# Болото

Мария Федоровна Ростовская

## БОЛОТО


То, что я намерена рассказать, случилось давно: не за несколько лет, а несколько десятков лет назад.

Даже болото, о котором будет речь, верно, высушено, и мои  читатели напрасно будут искать его и следов; но так как это не выдуманная история, а истинное происшествие, то я уверена, что она все-таки не может утратить тот интерес, который мы чувствуем ко всякому рассказу, кода знаем, что он взят с натуры, что его действующие лица живы и здоровы, и что они сами могут подтвердить истинность рассказа.

В Петербурге жила одна богатая молодая дама, которую звали Марьей Алексеевной. Кроме того, что она была богата, она получила редкое в то время образование, принадлежала к высшему Петербургскому обществу; муж ее был отличнейший человек, как по уму, так и по сердцу; занимал очень важную государственную должность; пятеро прекрасных детей дополняли счастье ее жизни.

Одно было грустно: это то, что Марья Алексеевна была такая больная, что едва ли чувствовала все, чем наделил ее Бог, кроме искренней и горячей любви к мужу и детям, которая все-таки была сильнее ее телесных всех страданий, хотя она ни одним днем покоя похвастать не могла.

Все ее радости были в ее семействе; только глядя на детей своих, она улыбалась и забывала все немощи и страдания. Их игры ее веселили. Она отдыхала, видя их счастливыми, веселыми и здоровыми.

Все дети вообще вообразить себе не могут, до чего он дороги отцу и матери. Кажется, выше этой любви Бог ничего не создал, именно уже потому, что отец и мать жизнь готовы отдать детям, когда они еще так малы, что ничего почти не разумеют.

Марья Алексеевна, при слабости своего здоровья, никуда не выезжала и почти никого из чужих к себе принимать не могла; но дети от нее не отходили, разве только во время уроков с учителями.

Саша, старший ее сын, был прекрасный мальчик: лет девяти, бойкий, умный, добрый и на все способный. Он особенно любил сестру свою Лизу, которая была одним годом моложе его.

Лиза была просто красавица; нельзя было не любить эту прелестную девочку за ее добрую, как у Ангела, душу, за ее веселый и счастливый характер, за готовность каждому услужить. Ее все любили, но, несмотря на это, и она и брат были дети, которые, как все дети на свете, могут нашалить, напроказить, которых приходилось иногда и пожурить.

Трое меньших были еще такие маленькие, что об них и рассказывать нечего.

Саша был близорук, что очень потешало Лизу; она придумывала разные проказы, чтобы над ним пошутить.

Один раз, в сумерки, они все сидели в гостиной. Свечи еще не были поданы, и месяц, осветив окошко, нарисовал на паркете горшки с цветами, которые стояли на этом окне.

Саша встал с дивана, чтобы идти в другую комнату.

Лиза, видя, что он приближается к тени, поспешила сказать:

-- Саша, не наступи на Милора (а Милор была большая их собака).

И Саша, не воображая, что Лиза над ним шутит, замахнулся превысоко ногою и на гладком полу сделал огромный скачок, воображая, что цветочная тень действительно был Милор.

Лиза так и покатилась со смеху своим звонким голосом; да и все засмеялись, потому что Сашин скачок действительно был забавен: так он был неловок и неуместен на ровном полу.

В другой раз они гуляли пешком по Английской набережной; на окошке в одном из домов сидел большой пудель. Лиза, зная, что Саша никак не рассмотрит со своими глазами, что это собака, вдруг говорит:

-- Саша, кто эта дама, что нам из окошка кланяется?

Саша поспешил снять фуражку, ловко раскланялся и отвечал:

-- Физиономия знакомая, а узнать не могу.

Лиза так и залилась своим веселым смехом, забывая даже, что она была на улице.

Саша, видя, что сестра опять над ним подшутила, сказал:

-- Ну, Лиза, берегись; уж и я же когда-нибудь тебя поддену. Видишь, какая ты плутовка. Я и без того слепой, а она еще хохочет.

Лизу побранила гувернантка, которая с ними гуляла; но, несмотря на это, веселая девочка вспомнить не могла, как Саша раскланивался перед мохнатой мордой расчесанного пуделя, и покатывалась со смеху.

После этого прошло недели две; весна в этот год была удивительно теплая.

Доктор приказал Марье Алексеевне как можно более быть на воздухе, надеясь, что это должно принести несомненную пользу ее расстроенному здоровью.

В окрестностях Петербурга был тогда из лучших садов Екатерингофский, в который и о сию пору ездят каждый год первого мая.

Марья Алексеевна, чтобы исполнить приказания доктора, всякий день после двенадцати часов садилась обыкновенно в карету, брала с собою небольшой тюфячок, ковры, подушки и одного из детей, по очереди, и отправлялась за город. В Екатерингофе она выбирала удобное местечко на солнышке; лакей ее расстилал тюфячок, ковер и подушки, и она сидела на припеке солнца до самого обеда, и тогда уже возвращалась домой.

Очередь ехать гулять с матерью была Сашина, он собрался с радостью. По приезде в Екатерингоф добрый мальчик очень хлопотал, сам бегал выбрать удобное местечко, помогал лакею устроить свою маменьку как можно покойнее, сам под руку вел ее из кареты, усаживал с истинным участием и любовью, поправлял подушки и закрывал ножки ее шалью.

Марья Алексеевна ходить почти не могла, и потому, с ее слабостью, заботы Саши были очень уместны и ей они не надоедали; напротив, она их ценила в высшей степени и благодарила маленького своего друга от всего сердца.

Через дорогу от того места, где сидели Марья Алексеевна и Саша, виден был чудесный лужок, в средине покрытый желтыми цветами как звездочками. Кругом его были вычищены дорожки и усыпаны песком.

Саша вскочил со своего места -- он сидел в ногах у матери -- и побежал к этим дорожкам.

-- Вот бы нарвать этих желтых цветов Лизе, -- подумал он, -- ведь они еще первые, весенние.

И тут же побежал на луг. Но не успел он сделать несколько шагов, как почувствовал, что попал в болото, выше колен. Испуганный мальчик не смел кричать, чтобы не встревожить больную мать, прыгнул в сторону, надеясь, что там суше, а направо воды было еще больше. Саша быстро повернулся назад, бросился во весь дух бежать и весь мокрый, в грязи, очутился возле Марьи Алексеевны.

Надо было его раздеть, платье, чулки и башмаки выжать и высушить на солнце, а пока все это делалось, бедный мальчик сидел рядом с маменькой, завернутый ее турецкою шалью.

Лакей хлопотал с его чулками и панталонами и размахивал ими по воздуху, чтобы они скорей высохли.

Марья Алексеевна не бранила Сашу, зная, что он близорук, а болото так хорошо было покрыто чудной, зеленой травою, что и с хорошими глазами не всякий бы его усмотрел.

Когда Саша возвратился с матерью домой, все сейчас же заметили, что он где-то выкупался, и расспросам не было конца. Как пришлось все рассказать, поневоле все хохотали, что Саша почти в одной рубашке сидел в саду и прятался под шалью Марьи Алексеевны.

Больше всех смеялась Лиза. Она подтрунивала над братом, что он попал в болото от слепоты, а иначе можно ли влезть в воду почти по пояс, и не видеть, куда лезешь?

-- Ах, какая ты, Лиза! -- отвечал добрый мальчик. -- Ведь я для тебя же хотел нарвать цветов, а она надо мною подсмеивается!

На другой день после этого Лизина очередь была ехать с Марьей Алексеевной. Она поспешила одеться, и они отправились.

Лишь только Марья Алексеевна устроилась по своему обыкновению, как Лиза выпросила у нее позволение бегать в виду по ближним дорожкам и, бросив мячик, как стрела пустилась его догонять.

Не прошло и пяти минут, как те самые желтые цветы, которые прельстили Сашу накануне, кинулись в глаза и Лизе. Она остановилась на одну минуту и, подумав:

-- Ах! Какие хорошенькие цветочки! -- тут же побежала за ними на лужок.

-- Ай, ай, ай! -- закричала Лиза, почувствовав, что ее ноги вязнут.

Она так струсила, что и не думала даже, как бы выскочить на сухое место, и стояла неподвижно.

Лакей Иван поспешил к ней на помощь и, подхватив встревоженную девушку на руки, вынес ее на дорожку.

-- Иван, -- сказала она с огорчением, -- один башмак в болоте остался, поди, пожалуйста, достань его.

Иван тотчас же пошел его искать, но, видно, он завяз в грязи, водою все затянуло, и башмака он никак не мог доискаться.

Лиза покуда стояла, как журавль, на одной ноге, ухватившись рукою за ветку сирени.

Марья Алексеевна видела всю эту комедию. Она почти была рада, что насмешница Лиза, с ее прекрасным зрением, попала в ту же беду, что и близорукий ее брат Саша. Она была уверена, что это послужит ей лучше всякого нравоучения, и потому, когда Лиза подошла к ней, припрыгивая на одной ножке, она ей сказала:

-- Как ты думаешь, от чего вчера Саша попал в болото?

Лиза молчала.

-- Отвечай мне... Как ты думаешь?

Девочка покраснела и ни слова не могла сказать.

-- То-то же, мой друг, над другими смеяться всегда легко. А еще наш бедный Саша близорук. Чтобы он не дал, чтобы иметь такое же зрение, как твое, а ты над ним насмехаешься?

Лиза молчала, -- и что могла она говорить? Разве Марья Алексеевна не совершенно была справедлива?

Когда чулки и оставшийся на ноге башмак высохли, и ей опять можно было обуться, они поехали домой.

Все дети по обыкновению выбежали встречать маменьку. Когда она вышла из кареты, за нею последовала и Лиза. Чтобы не вдруг заметили, что она без башмака, веселая девочка прыгала на одной ножке и, как будто ни в чем не бывало, шутила, смеялась и рассказывала, как в Екатерингофе хорошо, как тихо, ни одной души не встретишь, только птички поют и перекликаются.

Марья Алексеевна, слыша все это, улыбнулась и, усаживаясь на диване, поспешила сказать:

-- Саша, ты лучше спроси у Лизы, что она все на одной ножке прыгает?

-- Я другую отсидела, -- со смехом отвечает Лиза, -- и потом я очень люблю скакать, как сорока.

-- Сороки скачут на двух, на обеих на двух, -- заметил Саша.

-- Ну, как воробьи.

-- И воробьи скачут на обеих на двух.

-- Ну, какой же зверь скачет на одной ноге?.. -- спросила Лиза. -- Я не припомню.

-- Волчок, -- отвечал маленький Леонид, -- да у него всего одна нога.

Все захохотали.

-- Нет, делать нечего, а надо признаться в правде; говори, Лиза, -- сказала Марья Алексеевна.

-- Говори, говори скорей, -- кричали кругом дети.

-- Ну, что же, случилась беда: я сама в болото попала, и даже в то самое, в которое и ты, Саша. Видно, меня Бог наказал за то, что я над тобою смеялась... Оно и выходит, за дело.

-- А ведь ты зрячая, -- отвечал Саша. -- Неужели не заметила, что тут вода!

-- Нет, не заметила. И меня прельстили те же желтые цветы, я побежала и вдруг увязла; Иван меня вытащил, а башмак-то и потонул... никак его не могли найти.

Дети ловили Лизу, чтобы заглянуть на ее ножку без башмака; она от них бегала и, наконец, прижалась к Марье Алексеевне и умоляла об защите.

Мать приказала ей идти надеть сапожки или башмаки, но не бегать более в одном чулке, чтоб с непривычки не простудиться. Лиза поспешила исполнить ее приказание.

После этого случая она перестала смеяться над братом, и долго помнила этот живой урок, который ясно ей доказал, что и прекрасным зрением можно попасть в беду.