# Русский священник на войне

Василий Васильевич Розанов

## В.В. Розанов


## Русский священник на войне

Религиозная сторона имеет огромное значение в воспитании русского воинства, в развитии крепкого и могучего духа русской армии.


"Служение священника на войне"


Война -- суд Божий.


"К рекрутскому набору".

Свящ. Г.И. Шавельского


Толстой, сойдя с почвы исторического православия, дал какое-то напудренное, накрахмаленное христианство, чтобы оно нигде не нажало на своего "почитателя", нигде не оцарапнуло, чтобы людям "носить его" было сладко и мягко, и все существование людей превратилось под действием этого религиозного крахмала в трясущуюся кисельную массу, где-нибудь с молоком поблизости. Это характерно аристократическое и дворянское представление о религии находится в полной противоположности с историческим. История -- это великая работа. Часто -- вдохновение, иногда -- гений; но постоянно-то именно работа и работа, труд и труд, терпение и терпение. По этому трудовому характеру своему история и религию себе выработала трудовую; выработала ее как помощницу в работе, как друга забот своих, как друга скорбей своих. Она вовсе не надеется на "кисель и молоко" и не думает, что когда-нибудь вообще "скорби пройдут". Если бы и прошли моральные и политические, то, прежде всего, останется та истина, что "всякий человек рождается в скорби" и что прежде, нежели увидеть новорожденное дитя, всякой матери -- аристократке, дворянке, княгине, царице, суфражистке и какой-нибудь изучавшей минералы и дифференциалы деве -- придется два-три, а то пять-шесть часов промучиться в кровати со всей той невероятной болью, какую испытывает баба в деревне. Поэтому, чем придумывать, "как бы прожить вовсе без скорбей" и изобретать для этого "бесскорбную религию" (толстовство), гораздо практичнее и мудрее заготовить в себе сил для перенесения скорбей, а самую религию приспособить тоже к встрече скорбей, к встрече болей, нужд, бедности, болезни, наконец, -- к встрече порока и преступления. Вот христианство, ко всему этому исторически приспособленное, -- христианство царей, воинов, судей "и всей палаты", как говорится на ектений, -- и есть "церковь". "Церковь" не есть "восстановление ада", как написал Толстой в своей известной брошюре "Разрушение и восстановление ада", по коей выходит, что будто бы Христос "ад разрушил", а Церковь "ад восстановила"; совсем -- другое... Уж если взять тему Толстого и согласиться с тем, что христианство "И. Христа" и христианство "Церкви" не одно и то же, то эту тему, согласясь с главным тезисом Толстого о несходстве двух христианств, пришлось бы выразить так: Церковь свела евангельское учение с неба на землю; она сделала Евангелие приложимым, применимым к земле, -- и именно приложила и применила его в избах, в дворцах, в казарме, у вельможи, у богача, у царя, не ломая всех этих состояний, не испепеляя земли и несчастных скорбных людей, которым "до Царствия Небесного" все-таки надо как-то "жить на земле", жить каждому свои 60-70 лет. Вот ее дела -- раздробления, размельчения; причем она нигде, решительно нигде, не "изменяла евангельскому духу" (мысль у Толстого в "Восстановлении ада"), но сколько возможно его сберегала, предоставляя каждому, предоставляя и царям "отречься от всего", "оставить все", но никого к этому не принуждая грубо и крикливо ("выкрики" Толстого), а оставляя всякому свободу следовать и -- не следовать, брать "часть", когда невозможно взять "всего", и с этою "частью" также надеяться спасения, да и воистину также спасаясь... Что это частичное исполнение вполне совпадает с мыслью Христа, видно из коренных образов, осветивших все Его учение: о блудном сыне, о мытаре и фарисее, -- видно из прощения Его блудницы, видно из обещания Царства Небесного доброму разбойнику. Церковь даже еще недостаточно разработала это "широкое устье невода" для забирания всего в себя, всех грешников, всех "последних", -- и, напр., дивный образ блудницы, помазующей ноги Спасителя перед смертью, который есть уже сам по себе картина и великолепие, образ и умиление, она не разработала в определенный ритуал, в определенную церемонию, наподобие, напр., "омовения ног священникам", через каковую (т.е. не существующую пока) церемонию бедные мерзнущие по тротуарам ночные девицы тоже входили бы в нашу теплую церковь, обласкивались служащим клиром, усестрялись бы и удружались бы всем остальным верующим. Таким образом, Толстому следовало бы говорить вот об этом еще большем расширении "улова Христова", еще о большем введении и распространении христианства в "мелочи жизни", к "кой-каким людишкам", к "последним остаточкам" их: а он заговорил, что "исполнили закон Христов" только вегетарианцы, трезвенники и переменяющие белье по крайней мере раз в неделю.

Земля -- земля и есть: "на трех китах" стоит; со "всячинкой"; с "требухой". -- "Ты спаси вот этакую, а не то, чтобы воображаемую кисельную планету, каковой -- просто нет".

Церковь и взяла вот эту необъятную работу в руки; она была -работником; а Толстой -- барином.

"Рабочая" Церковь пошла и на войну. Война -- есть. И не метафизируя, как метафизик в яме, "какое вервие есть война", она пошла, т.е. священники церкви пошли, с солдатами. Солдат несет ранец, а священник -- крест. Солдат оражается; а священник "молится за него и победу его, просветляет его, вдохновляет русского воина", как говорит священник, ныне протопресвитер армии и флота, Г.И. Шавельский.

Проработав всю русско-японскую войну в диких и незнаемых полях Маньчжурии, утешая раненых что-то в 13 или 14 битвах (мелькнуло где-то при чтении книжки), он так осязательно и убедительно узнал абсолютную нужду религии в походе и в сражении, что "соприсутствие церкви на войне" для него не есть ни вопрос, ни колебание. Да вот -- страничка. В октябре 1904 года, перед боем при Шахэ и вслед за ним, вследствие непрестанных передвижений полка, рассказчику-священнику не пришлось совершать некоторое время праздничных и воскресных служб; сперва было невозможно, а затем, как автор чистосердечно рассказывает, присоединился и грех -- он просто заленился; раз -- нельзя, два -- нельзя, в третий только почти нельзя, а при старательности и настойчивости и можно бы: но уже он отвык от регулярности и не настаивал на службе. Дело, что называется, засорилось. "Не без влияния этой привычки, я и 24-го не стал служить, воспользовавшись тем предлогом, что полк еще не устроился (около деревни Хуанынаня) и утром несколько рот ушли на работу. Вместо того, чтобы служить, я отправился по какому-то делу в главную квартиру командующего армией, стоявшую в самой деревне Хуаньшань. Когда я подходил к деревне, до меня с другой стороны деревни донеслись звуки Херувимской песни: на горке, около деревни, служили литургию. Трудно словами передать, что я перечувствовал в это время! Вспомнилась мне и родина, и моя родная там церковь, в которой я служил. На душе приятно-приятно разлились звуки священной песни; мысль оторвалась от всего окружающего и унеслась в другой, чистый мир. Я остановился и долго слушал, находя в простых, незатейливых мелодиях "Верую" и "Милость мира" и т.д. все новые и новые оттенки высокого чувства; новые и новые мысли навевались звуками: в словах богослужебных песней, которые я ранее слушал и сам воспевал тысячи раз, теперь мне открылись совершенно новые глубины богословской мысли и религиозного чувства: теперь они какой-то особой теплотой согрели мою душу. Кончилась служба... Смолкли звуки... Я пришел в себя. Точно молотом ударило меня по голове: "Что я делал? Как мог я оставить службу? Ведь и на многих других богослужение может произвести такое же действие, какое произвело на меня. И многие другие также могут обновиться от него душой и телом". И он передает, что, вернувшись в полк, точно виновный, глядел в глаза солдат и офицеров, беспризорно ходивших туда и сюда.

В чем же секрет? Что это за действие? Без священника и церковных служб, с детства привычных русскому на родине, солдаты и офицеры и воинство теряются, расстраиваются. Священник воистину "пасет" воинов, и "пасет" их на войне еще более, чем в мирное время и у себя дома. Как? Почему? Да "у себя дома" солдат и пасется вот этим "дома", пасется -всем, пасется -- видом города, пасется -- прохожими обывателями, пасется -- правительственными учреждениями. Но в Манчжурии?! Среди чудовищных плоских лиц с маленькими носиками? Раскосых глаз, непонятного дикого говора? Неизреченных их "сопок" (что такое?!!) и неизреченного "гаоляна", который ни -- трава, ни -- дерево, ни -- куст, а черт знает что такое... Русский человек потерян, обескуражен, не чувствует почвы под ногами, не знает, "куда" он и "зачем" попал...

И вдруг наша привычная, тульская, рязанская литургия. "Господи помилуй" и "рцы", "рцем" и прочие непонятности, как 20 лет слушало ухо.

Вдруг родина вся воскресает перед солдатом; нет, -- она вся собирается вокруг солдата, и он в детском воображении видит опять колокола, деревенский звон своего села, видит точно своего же сельского батюшку, ибо и этот "военный батюшка" в такие же точь-в-точь ризы одет и такие же точь-в-точь слова речет. И слова те -- большие, важные, торжественные, главные на Руси... Речет по большой книге большим голосом... И так твердо, будто, кроме Руси, и ничего нет, будто протодиакону "стоять до скончания мира на солее".

Солдат вдруг -- утверждается.

Среди колебания, битв, сражений, сомнительного -- утверждается.

Война по сути своей -- сомнение. И "Господи помилуй" певчих, такое несумнительное, как "всегда в Рязани", выносит его -- в победу.

"Солдат на литургии" есть уже потенциально победитель: но не пьяный и опьяневший в диком натиске битвы, а победитель -- спокойный, твердый, достойный "гражданин в победе", пришедший, например, в дикую Монголию, чтобы и ее привести к благообразию "Господи помилуй", или пришедший в Турцию, "дабы едиными устами все хвалили Господа", и вообще пришедший куда бы то ни было, чтобы "утвердить Русь".

Утверждение -- вот великий смысл литургии на войне, священника в полку: священник-то и есть главное лицо в воинстве, -- все это воинство связывающее в единство и организм высоким смыслом, высокой мыслью, страшно торжественною. Видом своим, без всяких личных и преходящих слов, он объясняет солдату, за что тот борется, откуда он пришел, для чего он умрет. И солдат, умирая, -- умрет с великим сознанием мысли своей, вот в этого солдата вложенной, не как несчастное безымянное "пушечное мясо", а как "воин Христов" на страже "христианского царства". Не сменяющиеся полководцы, не убиваемые офицеры, а вот этот неубиваемый и вечно "все тот же" служитель алтаря перед глазами и есть невещественное знамя, объясняющее солдату всю войну, весь смысл его страдания, наконец, всю далекую тысячелетнюю историю перед ним.

Без священника солдат -- потерянный.

Со священником -- нашедший себя.

Вот -- и все. И -- никаких разговоров.


* * *


В прекрасной книжке "Служение священника на войне. Из наблюдений участника русско-японской войны", только что отпечатанной, протопресвитер Г.И. Шавельский подает множество практических советов молодому и неопытному священнику, каковым был он сам, отправляясь на Восток в 1904 году, касательно нужного для священника в походе и во время битв. Он как бы "собирает в путь" священника, указывая, что ему с собою брать, чего в особенности на театре (как-то дико выговаривать "театр" в отношении войны) войны он не найдет и без чего обойтись ему будет невозможно. Тут и одежда, белье; тут -- непременно обильное заготовление заранее "запасных даров" для причащения, каковые готовить на месте войны невозможно или очень трудно. В особенности меня в книжке заняли страницы, посвященные деятельности священника вне битв, вне совершения треб над умирающими и ранеными. Нам представляется дело священника на войне именно как сплошное требоисправление, напутствие умирающих; что-то сухослужебное, механическое и формальное если не по существу, каковым, конечно, не может быть исповедание раненого воина, то по времени этого "исповедания", которое ограничено часами и немногими днями после всякого сражения. Впервые из книжки отца Шавельского я узнаю, что труд священника в армии совершенно непрерывен и в высшей степени благотворен. Мы, которые знаем о войне "по телеграммам", естественно, думаем, что в армии ничего не происходит, пока "телеграмм нет". Между тем сердце солдата постоянно копошится около завтрашнего дня, около следующей недели, и он ходит перед смертью не в канун битвы, а целый год, два года. Это страшное напряжение души. "Постоянные опасности, близость смерти переносят мысль воина к вопросам вечности; душа воина на войне жаждет молитвы, чутко прислушивается к слову о вечном, просится к Богу. А отсутствие повседневных забот, развлечений, однообразие жизни только побуждают воина в это время тянуться к церкви и богослужению. Тут и слабоверующие, и неверующие притекают к ней". К удивлению, узнаем, что множество воинских частей, около половины всего, не имели вовсе своих священников: 1) почти все артиллерийские бригады, 2) войска пограничной стражи, 3) казачьи полки, 4) саперные и железнодорожные батальоны, 5) все дивизионные обозы (автор говорит: "и лазареты", но это представляется чем-то невероятным и несбыточным?!), 6) телеграфные роты, 7) понтонные батальоны, "словом, добрая половина действующей армии не имела своих священников" (стр. 17-18). Из них только артиллеристы, располагаясь вблизи пехотных полков, где священник и богослужение постоянно есть, были удовлетворяемы в религиозных нуждах, приходя в полк к богослужению; прочие же, находясь вдали от полков и средоточия их, были, так сказать, оголены от религии. В особенности "положение казачьих частей, всегда находившихся или впереди армии, или на далеких флангах, было ужасно: чины умирали без напутствия, погребались без священнического благословения; по месяцам не видели священника и не слышали богослужения. В дивизионные обозы заглядывал только нарочито командированный священник, но о таких командировках догадывались редко" (стр. 18). Иногда даже целые отряды не имели своего священника, и тогда "из своих средств" солдаты и офицеры нанимали "какого случится священника" и почти "якобы священника". Так было с наймом "какого-то безграмотного иеромонаха Иосифа, в отряде полковника Мадритова, на крайнем левом фланге". Как "безграмотный", едва ли вероятно, чтобы он был посвящен в священники; но зато и жалованье, ему выговоренное, почти не платили; потом "штабы долго разбирали это дело", рассказывает автор-священник, ныне протопресвитер (примечание на стр. 19). Явно, все это дело было плохо устроено; и, может быть, этим частью объясняется, что так хорошо была организована пропаганда и рассыпание "прокламаций" в армии на Востоке нашею всюду шныряющею социал-демократией, ищущей "покорить под нози" своих еврейских вождей "врага и супостата", т.е. русский беспризорный люд.

В русско-японскую войну битвы происходили на больших расстояниях времени. И вот как говорит об этом времени о. Г. Шавельский: "Идет бой -- люди изнемогают от труда, напряжения сил и лишений. Настает затишье -- люди не знают, куда девать время. Дела, занятий мало, а здоровых развлечений нет. На родине мирное время можно скоротать книжкой, газетой; но на войне ничего этого нет". На этой-то пустоте и ждут воина расслабляющие, убивающие пороки. "Безделье и отсутствие добрых развлечений -- самые страшные враги человека, перед которыми и сильные сдаются. Война страшна этой стороной своей... Слабовольные и неосторожные гибнут в затишье от того врага, который не переставая бродит по русской земле, -- от гибельного вина. Другие ищут развлечения в картежной игре, принося этому Молоху в жертву и свое, и своих семейств благополучие, а иногда и жизнь свою. И вино, и картежная игра немало унесли жертв в минувшую войну. Бороться с тем и другим злом ох как трудно -- так как тут приходится бороться не с пороками только, а с обстановкой, с бездельем, напряженностью нервов, и все же священники бороться обязаны". Около офицера, перед этими пороками, священник стеснен в совете страхом задеть самолюбие; и все, что прот. Шавельский может посоветовать, это подходить к офицеру, с дружбою, с тайным советом, а в минуту уныния успокоить и поддержать нервы. "Не поборая зла, на что невозможно рассчитывать, священник может здесь ослабить зло". Конечно, священник может здесь дать тот совет, какой обычно дают офицерам товарищи-офицеры; а ведь большая разница, есть ли в компании "развлекающихся" офицеров хотя бы один рассудительный или ни одного рассудительного. Если "ни одного", то компания очень может вся "закружиться" и дойти Бог знает до чего; если же хоть всего "один" офицер рассудительный и трезвый, то от больших бед он один может спасти компанию. Сколько мне приходилось знавать (в провинции) полковых священников, они -- в большой и светлой дружбе с офицерством, увы, за зеленым столом. Но что же тут поделаешь. Игра, конечно, "по маленькой", и, ей-ей, партнер-священник от больших бед может уберечь зарывающегося офицера-партнера. Я не оспариваю, что священнику "играть" грех; но по очень маленькой -- все играют, прикрыв ставни в священнических квартирах; что уж греха таить... Но священники сдержанны в игре, да и вообще имеют меньше страстей и азарта, чем офицеры. И "в быту" вообще они могут поправить и даже предупредить маленьким грешком большой грех. Едва ли это они могут сделать, устраняясь вовсе от "компании" офицерской.

Гораздо успешнее, по понятным причинам, деятельность священника между солдат. "По опыту скажу, -- пишет прот. Г. Шавельский, -- никто не может так поддержать, ободрить, наставить и направить на войне нашего солдата, как это может сделать священник" (стр. 22). В противоположность мирной России, в противоположность "у себя дома", -- на войне священник постоянно среди солдат, и стоит ему, отойдя от своей палатки, заговорить на ходу с солдатом, как сейчас подойдут другие солдаты и слушают. Жатва -готова, почва всегда голодна и жадно поглощает всякую каплю поучения. "Учи, поддерживай веру и бодрость духа, верность долгу, царю и родине, разбирай все вопросы, какие выдвинула полковая жизнь и боевое время, подготовляй свою часть к бою, к победе, чтобы бой встретила она без страха".

Пособником священника здесь могла бы быть книжка: дело это опять было совершенно пренебрежено в минувшую войну; и только присылка маленьких библиотечек из Петербурга, распорядительностью известного о. Ф. Орнатского, председателя "Общества распространения религиозно-нравственного просвещения в духе православия", восполнила этот недостаток. Всех таких библиотек было выслано 20, по 10 р. за библиотеку, и каждая библиотечка состояла из 173 названий книг и брошюр религиозно-нравственного и патриотическо-исторического содержания. "Перед войной, -- говорит автор, -- о книжке забыли. В списке вещей, какими должна быть снабжена воинская часть, даже такая крупная, как полк, о библиотеке нет помину. Библиотеками и не запасались ни части, ни священники, отправлявшиеся на войну. Предполагалось, что библиотека будет лишним грузом, стесняющим передвижение части, у которой все должно быть взвешено и размерено. О библиотеке вспомнили на войне, когда люди в промежутки между боями томились от скуки и безделья и с жадностью голодного набрасывались на каждую печатную строку"... Автор настаивает, что обоз, везущий несколько тысяч пудов полковых вещей, не вправе отказаться от 2-3 пудов книжек, и библиотечками должны быть снабжены в будущем все воинские части.

Самая незначительная материальная помощь священника солдату, ласковое его слово или слово строгое, если солдат обидел местного жителя, -- все делается моментально и широко известно по армии, говорит автор, хотя бы и было сделано укромно или втайне. Армия, по тесноте единения и обилия в ней движения, сама есть говорящая газета, живая почта и моментальный телеграф. И если у священника есть положительные добрые качества, если он сколько-нибудь активен, он быстро получает любовь, влияние и авторитет. Здесь, на войне, все воспринимается, как воспринимаются с особенною силою лекарственные травы in statu nascendi [в состоянии зарождения (лат.)], т.е. в момент цветения. Все -- в работе, в напряжении: и душа хватает всякое услышанное слово и всякий увиденный поступок с невероятною жадностью. Вот отчего здесь так легко рождается -- подвиг и паника, смерть за отечество и бунт, моментальная дезорганизация и величайшая дисциплина. И священник должен пользоваться этою раскаленною атмосферою "войска в движении".

Книжки о. Шавельского -- как эта, так и еще другая -- "К рекрутскому набору", написаны очень кстати, написаны очень хорошо; а всюду рассеянные в них практические указания, без сомнения, будут приняты во внимание и помогут устранению кое-каких вопиющих недочетов в деле организации церковного духа армии.

Впервые опубликовано: Новое время. 1913. 22 янв. No 13242.