# О чем наши споры?

Василий Васильевич Розанов

Розанов В. В. Собрание сочинений. Юдаизм. -- Статьи и очерки 1898--1901 гг.

М.: Республика; СПб.: Росток, 2009.


## О ЧЕМ НАШИ СПОРЫ?


Иногда кажется невольно, что значительная часть порою вспыхивающей печатной полемики вызывается не расхождением органов печати во мнениях по какому-нибудь жгучему и неясному вопросу, а отсутствием таких вопросов сколько-нибудь сносной новизны. Полемика эта искусственна; люди искусственно ищут друг у друга обмолвки, неудачного выражения; наконец, они начинают "читать в сердцах" друг друга, чтобы, выловив какой-нибудь промах или предполагаемую дурную мысль, броситься на этот промах и эту мысль, в сущности, с холодным сердцем и равнодушием как к предмету нападения, так и к исходу его. От этого большинство полемических стычек бывают коротки, личны, случайны, и они моментально забылись бы спорщиками, если бы на горизонте жизни, практической или теоретической, появилась тема сколько-нибудь сносной новизны и интереса. Но тем нет; напор мысли существует, и он разражается какими-то мутными и холодными всплесками, мучительными усилиями сказать что-нибудь, когда, в сущности, не о чем говорить.

Достаточно только не увлекаться и не впадать в крайности по какому-нибудь вопросу, чтобы, в сущности, привести к соглашению с собою самого, казалось бы, принципиального противника. Противник -- против земства. Вы думаете, это серьезно? Нет, вам, стороннику земства, нужно сказать, что вы не только за земство, но что вы видите и хотите в земстве крамолы, что земство вам представляется и вами желается, как первая стадия либеральной конституции и либерального парламента и вот уже тогда "принципиальный" противник земства будет в самом деле "против земства"! Но оказывается, что вы любите земство и уважаете земство, как самостоятельность русского человека, который довольно играл в карты и наконец нужно ему подумать и позаботиться о себе и упорядочении всех дел своих. И вот противник ваш говорит: "Да, и я истомился спячкою русского человека, и не только каждую неделю, но почти каждый день в публицистике, в романах, стихами и прозою говорю, до чего мы обросли мохом и как нам нужно пообчиститься, -- до чего не способен это выполнить бумажный человек, чиновник". Серьезного повода для спора, очевидно, не существовало, и полемика велась на заподозриваниях и почти на желании, чтобы противник имел действительно подозреваемую дурную мысль, дающую хоть какой-нибудь повод поговорить. -- "Вы Равашоль?! А, теперь я напишу горячую статью! -- Но вы, однако, не Равашоль! -- это печально, потому, что я принужден положить перо".

Прямо, открыто и честно мы думаем, говорим и печатаем, что отстаиваем земство во всей полноте его status quo и желаем и надеемся дальнейшего улучшения его организации, расширения его деятельности, не как некоей прерогативы, но как сужения сна и расширения бодрствования русского человека, с мыслью только о нем, русском человеке, и о нашей русской земле и без всякой мысли о Западной Европе. Не хотим мы думать и захотели бы умереть в тот час, когда нас заставили бы поверить, что русский человек ни к чему еще не способен, кроме набивания брюха, объегоривания соседа и устраивания коммерческо-промышленных "делишек"; хотим мы думать и веруем, что наша эпоха и наш исторический час не скуднее душою, чем какое угодно время, и если "малые людишки", русские учителя и учительницы, сестры милосердия, отдают же силы и душу для ближнего, то значит не испорчена, не загнила русская кровь, и с таким же самоотвержением, те же или другие русские люди, которых мы только не умеем высмотреть и поставить на место, понесут свою жизнь и труд и чистое сердце на благо общественного самоуправления, самоустроения, самообчищения, самоулучшения. Вот простая мысль, которая руководит нами в отстаивании земства и в желании расширения его деятельности. Но затем свято ли оно in status quo {существующее положение (лат.).}? Смешная претензия, курьезный парадокс. Не останавливаясь на нем, критикуйте земство, но всегда с мыслью и надеждой, а не с этим, в сущности, отчаянием: "Совсем не надо". Вот почему на вопрос, в упор поставленный: "Хотите ли вы нуль земства в России и сто процентов в ней чиновничества" -- безусловно все, безусловно вся печать, без каких-либо исключений, закричит: "Нет! Нет! Мы этого не думаем!". А когда так -- спор кончен, и есть только призраки, кипение холодной воды в безвоздушном пространстве!

Нам было приятно прочесть в ответ на нашу статью строки князя Мещерского, в сущности зачеркивающие вопрос о земстве, как спор принципиальный. "Меня обвиняют в крайнем пристрастии против земства, которое будто бы моя bête noire. Я с этим не могу согласиться и сто раз говорил, что обвинять земство, как хозяйственные учреждения в губернии, в его многолетних грехах, не значит быть врагом земства, а значит желать, чтобы оно из несостоятельного и обременительного для народа учреждения превратилось в полезное". Ну да; но уверен ли и может ли кн. Мещерский поставить крупный куш в заклад ручательства, что ему точно, практически, по личным многолетним и повсеместым наблюдениям известно состояние земской хозяйственной в России работы? Или даже изучал ли это он внимательно, параллельно с трудом административным? Увы! -- по всему вероятию, его сведения ограничиваются "разговорами с гостями", которые ему рассказывали "намеднясь в среду" разные анекдоты. Вот -- правда, от которой не уйдешь. Он не знает факта и говорит чисто теоретически. Продолжим дальше его речь: "Но, сознаюсь в том, я ненавижу земство тогда, когда отрешаясь от практической его почвы, на него хотят смотреть как на политическое начало, коего самостоятельность и полезность будто бы требуют упразднения правительства". -- Вы не Равашоль? -- Нет. -- Очень печально, а я было уже написал (цитата дальше): "В этом смысле действительно земство моя bête noire, и я явлюсь непримиримым противником тех, для которых по отношению к земству правительственный элемент является bête noire".

И т. д. Это пишет князь во вторник, а в понедельник, т. е. накануне, дает завидную для всякого публициста пространную отповедь "Московским Ведомостям" на их статью "Первая задача" и профессору Московской духовной академии Алексею Введенскому, в той же газете, на его статью "Целостное мировоззрение, как условие государственного строительства", где московские публицисты и "духовные" философы предлагают аляповато и сусально вымести из отечества всех, не единомысленно исповедующих начала русского национализма -- православие, самодержавие и народность. Где, спрашивает кн. Мещерский, изложение ответа на эти три слова? И кто компетентен проверять этот ответ? И не ведет ли это ко временам Лойолы и Торквемады, когда "казнили не преступников, не злодеев, не подлецов, а только тех, которые не по букве существующего катехизиса исповедовали веру, и вся история инквизиции состоит из сопоставления самых далеких от Бога по порокам и злодеяниям людей, прикрытых мантией палачей-инквизиторов, со многими хорошими христианами, казнимыми этими палачами за отступление от буквы правоверия".

Ах, эти арендаторы московской газеты вечно торопятся и все -- не туда носом... Не о них, однако, дело, но о петербургском публицисте. Не становится ли он тем же Торквемадою по отношению к земству с вечным вопросом: "Вы не Равашоль?" -- Нет, не Равашоль. -- И князю Мещерскому остался сесть. Он сам говорит, что не против принципа земства, а только против земства, как "политического конкурента правительства". Странная публицистика. В Гродненском переулке, дом No 6, внучатый племянник Карамзина то нарисует на стене китайского дракона, то сотрет его. Бесплодные усилия. Напрасный теоретизм. Видя его, только и можно повторить старое гоголевское изречение: "Надо проехаться по России". Надо это сделать -- чтобы знать о ней; надо -- чтобы говорить о ней.


## КОММЕНТАРИИ


НВ. 1900. 22 апр. No 8674. Б.п.