Романов Пантелеймон Сергеевич
Родной язык

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


Пантелеймон Сергеевич Романов

Родной язык

   На длинной платформе вокзала колыхалось целое море голов, солдатских шинелей, со вскинутыми на плечи сундучками и мешками. Когда какой-нибудь солдатик в съехавшем набок картузе протискивался со своими мешками через толпу ближе к платформе, раздавались крики и ругань. Издали донесся свисток паровоза, и головы всех повернулись к подходившему поезду.
   -- Ну прямо невозможно стало ездить, -- проговорила женщина в дорожной поддевке и теплом платке, -- ругань везде такая, что сил нет.
   -- Привыкнешь, -- сказал стоявший рядом с ней солдат с мешком и привязанным к нему чайником, недовольно покосившись на нее. Паровоз, обдав людей холодным паром и скрыв в нем на минуту платформу, пронесся мимо. Толпа загудела и, опираясь воронками у входов на площадки, полезла, не дав поезду остановиться.
   -- Дуй напрямик, господи благослови.
   -- Куда на человека прешь, я те благословлю, мать!..
   Минут пять стоял сплошной гул, из которого только вырывались отрывистые хриплые крики:
   -- Ах, мать... Куда, мать...
   Первым вскочил в вагон солдат с мешком и чайником, за ним женщина в платке, потом какой-то добродушный солдатик, который только улыбался, высовывал свой узелочек над головами вверху и покрикивал:
   -- Легче, легче, родимые... Все огузья оборвете... Несколько времени все стояли молча в тесноте.
   -- Ну, и развязались языки, -- сказал добродушный солдатик, оглядывая полки и ища, куда пристроить свой узелок.
   -- Да уж всех родителей помянули.
   -- Без этого нельзя.
   -- А зачем ругаться-то, -- сказала женщина, разматывая съехавший на глаза платок, -- что тебя, за язык, что ли, тянули.
   -- А куда ж ты без ругани нынче сунешься, -- отозвался, недовольно покосившись на нее, солдат с чайником, утирая рукавом шинели пот с лица, как после тяжелой работы, -- тут, когда все горло продерешь, тогда только и преткнешься.
   -- Молитву бы сотворил, -- заметила старушка с лавки.
   -- Молитву... Что ж, тебя оглоблей, скажем, в бок саданули или не хуже теперешнего сундуком в рыло заехали, ты и будешь молитву читать... -- сказал какой-то угрюмый солдат от окна.
   -- Двинул матом как следует, вот и ладно.
   -- На что лучше.
   -- И все нехорошими словами,-сказала старушка, не обратив внимания на слова угрюмого солдата, -- Заместо того чтобы перекреститься перед дорогой, он по-матерному.
   -- Это у нас заместо господи благослови идет, -- сказал солдат с чайником.
   -- Вот, вот...
   -- Это, брат, для всего годится, -- лошадь ли подогнать, в вагон ли пробиться -- и везде тебя понимают.
   -- В лучшем виде.
   -- Как же, иной раз просишь честью: господа, дозвольте пройтись -- ни черта, как уши свинцом залили. Потом как двинешь -- сразу прочистится.
   -- Момент.
   -- Нешто можно без ругани, -- сказал угрюмый солдат, -- они уж природу кверху тормашками хотят перевернуть.
   -- А я вот на Кавказе служил, так там никак не ругаются, -- сказал добродушный солдатик. Все некоторое время молчали.
   -- Что ж, они не люди, что ли?.. -- спросил угрюмый солдат, недовольно покосившись от своего окна.
   -- По-ихнему не понимаешь ни черта, вот и не ругаются, -- может, когда он с тобой говорит, он тебя матом почем зря кроет.
   -- Нет, это верно, иностранцы слабы насчет этого.
   -- Может, язык неподходящий?
   -- Да и язык: "ла фа-фа, та-фа", бормочет, и не разберешь, что он ругается, ежели языка не понимаешь.
   -- А тут ка-ак ахнешь, -- сказал солдат с чайником, -- мертвый очнется!
   -- Как же можно, -- слова явственные.
   -- Ох, за эту войну понавострились, -- сказал добродушный солдатик, покачав головой, -- говорят, лучше нас нигде не ругаются, всех превзошли.
   -- Да уж насчет этого можем.
   -- Немцев мы учили по-нашему, так те прямо диву дались. Мы, говорят, далеко до вас не дошли.
   -- Когда ж им было, все пушки свои лили.
   -- И что, братец ты мой, сколько местностей я объехал на своем веку, везде своего брата узнаешь. Иной раз, бывало, встретишь какого-нибудь, думаешь иностранец: манжеты эти и все прочее, как полагается. А разговорился по душам или на башмак ему сапогом наступил, -- глядишь, земляком оказался.
   -- Что уж, настоящее, природное, никакими манжетами не выживешь.
   -- Как же можно. А то рабочий у нас тут один из Америки приехал (тоже манжеты эти, ну, одним словом, все до точности), а как, говорит, на границе первое матерное слово услышал, так сердце и запрыгало, перекрестился даже.
   -- Родина-то, брат... Что там ни говори.
   -- Вот ты говоришь, что слова везде одни, -обратился добродушный солдатик к солдату с чайником. -- Слова-то одни, а разговор везде по-разному идет. Саратовские, скажем, те все со злостью дуют, чтоб он тебя когда-нибудь от доброго сердца пульнул -- ни за что. Все, как собака, -- срыву. А орловские, к примеру, ни одного матерного слова не пустят без того, чтобы милачком тебя не обозвать али еще как.
   -- Душевный народ?
   -- Страсть... Вечерком сойдутся на завалинке, только и сльшишь, матюгом друг друга кроют. Ежели ты их не знаешь, подумаешь, что ругань идет, а они это для своего удовольствия. Когда по-приятельски потолковать сойдутся, других слов у них нету. И все так ласково, душевно.
   -- На Волге здоровы ругаться,- сказал солдат с чайником, -- эх, здоровы.
   -- Там иначе нельзя: работа тяжелая, -- сказал добродушный солдатик, -- я тоже везде побывал, сразу могу отличить, из какой местности человек.
   -- Нехорошо, -- сказала старушка с лавки.
   -- Что ж изделаешь-то, кабы можно было обойтись, никто б и не говорил.
   -- Это верно, -- кабы нужды не было, и разговору бы не было.
   Поезд остановился, в открывшуюся в конце коридора дверь ворвались какие-то крики, шум, возня...
   -- Что на дороге-то поставили, холуи косорылые... Принимай, в лепешку расшибу!
   -- И так пролезешь, не барин, -- послышался сердитый бабий голос.
   -- Я не пролезу, мать...
   -- С Волги, знать, -- сказал, прислушиваясь, солдат с чайником. Добродушный солдатик, вытянув шею, прислушал ся, как прислушиваются к родному языку, услышанному на чужой стороне.
   --Тверяки, -- сказал он с довольной улыбкой и, приподнявшись на цыпочки, чтобы видеть через головы, крикнул что было силы:
   -- Го-го-го, земляки, дуй... Вашу так!
   -- Ну прямо терпенья нет, -- сказала женщина в поддевке, нервно поводя плечами.
   -- Нежны очень стали, -- сказал недоброжелательно угрюмый солдат, иностранка, что ли, какая, что родной язык тебе противен. Жандармов-то теперь нет, придется потерпеть.
   -- Милая, ты не обижайся, Христа ради, -- сказал добродушный солдатик. Нешто я со зла. Я ведь от души. Я в Твери два года работал, земляки они, как услышу, так сердце и запрыгает.
   -- Понимает она тебя, это, -- сказал угрюмый солдат.
   -- Уж седина показывается, отвыкать бы пора.
   -- Эх, тетенька, да неушто уж... Господи, -- сказал добродушный солдатик, приложив обе руки к груди, -- я, можно сказать, человек тихий, смирный, цыпленочка и то на своем веку, скажем, не обидел, а когда меня на войне ранили, дал я зарок, чтобы никаких слов. Думаю, лучше буду святителей поминать, коли что, вот как бабушка говорила.
   К нему все обернулись.
   -- Ну и что же? -- спросил нетерпеливо солдат с чайником.
   -- Ну, наши на другой же день заметили: чтой-то ты, говорят, вроде как полоумный стал? А я скажу слово, да споткнусь. Думали уж, что язык отниматься стал. Почесть ничего сказать не могу, нету слов, да на-поди.
   -- Обойтись своим умом задумал, по-иностранному, -- сказал угрюмый солдат.
   -- Целый месяц, братец ты мой, держался.
   -- Трудно было?
   -- Не дай бог, прямо как без рук.
   -- Никто человека не мучает, так он сам себе муку выдумал.
   -- Бывало, в праздник люди сойдутся, у них разговор идет, а я, как немой, сижу. И взяла меня тоска...
   -- Чем кончилось-то? -- спросил нетерпеливо солдат с чайником.
   -- Чем?.. Да один раз жена мне похлебкой руку обварила, я как двину ее... С тех пор и пошло.
   -- Разум прочистило, -- сказал угрюмый солдат.
   -- И прямо, братец ты мой, как гора с плеч, веселый опять стал, разговорчивый, мать твою...
   -- О, боже мой, -- сказала женщина в поддевке, -- хоть бы в другой вагон перейти.
   Поезд опять остановился у станции. И сейчас послышалось:
   -- Эй, милый, проходи!
   -- Лезь, голубь, лезь, мать!..
   -- Ну, ну, старина, домовой облезлый, карабкайся, мать...
   Добродушный солдатик повернул голову к двери, с заигравшей улыбкой слушал некоторое время, потом, ни слова не говоря, ринулся вперед по головам и закричал, что было силы, над самым ухом женщины:
   -- Го-го-го... Орловские, что ли, мать вашу?!
   -- Они самые, соколики, -- донеслось оттуда.
   -- По разговору узнал, четыре года там работал.
  
   1918
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru