# Хороший начальник

Пантелеймон Сергеевич Романов

Пантелеймон Романов


## ХОРОШИЙ НАЧАЛЬНИК


Источник: Пантелеймон Романов; Избранные произведения.

Изд-во "Художественная литература", Москва, 1988.

OCR и вычитка: Александр Белоусенко (http://belolibrary.imwerden.de), 20 августа 2002.


В канцелярию одного из учреждений вошел человек в распахнутой шубе с каракулевым воротником и, посмотрев на склонившиеся над столом фигуры служащих, крикнул:

-- Здорово, ракалии!..

Все вздрогнули и сейчас же испуганно зашипели:

-- Тс! Тс!..

Вошедший с недоумением посмотрел на них.

-- В чем дело?

Два человека,-- один в синем костюмчике и коротеньких брючках, другой в коричневом френче, сидевшем складками около пуговиц на его полном животе,-- поднялись со своих мест и, подойдя к посетителю, поздоровались с ним и на цыпочках вывели его из канцелярии.

-- Пойдем отсюда.

У вошедшего был такой недоумевающий вид, что он даже ничего не нашелся сказать и послушно дал себя вывести.

Его провели по коридору и посадили на деревянный диванчик.

-- Вот теперь говори.

-- Вы что, обалдели, что ли?

-- Ничего не обалдели. Перемены большие,-- сказал толстый.-- Новый начальник.

-- Ну и что же?

-- Вот и то же, вот и сидишь на диванчике, из канцелярии тебя выставили,-- сказал тоненький в коротких брючках.

-- Да, кончилось наше блаженство,-- продолжал человек во френче.-- Мы теперь не свободные взрослые люди, а девицы из благородного института или, лучше сказать, поднадзорные, за которыми только и делают, что смотрят в оба глаза. Теперь о прежнем-то своем вспоминаем как об отце родном. Вот была жизнь! А как новый поступил, так и запищали.

-- Возмутительно! -- сказал служащий в коротеньких брючках и, оглянувшись на обе стороны коридора, сказал пониженным голосом:

-- Как поступил, так первое, что сделал -- распорядился, чтобы служащие по приходе расписывались...

-- Автографы очень любит...-- вставил толстый.

-- Да, автографы... а лист у швейцара лежит до десяти часов с четвертью. Как опоздал к этому сроку, так не считается, что на службе был. Что это, спрашивается, за отношение? Что мы -- взрослые граждане или дети, или, того хуже, жулики, которых нужно в каждом шаге учитывать и ловить? Дальше, если ты, положим, хочешь пойти, по делу службы даже, в город, то должен написать ему записку, по какому делу идешь, и должен представить результаты сделанного дела. Потом: в канцелярии никаких разговоров. Если пришли, положим, знакомые, вот вроде тебя, то никоим образом в канцелярии не разговаривать, а отправляйся в приемную и кончай разговор в одну минуту.

Человек в коротеньких брючках даже встал и, стоя против посетителя, сидевшего в своей шубе на диванчике, упер руки в бока и посмотрел на него, как бы ожидая, что тот скажет. Но не дождался и продолжал:

-- Доверия совершенно никакого к служащим! Если ты принесешь бумажку на подпись, так он ее раз десять прочтет, управдела позовет, спросит все основания, и тогда только подпишет. Все страшно возмущены. В особенности этими автографами и запрещением входить посторонним в канцелярию. Что мы, не такие же граждане, как он сам, не сознаем интересов государства? Ты подумай. Ведь это же оскорбительно, когда тебе на каждом шагу тычут в глаза, что ты жулик; если за тобой не смотреть, то ты со службы в город будешь бегать, вовремя на службу утром не приходить, в канцелярии разговоры с знакомыми разговаривать! Ведь мы же интеллигентные люди! К чему эти жандармские приемы?

-- Да, это не совсем приятно,-- сказал человек в шубе.

Он еще что-то хотел прибавить, но вдруг оба его собеседника толкнули его и, вскочив, стали против него и начали плести что-то такое, отчего у посетителя на лице появилось определенное выражение испуга, как будто у него мелькнула мысль, что не спятили ли оба эти голубчика...

-- Вы, товарищ, подайте заявление... во вторник будет заседание коллегии, там рассмотрят,-- говорил один.

-- Это вам не сюда нужно было обратиться, вы пойдите лучше в Цветметпромторг,-- говорил другой, все время делая страшные глаза и косясь при этом куда-то назад.

По коридору к ним шел человек с остренькой бородкой, в синей блузе, с портфелем. И чем он ближе подходил, тем больше человек в коротких брючках работал глазами, а толстый тем усерднее убеждал посетителя подавать заявление. Наконец оба вздохнули и, посмотрев вслед человеку с портфелем, когда он отошел на значительное расстояние, сказали оба в один голос:

-- Видал фрукта?

-- Этот?

-- Ага...

-- А я думал, что вы оба спятили.

-- Спятишь... даже пот прошиб.

-- А с прежним хорошо было?

-- Ох, лучше не вспоминать, сердце не растравлять... Вот был человек! прямо как поступил, так призвал нас всех и сказал: "Товарищи, я назначен к вам начальником, но прошу помнить, что, уважая вас, я не признаю этого слова. Вы не хуже меня знаете, что от вашей работы зависит благосостояние республики, и это сознание для вас должно заменять всякое начальство".

-- Выражения-то какие! -- подхватил человек в коротеньких брючках: -- "Не признаю этого слова!" Вот, брат! Вот это доверие, вот это уважение к личности.

-- Да, здорово. И хорошо жилось?

-- Ну, что там и говорить... Людьми себя, одним словом, чувствовали, а не поднадзорными, как сейчас, какое-то самоуважение появилось. Бывало, идешь на службу без всякого неприятного чувства, как к себе домой, знаешь, что никто тебя проверять не будет, расписываться не заставят. Сейчас утром бежишь и то и дело часы вынимаешь, как бы не опоздать! А тогда, бывало, идешь спокойно и не думаешь: когда ни приди, никто тебя учитывать не будет. Бывало, раньше двенадцати часов и не приходили. Да и работу возьми: разве мы так работали, как теперь, когда точно каторжные сидим, не разгибая спины? Бывало, кто-нибудь из знакомых зайдет, с ним посидишь-поболтаешь, потом в город пойдешь, как будто по делу службы -- все равно тебя никто учитывать не будет.

-- Да, таких начальников поискать... Вот этот сейчас прошел, так оторопь какая-то берет, как только увидишь его, а прежний, бывало, что он тут, что его нету,-- никто внимания не обращает. Бывало, когда уходят служащие, одеваются в раздевальне, так затолкают его. А он скромный такой, стоит в уголке, дожидается. Так последним и уходит.

-- Да, приятный был человек...

-- Еще бы не приятный... А возьми бумаги -- когда принесешь ему, бывало, на подпись и начнешь объяснять, он только, бывало, скажет: "Вы говорите так, как будто я вам могу в чем-нибудь не доверять". Вот ей-богу! А записку там какую написать попросишь для знакомого. Он только спросит: "Вы ручаетесь за него?" "Еще бы, конечно!" И готово -- ничего больше не скажет и подпишет. Сколько народу он от всяких неприятностей избавил,-- не перечтешь!

-- Да, вот наша беда в том, что у нас хорошие люди почему-то не держатся,-- сказал посетитель.

-- Не держатся...-- повторили оба его собеседника.-- В чем дело?

-- А где он сейчас-то?

-- Прежний-то? Под судом. Как приехал Рабкрин, как начал раскапывать -- оказалось, что служащие за делом проводили только одну треть рабочего времени, что по его запискам какие-то жулики свои дела устраивали и еще там -- всего не перечтешь. Мы-то знаем, что он тут ни при чем. Ну, да ведь это в счет принимать не будут. Там сентименты не нужны. Да, такого начальника уж не будет...-- сказали оба, вздохнув.