Романов Пантелеймон Сергеевич
Скверный товар

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


Пантелеймон Сергеевич Романов

Скверный товар

   Источник: Советский юмористический рассказ 20--30-х годов / Сост. Е. Глущенко. -- М.: Правда, 1987. -- С. 469.
  
   Поезд уже часов пять стоял перед вокзалом, весь набитый народом.
   В разбитых окнах виднелись лица, спины, мешки. Каждую минуту из вокзала выбегали все новые и новые пассажиры. Увидев, что поезд уже полон, с перепуганными лицами вскрикивали:
   -- Матушки, уж тут набились!..
   И бросались на площадки, на буфера с таким видом, как будто через секунду поезд должен был тронуться.
   Но паровоз стоял потухший, темный, и на нем не было видно ни души.
   -- Давно сели?
   -- Часа три уж, как сидим.
   -- Что ж он не идет-то?
   -- Не собрались еще, значит. Давеча хоть машинист на паровозе копался, а теперь и он чтой-то затих. Эй, ты что там спать, что ли, лег? -- кричали с буферов машинисту.
   -- Это вот так простоишь еще часа два и, с места не тронумшись, свалишься, -- говорил человек в овчинном тулупчике, стоявший одной ногой на буфере, другой -- на площадке, соединяющей вагоны, и держащийся руками за лесенку, отчего у него был такой вид, как бывает у человека, когда он лезет на дерево.
   -- Два места занимает и то недоволен, -- сказал малый, сидевший между вагонами на мешке.
   -- Вот обыскивать пойдут, -- все довольны останутся.
   В самых вагонах пассажиры сидели совершенно молча, не выказывая никакого нетерпения и любопытства к тому, когда тронется поезд, как будто были довольны тем, что попали в вагон и боялись заявить о своем существовании, чтобы кто-нибудь не пришел и не выгнал их. Только изредка среди общей тишины слышалось:
   -- Что ты на коленки-то садишься! Тетка!..
   -- Прут, батюшка.
   -- Когда ж тронется-то? -- сказала беспокойно старушка, везшая баранью ногу, завернутую в мешок.
   -- Еще не обыскивали.
   -- А строго обыскивают?
   -- Да ничего себе... Тут есть один комиссар, с серьгой в ухе ходит, -- ежели на него нарвешься, забудешь, как мать родную зовут.
   -- А бабы как его боятся, ну просто... иная обомлеет вся и слова сказать не может.
   -- О, господи батюшка, -- сказала молодая женщина в полушубке. У нее почему-то так широко были расставлены ноги, что на нее то и дело кричали:
   -- Да стань ты, ради Христа, потесней! Что ты раскорячилась-то? Одна полвагона занимаешь.
   Женщина делала вид, что становится теснее, но ноги оставались опять так же широко расставлены.
   -- Беременна, что ли? -- спросила тихо и сочувственно сидевшая около нее на уголке лавки старушка с бараньей ногой.
   -- Нет, ничего... -- ответила уклончиво женщина и сейчас же отвернулась к окну, точно боясь продолжения разговора.
   Старушка оглядела ее фигуру, потом, посмотрев на ее живот, сказала:
   -- О, господи, во всяком положении едут.
   -- Главное дело, не знаешь, что можно везти, что нельзя.
   -- В том-то и дело. В одном месте одно отбирают, в другом -- другое. А иной с голодухи накинется -- все из рук рвет. И вот как только к вагону подходишь, так тебя лихорадка начинает трясти. Только об одном и думаешь: куда спрятать.
   -- Иной раз пустой едешь, а голова по привычке все работает.
   -- Ну, да теперь народ навострился. Намедни иду, гляжу, впереди меня баба, у нее кишки выскочили, волокутся. Я крикнул даже с испугу, а она подхватила себе кишку под юбку и пошла, как ни в чем не бывало. После узнал: спирт в велосипедной шине везла.
   -- А что, батюшка, баранью ногу пропустят? -- спросила старушка.
   -- Заднюю или переднюю? -- спросил солдат в рваной шапке.
   -- Заднюю, кормилец...
   -- Навряд...
   -- Прямо изведешься, покуда доедешь, -- сказала старушка, вздохнув и осмотревшись по сторонам.
   -- Слава богу, хоть темнеть начинает, в темноте все, может, лучше схоронить можно.
   -- Они осветят...
   -- Господи, может, как-нибудь обойдется, не будут обыскивать.
   -- Хуже всего, когда вот так сидишь и гадаешь: будут или не будут?
   -- Идут! -- крикнул кто-то.
   По вагону пробежала судорога последних приготовлений и послышался бабий голос:
   -- Да это нога моя, -- что ты очумел, что ли!..
   И все затихло. Крайние от окон смотрели на платформу, где двигался колеблющийся свет фонаря, с которым шли какие-то люди к вагонам от вокзала.
   -- Ой, кажись, прошли...
   -- Матушка, царица небесная, спаси и защити, -- говорила старушка с бараньей ногой.
   -- Эй, баба, да что ты в самом деле так растопырилась!
   -- А ты, батюшка, не кричи, -- сказала старушка, -- женщина тяжелая, а ты локтем суешь.
   И обратившись к женщине, прибавила:
   -- Хорошо, что хоть безо всего едешь, а я вот трясусь над своей ногой, извелась вся.
   Женщина, ничего не ответив, опять отвернулась к окну.
   -- Да чего она нос-то все воротит? -- сказала толстая женщина, сидевшая рядом со старушкой.
   -- Скрывает, должно. Небось, налетела сердешная на какого-нибудь разбойника. Ведь теперь народ какой пошел: слизнул и до свидания.
   Вдруг поезд неожиданно тронулся.
   -- Пошел, пошел!.. -- закричали все с таким выражением, с каким обреченные на гибель в океане мореплаватели и уже свыкшиеся с этой мыслью кричат: земля, земля!..
   -- Матушка, царица небесная, услышала сироту, родимая! -- говорила старушка, одной рукой держа баранью ногу, другой крестясь.
   -- Подожди еще радоваться-то, -- сказал солдат в рваной шапке, -- они по дороге обыщут. Мы как-то прошлый раз ехали, выпустили не обыскавши, а потом посередь поля остановились и пальбу подняли. Все думали, что неприятель какой напал, об вещах об своих позабыли, они тут и заявились. Особливо бабы боятся стрельбы этой. Как подготовку со стрельбой изделают, так у всех баб бери, что хочешь; и спрятать забудут. А на другой раз мы тоже ехали, муку везли. Устроили они это подготовочку, а мы -- не будь дураки -- все под вагон со своими мешками. Высидели, покуда они по вагонам прошли, и опять в вагон.
   -- Господи, где ж тут, целую науку произойтить надо, -- сказала толстая женщина.
   Вдруг в дверь послышались три редких удара. Стоявший около двери старичок в большой шапке с трубкой испуганно отшатнулся.
   Дверь отворилась. Вошел человек с фонарем и, подняв фонарь в уровень с лицом, стал водить им по вагону, освещая лица сидевших в темноте пассажиров.
   Все, замерев, сидели, стояли неподвижно, как стоят овцы, когда в овчарню входит мясник с фонарем в одной руке и с ножом в другой. Только полные страха глаза, блестевшие в полумраке от света фонаря, все были устремлены на вошедшего.
   Человек поводил фонарем по лицам и, ни слова не сказав, ушел.
   -- Ой, господи!.. -- вырвалось у кого-то.
   -- Что ж он ушел-то?
   -- Хотят сначала умаять, как следует.
   -- Вот это хуже нет: войдет, посмотрит, фонарем поводит, а тут вся душа в пятки ушла.
   -- Дяденька, пропусти меня, Христа ради, -- говорила женщина, туго увязанная платком и с валенками под мышкой.
   -- Куда ж тебя пропустить, -- по головам, что ли, пойдешь?
   -- Да мне в уборную, господи, батюшка.
   -- В уборную... Там и без тебя полно, вишь -- хлопцы сидят, закусывают.
   -- Бабы уж открыли кампанию. С фонарем показаться не успели, как их начало прихватывать.
   Женщина с валенками остановилась в нерешительности.
   -- Подожди, молодка, до завтра, куда спешить? -- сказал голос из угла.
   -- Да, теперь беда с этим: как нарочно, когда нельзя, тут и прихватывает. А особливо, когда еще боишься, тут и вовсе избегаешься.
   -- Тут и рад бы избегаться, да некуда.
   -- Сядь, матушка, а я постою, -- сказала старушка с бараньей ногой.
   Но женщина замахала руками и отказалась почему-то.
   -- А может, еще так проедем, не будут обыскивать? -- сказал голос откуда-то сверху.
   -- Кто их знает.
   -- Господи, везешь за триста верст пять фунтов сахару, а измучаешься, сил просто никаких нет.
   -- Сахар -- самый скверный товар: и тяжелый, и сыплется, и сырости боится.
   Дверь вагона открылась. Вошел другой человек с фонарем. Опять все замерли, остановившись на полуслове. Человек поводил фонарем по лицам и ушел.
   -- Глянь, опять ушел.
   -- И все молча окаянные.
   -- Когда же обыскивать-то начнете?
   -- Дяденька, пропусти в уборную, Христа ради, -- послышался бабий голос.
   -- Ну вот, одна угомонилась, теперь еще другая.
   -- Это, ежели с фонарями тут будут ходить, они у нас тут всех баб перепортят.
   -- Баб-то перепортят ли, еще неизвестно, а что бабы тут все перепортят, -- это уж верно.
   Вдруг поезд пошел тише, тише, и, наконец, совсем остановился.
   -- Матушки, что это?
   -- Не что это, а сыпь под вагон! -- крикнул солдат в рваной шапке. И он ринулся с своим мешком к двери. Все, давя друг друга, бросились за ним.
   -- Тише, ай взбесились!
   -- Беременную не задавите.
   -- Теперь, брат, не до беременных, -- говорил какой-то солдат, волоча по полу куль муки и наезжая им на пятки ломившихся в двери людей.
   Все ссыпались под вагон. Поезд стоял посреди голого поля, занесенного глубоким снегом. Кругом глядела мутная ночь и белела необъятная снежная пустыня.
   -- Что ж долго не стреляют-то? -- сказал кто-то, выглядывая из-под колес.
   -- Должно, без подготовки решили.
   Остальные все сидели совершенно молча и только тоже изредка выглядывали из-под колес.
   Мимо прошли ноги каких-то людей с фонарем по направлению к паровозу. Потом послышались голоса:
   -- Может, как-нибудь доедем до станции потихонечку? -- сказал один.
   -- Попробуем, -- отвечал другой.
   Солдат в рваной шапке прислушался и, почесав за ухом, сказал:
   -- Чтой-то, кажись, промахнулись.
   -- Что там? -- крикнули из окна.
   -- Заклепка какая-то на паровозе выскочила.
   -- Тьфу ты, черт! -- сказал солдат, плюнув. -- Полезай скорей обратно!
   Все бросились кучей из-под вагона, так что проходивший мимо кондуктор отскочил с испугу, как ошпаренный, и крикнул:
   -- Откуда вас черт вынес?!
   Но пассажиры, не слушая, карабкались в вагон.
   -- Беременной-то помогите! -- крикнул кто-то.
   Вдруг едва только уселись, как обе двери вагона на двух концах одновременно растворились... Раздался лязг ружей. Вошли солдаты, а за ними два человека с фонарями.
   -- ...Вот оно, подошло... -- сказал кто-то в дальнем углу.
   Один из вошедших был черный человек в лохматой папахе, с серьгой в ухе. Он быстро осмотрелся и указал рукой на мешок, сказав коротко владельцу:
   -- Развязывай... Мука?.. Удостоверение!.. Нету?.. Забирай!..
   И он стал быстро обходить вагон, иногда неожиданно указывая на вещи, мимо которых, он, казалось, прошел, не заметив. Это еще сильнее действовало на пассажиров. В вагоне была мертвая тишина. Только слышалось:
   -- Мясо?.. Удостоверение!.. Нету?.. Забирай!..
   -- Батюшка! У меня только задняя нога!..
   -- Переднюю в другой раз захватишь. Забирай.
   -- А ты что? Чего глаза вытаращила? Что везешь? -- сказал он, подойдя к женщине в полушубке и наведя ей фонарем в лицо.
   Та смотрела на него и не произносила ни слова, точно онемев.
   -- Эх, пропади оно пропадом, какой это ребенок будет, когда этак вот... -- сказал голос из темного угла.
   Комиссар перевел свет фонаря на живот женщины и сказал:
   -- Что ж не скажешь?.. Эй вы, что ж уселись, не можете женщину посадить? Садись.
   -- Ей сидеть нельзя, -- сказал голос из темноты.
   Комиссар повернулся от нее и, увидев толстую женщину, крикнул:
   -- Ну, выпускай кишки, живо!
   -- Какие кишки? Что ты угорел?!
   -- Что намотала на себя?
   -- Нет, это верно, она толстая, это жир, -- заговорили кругом.
   Комиссар, махнув рукой, отошел.
   -- Ну, прямо хоть не езди! -- сказала толстая женщина. -- Смотрят на тебя, щупают.
   -- С него тоже небось спрашивают. Что ж ты развалишься оттого, что тебя пощупал человек по ошибке?
   -- Да их человек двадцать за день так ошибется.
   -- Тоже не всякая от природы толстая... Намедни комиссар подошел к какой-то толстой, не говоря худого слова, -- шасть к ней под подол -- и вытащил десять фунтов солонины. Она и похудела.
   Комиссар ушел. В вагоне сразу стало шумно. Все оживленно заговорили.
   -- Прямо, ровно после исповеди полегчало, -- сказал солдат в рваной шапке, зажегши спичку и посветив ею кругом.
   Вдруг женщина в полушубке, стоявшая неподвижно и со страхом смотревшая вслед комиссару, ахнула и схватилась за низ живота.
   -- Чего ты? Ай скинула? -- спросила испуганно полная женщина. Женщина что-то ответила ей и, припав лицом к окну, заголосила.
   -- А, пропасть тебя возьми!.. С испугу, значит, -- сказала полная женщина.
   -- Что там у нее? -- спросили пассажиры.
   -- Сахар намочила.
   С минуту в вагоне было молчание.
   -- Много?
   -- Целые десять фунтов, -- мешочек промеж ног привязан был. Одна станция, говорит, до дома оставалась, за триста верст везла.
   -- Ну, самый, самый скверный товар, накажи бог, -- сказал солдат в рваной шапке. -- Другое что -- хоть высушить можно бы, а этот только хуже расползется. Моя невестка намедни соль везла, такая же история вышла. Ну, что ж делать, -- не без соли же сидеть, покропили, покропили святой водой и пустили в оборот.
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Банная усадьба с номерами
Рейтинг@Mail.ru