи ап. Павел признает прежде всего за афинянами большую религиозность, которая видна из того, что улицы этого города усеяны множеством храмов: заявляет, что и они чтут того же самого Бога, какого проповедует он, но только для них этот Бог является неведомым; и далее: "От одной крови Он произвел весь род человеческий, для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию, дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли; хотя Он и недалеко от каждого из нас; ибо мы Им живем, и движемся, и существуем, как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: "мы Его и род" (Деян. XVII, 26 -- 28). Очевидно, что по смыслу этих слов и язычество включается в состав царства Божия. Язычество не есть царство сатаны, оно живет в том же царстве Бога, который действует всюду!" Так пишет православный русский священник и в лучшем нашем богословском журнале. Как должен устыдиться, прочтя эти слова, г. М. Меньшиков, который, на минуту прикинувшись Аскоченским, в распространеннейшей газете русской кричал, указывая на благороднейшего священника А.П. У-ского (коего письма в этой книге напечатаны), высказавшего на язычество этот же самый взгляд, что де это "поп-декадент", "сумасшедший", "преступник", который не может стоять у алтаря той церкви, в которой он, Меньшиков, Богу молится. И пришлось употребить величайшие усилия целой группе людей, чтобы этого доброго и умного священника "не убрали" по крикам либерального публициста и "гуманиста". Между тем взгляд о. У-ского, как и о. П.Я. Светлова, есть только Взгляд образованного человека.}.
   Сверх указанных статей, относящихся к нашей теме, мы должны назвать: "О христианском браке. По поводу современных толков в печати о браке и безбрачии" г. Л.И. ("Богословский вестник", 1900 г.), "Вопрос о браке в светской печати" А. Полозова ("Вера и церковь", 1899 г.. декабрь), "О вопросах, связанных с христианским браком" проф. Бронзова; иеромонаха о. Михаила: "О задачах церковного права. Вступительная лекция по церковному праву в С.-Петербургской Духовной академии" ("Христианское чтение", 1901 г.), "Психология таинств. О браке" (в "Миссионерском обозрении"), "В поисках Лика Христова" (там же) и пр.; "Письма о русском богословии" П. Никольского (в "Православном Путеводителе", в трех книжках за 1903 г.), "К вопросу о браке и безбрачии" А. Брянцева ("Вера и церковь", 1903 г.), "Отношение Ветхого Завета к браку и девству" А. Переверзева ("Христианское чтение", 1903 г.), "О сущности христианского брака" проф. Барсова ("Христианское чтение", 1903 г.). -- Но все эти труды представляют собою лишь некоторое шевеление мысли, довольно тусклое и вялое, и они не сообщили бы теме общерусского, национального и государственного интереса, если бы не "принял к сердцу" эту же тему "огонь нашего времени", Д.С. Мережковский, в громадном двутомном труде, к тому же имевшем быстрый и влиятельный успех (вышло уже три издания, менее чем в три года): "Гр. Л. Толстой и Достоевский. Жизнь