Росси Эрнесто
50 лет артистической деятельности

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

50 лѣтъ
АРТИСТИЧЕСКОЙ ДѢЯТЕЛЬНОСТИ
Эрнесто Росси.

Составила по мемуарамъ Э. Росси

С. И. Лаврентьева.

Съ предисловіемъ Э. Росси.

Изданіе А. М. Лесмана.

ПЕТЕРБУРГЪ.
Типографія Исидора Гольдберга, Екатерин. кан., No 94.
1896.

   

Введеніе.

   Откровенно говоря, артисту свойственно увлекаться всевозможными иллюзіями и мечтами, и, наоборотъ, онъ часто приходитъ въ изумленіе отъ обыденныхъ явленій.
   И все-таки мнѣ никогда не приходило въ голову, чтобы любезная дама могла остановить свое благосклонное вниманіе на моихъ мемуарахъ и собранныхъ въ нихъ данныхъ. Мнѣ никогда не приходило въ голову, чтобы эти мемуары произвели на нее столь сильное впечатлѣніе, что она, въ ущербъ обычнымъ своимъ занятіямъ, рѣшилась-бы посвятить дорогое время на переводъ нѣкоторыхъ извлеченій изъ нихъ, показавшихся ей наиболѣе интересными, и затѣмъ, связавъ все это съ ревностной заботой въ одно цѣлое, выпустить книгу, благодаря которой русскіе читатели могли-бы легче и удобнѣе познакомиться съ моимъ писаніемъ. Я не прочь-бы спросить теперь у любезной моей переводчицы: "Сударыня, возможно-ли, чтобы всѣ, которые прочтутъ насъ, руководились тѣмъ-же чувствомъ благосклонности, которое вы выразили по отношенію ко мнѣ? Критика обладаетъ правомъ быть строгой: она слѣдуетъ не внушеніямъ сердца, а доводамъ ума. Вы подвергаете ея стрѣламъ мое писаніе! А она, бывшая столь расточительной въ похвалахъ артисту-исполнителю, быть можетъ, обратитъ остріе своего оружія противъ писателя!.. Въ такомъ случаѣ писатель могъ-бы повредить артисту, хотя и писатель старался всегда помнить, что онъ былъ артистомъ.
   Не могу не выразить глубокой признательности моеЗ благосклонной переводчицѣ и за то, что она, не сочтя мои мемуары однимъ лишь единственнымъ желаніемъ объяснить и оправдать мою артистическую карьеру, отгадала горячее мое желаніе предстать и на судъ русской публики, для которой культъ искусства всегда составлялъ нѣчто священное.
   Всѣ искусства связаны другъ съ другомъ такими благородными и неразрывными узами, которыя не могутъ быть разрушены ни партійной мелочностью, ни личными интересами. Братство мысли, человѣчность чувства ведетъ за собой уваженіе, рождаетъ симпатію и доброе, дружеское отношеніе.
   Вотъ этими-то неразрывными узами связанъ я съ моимъ отечествомъ и со всѣми другими странами, въ особенности-же съ Россіей,-- неразрывными узами могучей силы искусства.
   Съ должнымъ безпристрастіемъ и спокойствіемъ я могу въ настоящее время подчеркнуть все возрастающій прогрессъ Россіи по всѣмъ отраслямъ человѣческаго знанія. Прогрессъ тѣмъ болѣе достойный удивленія, что на этомъ пути ему ставила значительныя преграды сама природа. Русскому народу предстояла прежде всего энергичная борьба съ неблагопріятнымъ и суровымъ климатомъ. Не смотря на продолжительную и холодную зиму, подъ сѣвернымъ небомъ Россіи все благополучно развивается, все цвѣтетъ. Кругомъ виднѣется не одно лишь матеріальное благополучіе, но также и духовное и умственное развитіе: подъ снѣжнымъ покровомъ таится живая теплота. Тамъ, гдѣ когда-то разстилались одни лишь степи и пустыри, теперь зеленѣютъ поля и нивы, которыя солнце золотитъ своими лучами въ весеннюю и лѣтнюю пору, а зима ревниво прикрываетъ бѣлой пеленою снѣговъ, хотя и наводящей на душу тоску и печаль, но зато сберегающей молодые всходы, пригрѣвая и храня жизнь тамъ, гдѣ иначе ей угрожала-бы смерть. Всѣмъ извѣстно, что Петръ Великій превратилъ финскія болота въ великолѣпную столицу обширной своей державы и что она мало-по-малу стала средоточіемъ избранной интеллигенціи и умственнаго расцвѣта. Посмотрите, какая тутъ съ внѣшней стороны красота и роскошь!.. На прежде болотистой почвѣ заложены фундаменты грандіозныхъ памятниковъ искусства, чудныхъ соборовъ съ ихъ многоглавыми золотыми куполами и стройными колокольнями, гордо высящимися вверхъ, къ небу, и доказывающими, что человѣчество постоянно стремится подняться ближе къ Богу!.. Что-же касается духовной жизни, то и съ этой стороны никто не станетъ отрицать, что Россія изобилуетъ великимъ множествомъ людей, всегда готовыхъ увлекаться и съ восторгомъ воспринимать все то, что покажется имъ полезнымъ и прекраснымъ.
   Несомнѣнно, что Россія многое заимствовала у цивилизаціи латинскихъ расъ, но, заимствуя, съумѣла какъ нельзя лучше и выбрать и оцѣнить по достоинству и сохранила и теперь многое изъ того, что мы уже успѣли или забыть, или же чѣмъ научились пренебрегать. Напримѣръ, мы дали тысячеголовой гидрѣ политики оттѣснить на задній планъ наиболѣе жизненную и существенную долю умственной нашей дѣятельности. Чрезмѣрное развитіе индивидуальнаго эгоизма подчеркиваетъ у насъ съ каждымъ днемъ все сильнѣе и сильнѣе варварское преобладаніе личнаго "я". Вслѣдствіе этого -- искусства изгнаны изъ ихъ храмовъ и самые храмы разрушены. Вмѣсто храмовъ возведены грязные балаганы, гдѣ искусства унижены до степени торгашества. Но все же искусство не можетъ погибнуть: оно безсмертно и снова восторжествуетъ, когда разсудокъ и умъ опять возьмутъ верхъ.
   Нельзя не вспомнить при этомъ великаго закона гармоніи всего мірозданія, благодаря которому сохраняется равновѣсіе и вѣчность въ міровомъ строѣ и которое находитъ наиболѣе полное свое выраженіе въ явленіи возмѣщенія. Когда наклонность къ добру и красотѣ уменьшается или теряется въ одномъ народѣ, эта самая наклонность, точно по мановенію волшебства, проглядываетъ и все болѣе и болѣе развивается въ другомъ народѣ.
   Уже два вѣка тому назадъ Россія стала стремиться къ тому, чтобы стать въ дѣлѣ развитія искусствъ и наукъ на одинъ уровень съ болѣе счастливыми, чѣмъ она, въ этомъ отношеніи, странами. Теперь-же честолюбіе Россіи идетъ дальше: она желала-бы не только уравняться, но и превзойти остальную Европу. Добиваясь своей цѣли неуклонно и мужественно, Россія не чувствуетъ утомленія, потому что въ ней живетъ и трепещетъ сознаніе ея права на высшую степень цивилизаціи.
   Цѣлыя полчища критиковъ, ученыхъ, художниковъ во всѣхъ отрасляхъ искусства и писателей помогаютъ обширному государству въ его просвѣтительной борьбѣ. Ни у кого не справляются здѣсь, откуда онъ родомъ, никто не заботится, какое его происхожденіе, имя или положеніе въ обществѣ, а только интересуются степенью его таланта.
   Итальянцу Бруни была когда-то поручена постройка картинной галлереи, поражающей своимъ великолѣпіемъ, галлереи, не уступающей ни въ какихъ отношеніяхъ большимъ картиннымъ галлереямъ Европы! Эта картинная галлерея -- Эрмитажъ -- была построена съ цѣлью развить вкусъ къ живописи и къ ея изученію. Всѣ школы и вѣка нашли здѣсь своихъ представителей и, дѣйствительно, результаты получились самые блестящіе!
   Съ своей стороны также частное лицо -- богатый московскій купецъ-содѣйствовалъ той-же общественной цѣли: съ величайшимъ терпѣніемъ, не жалѣя денегъи труда, собираетъ онъ богатѣйшую коллекцію, картинъ русской школы,-- и послѣ смерти своей оставляетъ ее въ даръ городу.
   Какъ русское искусство, такъ въ свою очередь и русская литература процвѣтаетъ, и въ ней можно указать такіе великіе таланты, такія громкія имена, какъ Пушкинъ, Гоголь, Лермонтовъ, оба графа Толстые, Островскій и др. Развивается одновременно также и русская критика, философія и, вообще, всѣ науки. Благодаря почину Императорскаго Русскаго Дома, возводятся великіе храмы для музыки и сценическаго искусства: Маріинскій, Александринскій и Михайловскій театры, а въ Москвѣ -- Малый, ни въ чемъ не уступающіе самымъ большимъ и роскошнымъ театрамъ Европы.
   Если въ области драматическаго искусства Россія имѣетъ право гордиться нѣкоторыми именами какъ авторовъ, такъ и актеровъ, то съ не меньшей гордостью можетъ она назвать и нѣсколькихъ дѣятелей русскаго музыкальнаго міра, какъ, напримѣръ, великаго Глинку, двухъ братьевъ Рубинштейновъ, изъ которыхъ Николай Рубинштейнъ въ особенности былъ такъ преждевременно отнятъ смертью у родины, искусства и славы.
   Для генія и знанія нѣтъ отечества. Это говорятъ всѣ цивилизованные народы, и Россія подтверждаетъ то же самое.
   Въ царствованіе Николая I на русской сценѣ подвизалась Ристори и оставила въ памяти всѣхъ видѣвшихъ ее самыя восторженныя воспоминанія. Однако, послѣ Ристори ни одинъ итальянскій артистъ не набрался настолько смѣлости, чтобы повторить ея попытку. Эту смѣлость выказалъ я пятнадцать лѣтъ спустя.
   Сознаюсь, я чувствовалъ страхъ и трепетъ, но страхъ мой очень скоро (какъ я говорю о томъ въ моихъ мемуарахъ) пропалъ, чтобы уступить мѣсто самому искреннему и нѣжному чувству.
   Да и въ самомъ дѣлѣ: какъ могъ-бы я вычеркнуть изъ своего ума и сердца память о всѣхъ тѣхъ выраженіяхъ благосклонности, которыми осыпали меня увлекающіеся и восторженные представители интеллигентныхъ классовъ общества, начиная съ аристократовъ мысли и пера до скромныхъ ея тружениковъ, со свѣтилъ драматическаго искусства до самыхъ незамѣтныхъ его служителей,-- начиная съ товарищей-артистовъ и кончая просто великодушными, благородными и вѣрными друзьями.
   Воспоминанія, вотъ главныя богатства артиста. Какія яркія драгоцѣнности въ этомъ смыслѣ нахожу я на всемъ протяженіи своего артистическаго странствованія! Но чаще, усиленнѣе и дольше всего возвращаюсь я къ Россіи.
   Вѣрность и постоянство самыя цѣнныя качества въ каждомъ народѣ -- и въ этомъ отношеніи Россія не уступитъ никакой другой странѣ. Подтвержденіемъ моего мнѣнія можетъ служить хотя-бы настоящій переводъ моихъ мемуаровъ.
   Изданіе этой книги ставитъ меня въ близкое общеніе съ тѣмъ народомъ, съ которымъ я, случалось, въ смыслѣ искусства, жилъ одною жизнью такъ долго и такъ часто.
   Пусть эти мои строки служатъ выраженіемъ того, "что чувства артиста, переживаемыя вновь въ часы уединенія, не только не утрачиваютъ своей силы, но еще удваиваются. И если эти добрыя чувства сближаютъ человѣка съ человѣкомъ, то, сверхъ того, они могутъ содѣйствовать любовному соединенію языка съ языкомъ и націи съ націей.

0x01 graphic

   Ливорно. 21-го іюля 1896 г.

0x01 graphic

   Прежде чѣмъ приступить къ моей автобіографіи, я хотѣлъ бы выразить свой взглядъ на артиста и актера и на связь, существующую между артистомъ и авторомъ.
   По моему мнѣнію, разница между качествами артиста и актера весьма значительна.
   Артистомъ я назову того, кто, къ богатымъ даннымъ природы, какъ напр.: представительная и красивая наружность, хорошій выговоръ, ясное произношеніе, присоединяетъ обширное умственное образованіе, изученіе исторіи, усовершенствованіе собственнаго языка, близкое ознакомленіе съ литературой, преимущественно драматической, пріучая свое ухо къ мелодичной гармоніи стиха и развивая свой эстетическій вкусъ,-- то чувство, которое философы прозвали шестымъ и которое должно быть безъ исключенія присуще всѣмъ: какъ классикамъ, такъ и романтикамъ, какъ трагикамъ, такъ и комикамъ.
   Но, болѣе всего я назову артистомъ того, кто владѣетъ вполнѣ самымъ необходимымъ качествомъ, именно, возможностью воплотиться физически и морально въ образъ того лица, которое онъ изображаетъ на сценѣ; овладѣть его мыслями, чувствами, страстями, качествами, пороками, добродѣтелью; недостатками физическими и моральными и сдѣлать это преобразованіе на столько совершеннымъ, чтобы явить его, сначала передъ глазами автора, а затѣмъ и публики,-- вполнѣ живымъ, такимъ, какимъ его задумалъ представить авторъ.
   Артистъ долженъ совершенно забыть собственную индивидуальность, какъ долженъ забыть свою индивидуальность авторъ, чѣмъ и достигается полнѣйшая иллюзія въ представленіи даннаго лица. И только этимъ путемъ онъ можетъ достигнуть высоты искусства и правды, пріобрѣсти названіе толкователя даннаго произведенія и заслужить имя артиста.
   Но тотъ, кто владѣетъ всѣми вышепоименованными дарами, за исключеніемъ умѣнья преобразовать свою личность (качество, по моему, пріобрѣтаемое изученіемъ, если это не особенный даръ природы), не можетъ заслужить имени артиста. Онъ можетъ быть хорошимъ, добросовѣстнымъ, симпатичнымъ актеромъ, съ звучнымъ голосомъ, съ яснымъ произношеніемъ, съ разнообразными жестами; онъ будетъ красиво и съ достоинствомъ носить богатые костюмы, исполнять свои партіи съ чувствомъ и горячностью, если это роль драматичная, и съ остроумной живостью, если онъ комикъ; онъ можетъ даже, по своему, примѣняясь къ собственной личности, навязывая изображаемому лицу собственную индивидуальность, провести роль на столько горячо, чтобъ заслужить одобреніе публики, увлечь ее,-- но это увлеченіе будетъ минутное, пока длится представленіе, пока исполнитель, съ его природными качествами, находится передъ глазами публики, но онъ никогда не упрочитъ за собой названія толкователя произведенія автора, названія артиста онъ остается только актеромъ.
   Въ силу преобразованія своей личности, артистъ становится необходимымъ толкователемъ произведенія, возвышаясь на степень духовнаго анатома, испытующаго сердце человѣческое во всѣхъ его малѣйшихъ проявленіяхъ, тщательно изучая всѣ фазисы развитія его ума и такимъ образомъ становясь дѣйствительнымъ сотрудникомъ поэта, въ то же время руководя и критикой.
   Онъ владѣетъ тайной разоблачать поддѣлки, претендующія на глубокое пониманіе человѣческаго ума и на знаніе твореній поэтическихъ и философскихъ, въ то время, какъ они не болѣе, какъ фантастическія, вымышленныя, и въ нихъ характеры не образуются свободно изъ собственныхъ страстей взятой личности, но являются рабами идеи, принципа, чувства зародившагося въ сердцѣ или умѣ поэта.
   Изящныя украшенія изъ гармоническихъ стиховъ, прекрасныхъ идей, привлекательная оболочка,-- всего этого недостаточно; въ результатѣ все же получится работа изъ хорошаго матеріала для зданія, которому не достаетъ солиднаго фундамента.
   Сознаюсь, что тезисы всегда опасны, и что наука слишкомъ съуживаетъ на сценѣ границы безграничной природы. Тамъ должно владычествовать вдохновеніе, въ неразрывной связи съ искусствомъ, такъ какъ одно никакъ не можетъ быть отдѣлено отъ другаго. Идеализмъ, въ соединеніи съ искусствомъ, можетъ хорошо уживаться съ разумомъ и правдой, другими словами,-- идеализмъ съ искусствомъ украшаютъ разумъ и правду. Но тотъ фанатическій, индивидуальный идеализмъ поэта, который съ капризной настойчивостью заставляетъ его набрасывать образы людей, или невѣроятно безупречныхъ, или невозможно порочныхъ, предоставляя вполнѣ своей волѣ мѣру превосходства и порочности, границы добра и зла, возводя исключеніе въ правило, и ставя правило исключеніемъ, тотъ идеализмъ, который не имѣетъ ничего общаго съ истиннымъ и чистымъ идеаломъ прекраснаго, но который составляетъ собственность поэта и самовластно владѣетъ его твореніемъ, есть порожденіе только самолюбія поэта.
   Поэтъ живетъ, всѣ это знаютъ, въ своихъ твореніяхъ, но онъ живетъ и въ тѣхъ лицахъ, которые появляются, чтобы громко провозгласить то, что поэтъ прошепталъ ему на ухо; чтобы въ своихъ движеніяхъ и дѣйствіяхъ выразить его волю, часто искажая эту волю, уподобляясь маневрированію деревянныхъ солдатиковъ и превращая театръ, который долженъ быть вѣрнымъ зеркаломъ, отражающимъ человѣческія страсти,-- въ балаганъ маріонетокъ.
   Я сказалъ выше, что артистъ можетъ служить указателемъ критикѣ и, какъ необходимый толкователь всего процесса, имъ выработаннаго, можетъ быть критикомъ наиболѣе счастливымъ и наименѣе ошибочнымъ, чѣмъ всѣ другіе. Это заключеніе можетъ многимъ показаться самонадѣяннымъ и преувеличеннымъ, и мнѣ могутъ возразить; какъ можетъ артистъ, какъ бы онъ ни былъ образованъ, быть безпристрастнымъ критикомъ драматическаго произведенія, въ то время, когда онъ самъ заинтересованъ въ немъ? Онъ непремѣнно отнесется къ дѣлу или слишкомъ строго, или небрежно: покажетъ себя или великодушнымъ или суровымъ, смотря по своей симпатіи къ автору или собственному интересу.
   Возраженіе вѣрное, но оно можетъ относиться къ простому, посредственному актеру, исключительно преданному своей роли, которую онъ только и просматриваетъ, стараясь найти такія мѣста, въ которыхъ онъ. могъ бы произвести эффектъ,-- къ такому актеру, который заботится лишь о подробностяхъ, не вникнувъ прежде всего въ сущность всего произведенія; который не ищетъ центра, отъ котораго зарождается дѣйствіе, мало-по-малу, расширяющееся, развивающееся, преобразующееся въ массу разнородныхъ явленій и сцѣпленій, дающихъ каждому изъ дѣйствующихъ лицъ ту жизненность, то вполнѣ натуральное, постепенное развитіе, которое позже приведетъ къ катастрофѣ и къ развязкѣ; который не размышляетъ о различныхъ характерахъ, развивающихся подъ различными условіями, породившими дѣйствіе, то дѣйствіе, которое руководится искусствомъ, и фундаментомъ которому служитъ правда. Вотъ, въ силу этого-то поверхностнаго анализа и небрежнаго изученія и происходятъ тѣ печальныя и странныя зрѣлища на нашихъ сценахъ, что иногда превосходное, но дурно разученное, художественное произведеніе, безпощадно проваливается, а посредственная пьеса, искусственнымъ образомъ раздутая, является расхваленной и превознесенной до небесъ одной публикой и раскритикованной и даже освистанной -- другой. Но такое возраженіе не относится къ драматическому артисту, миссія котораго часто болѣе серьезна и болѣе трудна, чѣмъ миссія самаго автора. Подобно скульптору, авторъ высѣкаетъ свою статую по своей собственной формѣ; подобно живописцу, онъ изъ своего сердца извлекаетъ чувство, дающее ему вѣрное выраженіе изображаемыхъ личностей; въ собственной душѣ ищетъ онъ и нѣжныя ноты, и гармоническіе звуки и жизненную силу. И все это онъ почерпаетъ исключительно изъ своего вдохновенія и своего искусства. Скульпторъ, живописецъ, поэтъ,-- всѣ они имѣютъ всегда передъ глазами статую, картину, поэму: они видятъ ихъ развитіе, всматриваются въ ихъ недостатки и совершенства, могутъ исправить одни и удовлетвориться другими, и доведя произведенія до конца, представляютъ ихъ на судъ публики. А драматическій артистъ, гдѣ найдетъ онъ зеркало, могущее отразить его недостатки и достоинства? Какъ можетъ онъ убѣдиться въ усовершенствованіи своего исполненія? Единственное его зеркало, его корректоръ, его истинный цензоръ это его умъ и его искусство.
   Рисунокъ, колоритъ, пластика, гармонія звуковъ и чувствъ -- все это совмѣщается въ его умѣ; статуя, картина, дѣйствіе -- все это само собой проявится въ его талантѣ и искусствѣ. Твореніе предстанетъ полностью передъ публикой, заслуживая апплодисменты и похвалы; но занавѣсъ упалъ, статуя разбита, картина потускнѣла, дѣйствіе замерло и все снова замкнулось въ умѣ артиста, принужденное завтра или позже снова воплощаться и появляться; и будетъ ли онъ всегда такъ счастливъ и удаченъ въ воспроизведеніяхъ своихъ образовъ? Если артистъ таковъ, какимъ онъ долженъ быть, то не сомнѣвайтесь въ немъ. Онъ можетъ, вслѣдствіе физическихъ причинъ, быть иногда нѣсколько слабѣе въ своемъ исполненіи, но никогда онъ не отдалится отъ высоты и вѣрности своего идеала, потому что этотъ идеалъ воплотился въ его умѣ и его искусствѣ. Артистъ не можетъ призвать себѣ на помощь ничего другого, кромѣ своего ума и искусства; убѣжденный разъ въ томъ, что онъ дѣлаетъ, онъ это всегда сдѣлаетъ, и, въ силу этого-то убѣжденія, основаннаго на строгомъ изученіи, онъ часто чувствуетъ недостатки творенія поэта и потребность измѣненія или исправленія нѣкоторыхъ мѣстъ. Изучая своего героя, онъ долженъ вполнѣ отрѣшиться отъ себя самого; долженъ поставить его передъ собой отдѣльной личностью и внимательно, своими духовными глазами, обозрѣть, такъ сказать, проанатомировать его, чтобы ознакомиться съ присущими ему достоинствами и недостатками; съ тѣми качествами, которыя его возвысили, съ тѣми чертами и обстоятельствами, которыя послужили къ его упадку или конечной погибели. Развѣ артистъ, взявшійся изображать героя изъ временъ язычества, іудейства или древняго христіанства, могъ бы, не представляя изъ себя говорящаго со сцены манекена, явиться живымъ изъ плоти и крови человѣкомъ, еслибы онъ не воплотилъ себя въ этого человѣка глубокимъ изученіемъ классическихъ формъ и характеровъ, выведенныхъ поэтомъ въ его твореніи? Развѣ мы не видимъ артистовъ вполнѣ достигшихъ такихъ результатовъ. Примѣрами могли служить своимъ умомъ и искусствомъ Тальми въ Силѣ, Рашель въ Федрѣ, Ристори въ Миррѣ, Модена въ Саулѣ, Сальвини въ Меропѣ (роль Эджисто).
   Не вытекаетъ ли изъ этого убѣжденіе, что артистъ можетъ служить наименѣе ошибочнымъ критикомъ и наиболѣе счастливымъ наблюдателемъ и можетъ помочь автору и показать массѣ совершенства его творенія или его недостатки.
   Артистъ въ тишинѣ читаетъ, перечитываетъ, изучаетъ пьесу, всматривается во всѣ противуположности характеровъ дѣйствующихъ лицъ, приводитъ затѣмъ ихъ въ гармонію съ различными страстями, замѣчая, зародились ли и развились ли эти страсти совершенно естественнымъ образомъ, или насильно, искусственно навязаны личностямъ; на сколько этимъ личностямъ могутъ быть присущи тѣ или другія чувства, дѣйствія; могла ли бы эта личность въ данномъ случаѣ поступить именно такъ, какъ ее заставляетъ поступить авторъ? могъ ли бы самъ артистъ поступить въ данномъ случаѣ именно такъ? Онъ безпрестанно ставитъ себѣ подобные вопросы. И если онъ можетъ отвѣтить утвердительно, то убѣждается въ правдивости пьесы; отрицательный отвѣтъ показываетъ фальшь. Сочиненіе можетъ имѣть сотню достоинствъ: его литературное достоинство можетъ быть неопровержимо, но вы будете чувствовать фальшь въ искусственно-притянутыхъ, хотя и художественно изложенныхъ, эфемерныхъ дѣйствіяхъ, лишенныхъ главнаго -- правды. Разъ эта фальшь обнаружится, сочиненіе уже не удовлетворитъ общему чувству и рано или поздно погибнетъ.
   Такое отношеніе артиста къ изученію каждой новой пьесы, въ которой онъ долженъ изобразить новую личность,-- должно быть его святой обязанностью. Сильный своимъ изученіемъ, удовлетворенный своимъ собственнымъ судомъ, онъ можетъ посовѣтоваться и съ авторомъ, обмѣняться съ нимъ своими взглядами касательно нѣкоторыхъ улучшеній или исправленій.
   Если это сочиненіе древнее, имѣющее за собой неопровержимыя литературныя и художественныя достоинства, хотя и принадлежащее къ очень далекой отъ насъ эпохѣ и не сродное намъ ни по обычаямъ, ни по формѣ, ни по костюмамъ, то артистъ, въ силу своего искусства и серьезнаго изученія, которое должно быть ему присуще, можетъ справиться и съ такой ролью; но если онъ чувствуетъ, что эта роль превосходитъ его силы, то пусть не берется за нее, потому что онъ не осилитъ ее одной практикой.
   Приведенные мною аргументы очень часто находили откликъ въ публикѣ. Сколько разъ случалось мнѣ самому (здѣсь я рѣшаюсь выставить свой личный примѣръ), изучая, или вдумываясь въ какое-нибудь драматическое произведеніе, всматриваясь въ его личности, ихъ разнообразные характеры и сцѣпленіе различныхъ обстоятельствъ,-- говорить себѣ: но это совсѣмъ не тоі я не могъ бы поступить въ данномъ случаѣ такъ, какъ поступаетъ это лицо!-- подобное чувство не могло бы привести къ такому результату!-- я поступилъ бы совсѣмъ иначе; это не есть наказаніе, это не есть награда; такое заключеніе не заслужено и не логично!-- И судъ публики не расходился съ моимъ судомъ.
   Подобныя сомнѣнія никогда не зарождались въ моемъ умѣ при изученіи произведеній Данте и Шекспира, но зато они много разъ являлись при изученіи другихъ произведеній. Для примѣра возьму перваго пришедшаго мнѣ на память, одного изъ лучшихъ драматурговъ нашего вѣка, къ которому я питаю глубокое уваженіе, симпатію и восторгъ: Виктора Гюго. Донъ Саллюстіо въ "Рюи-Блазѣ", въ бесѣдѣ съ Рюи-Блазомъ, бывшимъ когда-то его слугой, а теперь первымъ министромъ Испаніи, съ которымъ обсуждаетъ дѣла государства,-- говоритъ ему съ коварной улыбкой: "Подними мой платокъ", и Рюи-Блазъ покорно наклоняется и поднимаетъ его, продолжая затѣмъ свой разговоръ, въ которомъ развиваетъ высокія чувства и обязанности гражданина. Донъ Саллюстіо, съ той же коварной усмѣшкой, прерываетъ его, приказывая пойти закрыть окно, изъ котораго ему дуетъ, и Рюи-Блазъ... снова повинуется. Мнѣ кажется, что чувство правды и собственнаго достоинства и уваженіе къ истинѣ, прежде всего, заставятъ васъ воскликнуть, обращаясь къ автору: подумай, то-ли ты говоришь, что слѣдуетъ? кого ты заставляешь такъ говорить? вѣдь это дѣйствуетъ не всемогущій министръ, а Викторъ Гюго: освободи Рюи-Блаза отъ навязанныхъ имъ путъ и ты увидишь, что первый министръ повелѣлъ бы тотчасъ же своей стражѣ арестовать вреднаго бандита дона Саллюстіо и спасъ бы королеву! Но тогда драма получила бы иную развязку, иную катастрофу. Тезисы, задуманные авторомъ, разлетѣлись бы прахомъ и искусственные эффекты пятаго акта, для которыхъ главнымъ образомъ и затѣвалась драма, не имѣли бы цѣли существованія. Левъ не былъ бы въ состояніи убить тигра; но тигръ и левъ были бы превращены въ человѣческія существа вмѣсто того, чтобы оставаться миѳами. И такимъ образомъ драма, одаренная блестящей поэзіей, иллюминованная сильными красками, превосходно трактующая объ эпохѣ упадка испанскаго государства, вслѣдствіе фальшивости положеній и эксцентричности характеровъ, болѣе идеальныхъ, чѣмъ человѣческихъ, остается спорной, потому что искусство вытѣснило правду.
   Мнѣ могутъ опять возразить: "развѣ всѣ актеры должны, кромѣ предназначенныхъ имъ сценическихъ условій, обладать серьезными литературными познаніями? Сами авторы могутъ и даже должны избавлять ихъ отъ этой необходимости, объясняя имъ по частямъ свою пьесу и характеры дѣйствующихъ лицъ: актеры должны только вѣрно передавать мысли автора и ничего болѣе".
   Такое возраженіе пріостановило бы всякое движеніе впередъ и укрѣпило бы убійственное убѣжденіе, что актеръ можетъ быть полнѣйшимъ невѣждой. Мы уже говорили о томъ, что авторы могутъ быть толкователями своихъ произведеній, при постановкѣ которыхъ, кромѣ автора, многое можетъ внести своего и опытный и способный распорядитель, но это говорится о пьесахъ современныхъ, а классическія? эти великіе праотцы искусства? кто растолкуетъ ихъ намъ? Эти геніальныя произведенія, принадлежащія къ плеядѣ классическихъ или романтическихъ, составляютъ фундаментъ и вѣнецъ обширнаго храма искусства и литературы; если слѣдуя условіямъ времени и законовъ, мѣняются вкусы, привычки, нужды людскія, зато никогда не измѣняются людскія страсти и чувства: мраморные или бронзовые памятники, возродившіеся подъ молотомъ МикельАнджело и рѣзцомъ Бенвенуто Челлини, дивные образы, созданные кистью Тиціана, Леонардо, Рафаэля и многихъ другихъ, до сихъ поръ царятъ передъ нашими глазами и въ нашихъ мысляхъ, нашихъ чувствахъ, не для того только, чтобы поучать насъ не сбиться съ того пути, на который вывели ихъ геній и искусство, но чтобы и мы могли, совершенствуясь, достигнуть храма величія и правды.
   Захотѣли-ли бы мы и могли-ли бы оставить въ пыли забвенія на полкахъ публичныхъ библіотекъ, творенія великихъ геніевъ, создавшихъ драматическую литературу, столь оживившую человѣчество? Отъ Софокла до Альфіери, отъ Еврипида до Корнеля и Никколини, отъ Эсхила до Шекспира, Гете, Шиллера и Кальдерона, отъ Платона и Теренція до Мольера, Моратена и Гольдони?
   Было-ли бы то правосудіемъ или безуміемъ?
   Грустно сознавать истину, что монументы изъ мрамора и бронзы уступаютъ мѣсто статуэткѣ, историческая картина -- бытовой, образъ Скорбящей Дѣвы у подножія распятаго Христа замѣняется одалиской, разжигающей страсти; что не замѣтно, изъ-за стремленія къ полному реализму, приходятъ къ полному упадку искусства, замѣняя его новыми созданіями ума и фантазіи, приводящему къ процессу чисто химическому, къ фотографіи, вѣдь въ статуэткѣ, бытовой картинѣ, голой одалискѣ и самой фотографіи -- искусство уже не при чемъ, а есть только натура. Искусство болѣе непризнанное, униженное, изгнанное, за ненадобностью, стало только прикры