# Дункан и ее танцы

Василий Васильевич Розанов

## В.В. Розанов


## Дункан и ее танцы


(14 января 1913 г. в Малом театре)


"Бог сотворил человека для труда", -- сказала Библия.

-- И для танца, -- вкрадчиво заметила Греция. И, подняв руки в воздух и обнажив бедра ног, спросила:

-- Для чего же они так устроены, с этими утолщениями, с этими сбегающими линиями и с другими взбегающими линиями?..

-- Вот, смотрите...

И понеслась в вихре легкой пляски, с развевающимися позади концами тканей, с другими концами, обвивающимися у бедер... Руки то поднимались, то опускались. Голова наклонялась, поворачивалась, откидывалась немного назад. И все время на губах блуждала счастливая улыбка.

"Улыбки не создал Бог", -- заметила строгая Библия.

-- Улыбку я добавила от себя, -- ответила Греция. -- Она выросла "из всего". И просто -- она есть оттого, что я счастлива...

"Человек был счастлив до падения, -- ответила угрюмо Библия. -- После падения..."

-- Я вспомнила то, что было до падения. И улыбнулась. Вспоминать не запретил Бог.

"Бог не запретил вспоминать рая", -- согласилась Библия. И умолкла.

Греция же все развивала танец. Она подчинила все танцу, и мало-помалу вывела все позы человеческие, все положения человеческого тела -- из танца. Из танца, -- и из воспоминания невинного состояния человека до грехопадения.

И боги и люди сказали: "Хорошо".


* * *


Вполне удивительно, что возрождение греческого танца произошло только теперь, -- что это первой пришло на ум Дункан. Каким образом этого не произошло в особенности в эпоху Возрождения, в XV веке, -- особенно удивительно. Может быть, оттого, что тогда еще не были найдены "мелочи искусства" -- вазы, камеи, монеты, по которым танец античный восстанавливается вполне, до малейшего сгиба тела, до малейшей вариации в положении кисти руки. В XV и ближайших веках были найдены одни статуи, но в них танца вовсе нет, античной жизни вообще -- вовсе нет. А потом пришла молитвенная Реформация, а еще потом -- Революция; наступили такие хлопоты, что было вообще "не до того". Но раньше ли, позже ли античный танец вообще должен был восстановиться.

Кто знает вообще "мелочи античного искусства", -- знает, что можно час рассматривать какую-нибудь монету, и именно рассматривать смысл ее; а конкретно -- рассматривать и восторгаться и замирать над положением на нем человеческого тела. Можно объяснить себе эту грацию только из невинности человека, так как грациознее невинности ничего нет. Вот это: "нога сознает себя невинной", "живот был без греха", "перси не испытывали блудливости", "шея рабски не сгибалась", и через голову "не проползала каинская мысль" -- это и сотворило, это и совершило удивительнейшие телоположения античного мира, сидячие, лежачие, полулежачие, -- в походке, в беге, в танце... В длинном зале Эрмитажа, при входе в него, на стенах нарисованы бесчисленные из этих поз: нельзя оторваться от их благородства.

Но благородство -- это невинность. Благородство есть наружность того, чего внутреннюю сторону мы называем невинностью.


* * *


Когда-нибудь Дункан, бродя по залам Британского музея, да и где бы то ни было по залам античного искусства, задалась естественным вопросом: "Почему эти моменты, раскиданные на вазах, камеях, монетах, не слить в одно, при каковом слиянии естественно они перейдут в движение, и это движение будет танцем?!" Так произошли танцы Дункан. Два часа имея ее перед собою в непрерывном движении, по-видимому совершенно свободном и подчиненном лишь воображению, я ни на секунду не видел ни одного положения кисти руки, всей руки, корпуса, бедра, всего тела в сгибании, в распрямлении, -- наконец тела, лежащего на полу и как бы брошенного на пол (поза отчаяния), которого хорошо не знал бы по монетам, не помнил бы из монет. Таким образом, я могу свидетельствовать на основании некоторого изучения, что Дункан не дает ничего от себя; а, с другой стороны, что положенный ею в основу танцев археологический материал -- огромен.


* * *


К этому она прибавила только натуру, должно быть имеющую что-то общее с греками. Уже то, что все тело "до такой степени ей понравилось" и что она положила долгие, без сомнения, годы на воспроизведение всего в собственном теле, конечно, -- перед зеркалом, но (несомненно!) -- и по вдохновению, по внутреннему чувству, по внутреннему порыву, -- это говорит за глубокое и страстное влюбление танцовщицы в античный мир. Несомненно! Надо было прыснуть веселостью из себя, -- веселостью, чистотою и невинностью, -- чтобы нет-нет и без всякого зеркала, вовсе не утилитарно и не "для карьеры", понестись в этом танце нимфы. "Будем немножко нимфами", "будем украдкой нимфами" -- вот святое движение души современной грешной танцовщицы, которое вдруг выкинуло на сцену европейских театров греческий танец.


* * *


Что же она дает?

Знающий человек (ее личный знакомый) сообщил мне:

-- Ей уже 43 года.

-- Это все равно, -- ответил я.

-- У нее ступня ноги не хороша.

-- Все равно.

-- Ноги не пропорциональны туловищу: туловище -- длиннее, чем нужно для целой фигуры, а ноги короче, чем требует этот общий рост.

-- Ах, неужели вы думаете, что в Греции все были с пропорциональными ногами и что танцовали только до тех лет возраста, когда барышни нравятся в Петербурге? Все это петербургские суждения и мужские суждения, тогда как Дункан показывает Грецию, и она показывает ее вовсе не Петербургу, а только позволяет видеть между прочим и Петербургу. Неужели может быть возраст у человека, когда он глядит на бегущую по полю Диану, неужели Диана для смотрящего -- женщина, а не богиня; и кто же у богинь спрашивает, "сколько им лет"? Вечно тот же возраст, вечные 17 лет. Ведь у Дункан не выросла борода, а возраст ее и теперь 17 лет, потому что она бежит по полю с резвостью 17-ти лет, с грацией 17-ти лет, со всеми движениями и улыбкою 17-летнего блаженства и возраста. "Блаженство" -- вот суть богов; греки так и звали их -- "блаженные боги", "oι μακαρες θεoι". А Дункан именно блаженно танцует, и лицо ее полно оступенелого восторга, точно она замерла во внутреннем видении светлых богов того мира. Все сделала ее любовь к этому миру; все сделала сила ее воображения, заставляющая ее совершенно забывать в часы танца о сущем нашем мире. Эта мощь воображения и сделала все. Танцы ее, все ее позы -- в точности античны, об этом мне говорят мои изучения подлинников и свежая память их. А в этих позах, жестах, движениях -- и лежит все. Личная ее красота или некрасивость не имеют никакого значения при этом. Она действительно открыла до сих пор не открытую область древнего искусства; мы знали его в неподвижном, как неподвижны все храмы и статуи, неподвижен и рисунок на каждой порознь вазе и камее. Она, соединив секунды в час, воспроизвела, воссоздала движение античного мире в прекраснейшем виде его -- в движущемся древнем человеке. Это достойно быть увенчанным академиями. Но это -- ученая и археологически-эстетическая сторона. Дункан дала кой-что больше. В самой себе она почувствовала этот брызг весеннего дождя, первые чистые капли его в мае месяце, ощутив которые человек говорит:

-- Выбежим в поле! Долой душные квартиры! В поле! В лес! В природу!..

И все молодеет. Весь Петербург молодеет в мае. Весь Петербург помолодел сегодня, отказываясь расходиться и крича:

-- Еще!

-- Еще!

И она еще выходила. Еще улыбалась. Еще танцовала. И она была счастлива с нами, а мы были счастливы с нею. И если вспомнить, что это было в январе, -- во всяческом январе, и физическом и духовном, во время Турецко-Болгарской войны и когда еще не собралась Дума, а телеграммы запоздали, -- то как ее не поблагодарить за этот обрывок Олимпа в Малом театре.


1913 г.


Впервые опубликовано: "Новое время". 1913. 16 января. No 13236.