# Николай Александрович Львов

Мария Федоровна Ростовская

## НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ЛЬВОВ


Николай Александрович Львов, скончавшийся в 1807 году, опередил свой век познаниями и образованием.

Все, что предпринимал этот замечательный человек, носило на себе отпечаток его богато одаренной природы, его ума, его живой любви к изящному.

Он ездил по чужим краям и всматривался во все с искренним желанием научиться. Кажется, что ни малейшие подробности полезного и прекрасного по всем отраслям человеческих познаний от него не ускользали, и это, вероятно, много способствовало к развитию в нем вкуса, которым он обладал в высшей степени.

Император Павел Петрович, живший летом в Гатчине, знал Николая Александровича, любил его общество, и он часто находился при Его Величестве, не занимая никакой должности при дворе.

Государь, узнав, что Львов вводил у себя деревне нового рода постройки из земли, с примесью малой части извести и песку, сказал ему: "Построй мне здесь Гатчине угол избы с фундаментом и крышею".

Надо сказать, что Львов, желая ввести землебитное строение, для сбережения леса, был уверен, что оно не только не должно уступать в прочности, но гораздо безопаснее от огня и удобнее обыкновенных деревянных крестьянских изб.

Вследствие желания Государя, Львов выписал из своего села Никольского, Тверской губернии, где уже такого рода строения шли успешно, двух крестьян-строителей: Емельяна и Андрея, которые тотчас же приступили к постройке избы в Гатчинском саду. Сам Государь и Великий Князь Александр Павлович с супругою Елизаветой Алексеевной приходили смотреть, как подвигается работа. Когда часть стены была уже выведена, Великая Княгиня попробовала просверлить ее кончиком своего зонтика, и так как, несмотря на все усилия, едва могла сделать маленькую ямочку, то, обернувшись ко Львову, сказала: "Я никак не воображала, чтобы земляное строение было так крепко".

Когда угол избы был кончен и покрыт соломой по новому способу, Государь приказал принести двое золотых часов с цепочками и собственноручно пожаловал их крестьянам Емельяну и Андрею, и в то же время велел, чтобы из каждой губернии были наряжены по два казенных крестьянина в село Никольское для обучения землебитному строению -- что весною и было исполнено. Слишком сто человек явились в Никольское и приступили к постройке большого флигеля, в котором впоследствии они и жили.

Государь же, интересуясь этим новым делом, поручил Львову сделать ему план Приората {Приорат было модное строение, украшающее сельские виды и загородные дачи, и надо предположить, что название это происходит от слова prieur, то есть сельский священник.}. Государь желал, чтобы он выстроил его из земли в Гатчинском Парке.

Львов тотчас же сделал и план, и смету. Его дарования и редкие познания как архитектора, особенно в то время, должны были обратить на него внимание людей самых знающих, хотя он собственно был горным генералом и занимал по горной части весьма значительное место. Государь утвердил и план, и смету, и приказал Петру Крисанфовичу Обольянинову отвести место для новых построек, по указанию Львова. Но Обольянинов, который был тогда первым влиятельным лицом при Императоре, не без удовольствия мешал Львову всеми своими силами, и потому отказывал во всех местах, им избираемых; это строителю крайне надоело и он, чтобы вернее кончить дело, объявил Обольянинову, что место он может выбрать и отвести сам. Тогда Обольянинов отвел болото, в котором собака вязла.

Львов не унывал и, видя, что его преследуют из зависти, сказал Обольянинову: "Я и тут построю Приорат, только это будет стоить более ста тысяч, потому что я должен прежде осушить болото".

К работам тотчас же приступили -- а зависть недобрых людей помогла лучше, чем их покровительство.

Стали рыть землю и сваливать ее в средину, отчего образовалось прекрасное озеро с островами и довольно высоким берегом.

На островах Львов разбил сад, засадил его деревьями и кустами, а на самом берегу приступил к постройке Приората. Строение вышло над самою водою; оно издали было видно. Не болоту ли Львов был обязан, что скромный его труд как будто нарочно выдвинулся выше, чтобы ему отдали должную справедливость? Не прошло двух лет, и на месте этого самого болота красовался самый живописный вид, какой только можно себе представить. Все деревья и кусты, посаженные со знанием дела и редким вкусом, принялись и росли великолепно, отражаясь вместе с башнею Приората в чистой воде озера.

Слишком шестьдесят лет с тех пор прошло, а Приорат стоит, безо всяких повреждений, несмотря на суровость наших северных зим и на сырость остального времени года.

Он расписал внутри по сырой штукатурке alfresco: его живопись еще тому десять лет была совершенно хороша, сохранив всю яркость красок. Замечательно, что землебитное это строение ни разу не было поправлено, ни возобновлено в течение всего этого времени.

Никто же громче Обольянинова и других врагов Львова не кричал, что оно или рассыплется в сухую погоду, или размокнет в сырую.

Теперь живопись закрасили, вероятно, чтобы Приорат казался новее и опрятнее и, верно, тот, кому понадобились желтые стены охры, и не задумался, приказывая замазать фрески Львова.

Острова так заросли, что и следа дорожек на них не видать. Император Павел ездил в Приорат на лодочке и часто выходил на острова, а потом подъезжал к самой стенке, из которой в маленькую дверь по каменной лестнице выходил на усыпанную песком площадку, украшенную цветниками, возле самого входа в дом. Замечательны плафоны и вообще архитектура этого землебитного строения. Оно имеет совершенно особенный характер и долго будет памятником того века, в который было построено.

Самый тот Обольянинов, который отвел болото для постройки Приората, сыграл с Львовым еще одну забавную штуку, которая доказывает, что, как люди не завидуют чужому дарованию, но если только могут, то всегда сумеют употребить его с пользой для себя собственно.

Гуляя по Гатчинским паркам и садам, Обольянинов и Львов зашли в довольно глухое место, которое тотчас же обратило на себя внимание Львова. "Из этого места можно прелесть что сделать", -- сказал он Обольянинову. Ключ бежал из крутого и гористого оврага и, разливаясь живым и быстрым ручейком, оживлял красиво всю местность.

-- А что, и в самом деле, Николай Александрович, сделаем Государю сюрприз! Берешься ты хорошенько отделать это место?

-- Берусь с удовольствием, -- ответил Львов.

-- Я в прогулках буду Государя отвлекать от этого пути, пока работы будут продолжаться, -- сказал Обольянинов.

Так и было. Львов на другой же день нарисовал план, придумал, будто водою разрушило небольшой древний храм, греческой архитектуры; изломанные колонны и капители разметаны были в беспорядке и направо и налево, иные, напротив, хотя и полуразрушенные, но еще стояли твердо, и между ними вода из ручья, наполнив каменный небольшой резервуар, прорывалась живою струею далее в долину.

Работы были исполнены совершенно по его рисунку, и когда они были кончены, то Львов поспешил поехать за Обольяниновым и ему их показать. Место вышло действительно прекрасное, а разбитый сад и дорожки придали ему еще больше красоты.

Обольянинов был в восторге: обнимая Львова, он не знал, как и выразить ему свое восхищение.

-- Я сию минуту поеду за Государем, -- сказал он. -- Я привезу его сюда, а ты, Николай Александрович, спрячься в эти кусты, покуда я тебя не вызову.

Не прошло получаса, и Государь верхом, с большою свитою, въехал в долину. Львов из-за кустов мог видеть, как он сошел с лошади, приблизился к древнему храмику, хвалил, обнимал и благодарил Обольянинова, который говорил ему что-то тихо, почти на ухо.

Потом Государь опять сел на лошадь и ускакал, а Львов так и остался за кустом, и никогда не имел духу обличить Обольянинова перед Государем.

Теперь этого места узнать нельзя: тут выстроен скотный двор, проведена вода, и большой каскад так затмил скромный ручеек, что едва ли его кто и замечает; а между тем, он пережил все перемены, которые произошли вокруг него. Он бежит тою же чистою струею и, кажется, капельки воды в нем не убавилось, несмотря на то, что столько десятков лет прошло с тех пор, как Львов с такою любовью позаботился устроить для него каменный резервуар, в который и теперь стекает его светлая ключевая вода.

Несколько времени после этого происшествия, другой случай доставил Львову приятную минуту, о которой он всегда вспоминал с особенным удовольствием.

Государь приказал Львову нарисовать проект ордена святой Анны, которого, как известно, он был основателем. Львов нарисовал несколько орденов -- и тотчас принес тих сам Государю. Государь выбрал тот именно, который и теперь в употреблении, и, поблагодарив Львова, приказал ему явиться к нему через четыре дня.

Когда Львов пошел к нему в кабинет, он его встретил с Анненским крестом в руках и пожелал сам надеть его ему на шею, для чего Львов невольно стал на колена перед своим Государем. Судя по этому рассказу, надо предположить, что Николай Александрович Львов был первый кавалер ордена святой Анны.