Родзянко Аделаида Алексеевна
Пять дней в уездном городке

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Рассказ молодого человека.

   

ПЯТЬ ДНЕЙ ВЪ УѢЗДНОМЪ ГОРОДКѢ.

РАЗСКАЗЪ МОЛОДАГО ЧЕЛОВѢКА.*

* Писанный молоденькою женскою рукою. Ред.

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ.
НАДЯ.

   Какими судьбами попалъ я въ уѣздный городъ Кадновъ, не стану я здѣсь описывать. Это было бы и слишкомъ длинно, и слишкомъ скучно; мнѣ пришлось бы говорить о тяжбѣ, о купчей, о закладной, о довѣренности, о сосѣдяхъ, о прикащикахъ, о межеваньи... Богъ знаетъ о чемъ!.. однимъ словомъ, я заснулъ бы надъ моей тетрадью, а вы заснули бы надъ вашей книгой, любезный читатель, съ полнымъ убѣжденіемъ, что я заразился скукой въ уѣздномъ городѣ и пріобрѣлъ тамъ даръ сообщать ее и другимъ.
   Скажу вамъ только, что я петербургскій житель, ношу отлично-сшитый фракъ, обворожительный жилетъ, что я абонировался на италіанскую оперу, держу на конюшнѣ пару сѣрыхъ, влюбленъ безъ ума во всѣхъ хорошенькихъ женщинъ, очень бѣгло говорю по-французски и по-англійски, что меня часто заставляютъ пѣть въ обществѣ, (хотя, между нами будь сказано, у меня нѣтъ голоса; но здѣсь помогаетъ мнѣ выразительность моихъ жестовъ и взглядовъ!).. Состояніе у меня хорошее, долговъ не мало, аппетитъ превосходный, сердце доброе, умъ -- такъ себѣ! языкъ болтливый, а наружность до того привлекательная, что на меня устремляются всѣ женскіе глазки, когда я вхожу въ общество, по-крайней-мѣрѣ, мнѣ такъ кажется!..
   Вздумалось мнѣ однажды провести лѣто въ моемъ имѣньи; прожилъ я тамъ съ небольшимъ мѣсяцъ, соскучился и собрался въ обратный путь въ Петербургъ, какъ вдругъ, непридвидѣнныя дѣла потребовали моего присутствія въ уѣздномъ городѣ Кадновѣ, какъ я имѣлъ уже честь доложить вамъ, мой благосклонный читатель.
   Я подосадовалъ, поворчалъ, пропѣлъ въ отчаяньи французскій романсъ отмѣнно фальшиво и непріятно, велѣлъ запрячь лошадей въ маленькую коляску, и отправился въ городъ, проклиная свои дѣла, свою поѣздку. Деревня, въ которой я такъ безсовѣстно скучалъ, показалась мнѣ счастливымъ убѣжищемъ когда я сравнилъ ее съ певымощенными улицами нашего уѣзднаго города.
   Домъ мой представился теперь моему воображенію феодальнымъ замкомъ, старинный, угрюмый садъ --
   
   Пріютъ задумчивыхъ дріадъ,
   
   съ его темными прудами, тѣнистыми аллеями, прадѣдовскими деревьями, казался мнѣ идеаломъ дикой красоты и поэзіи, и я не понималъ, отчего мнѣ ни разу не приходило въ голову помечтать въ этихъ тѣнистыхъ рощахъ, въ поздній часъ ночи, когда роса ложится на землю, когда летучія мыши мелькаютъ, какъ призраки, вокругъ крыши старой бесѣдки, когда все умолкаетъ въ природѣ... все, кромѣ вѣчно-шумящей осины, сливающей шелестъ своихъ листьевъ съ едва-внятнымъ голосомъ кузнечика... Право, я чуть было не принялся жалѣть о томъ, что ни разу не мечталъ при лунномъ свѣтѣ, не сочинялъ стиховъ, не ласкалъ овечекъ и не влюблялся въ пастушекъ... такъ сильно было дѣйствіе, произведенное на меня этими словами: "уѣздный городъ!"
   Да знаете ли вы, читатель, что выражается этими двумя словами? Знаете ли вы, что такое маленькій городъ, лежащій не при большой дорогѣ, а въ глуши!... Представьте себѣ горсть деревянныхъ домовъ, нѣсколько каменныхъ однообразныхъ строеній, занимаемыхъ присутственными мѣстами, высокіе заборы, маленькіе садики, такія же лавки, и все это, погруженное въ невыносимую скуку если не для тамошнихъ жителей, то, по-крайней-мѣрѣ для человѣка привыкшаго къ столичной жизни, какъ напримѣръ я. Представьте себѣ молодаго человѣка, привыкшаго курить гаванскія сигары, аплодировать сладкому пѣнію Маріо, восхищаться тонкимъ кокетствомъ свѣтскихъ женщинъ и предаваться съ веселою безпечностью очарованію свѣтской жизни, этому упоительному вихрю, который не успѣлъ еще утомить его юношескихъ силъ!.. представьте себѣ его въ низенькой комнатѣ, стѣны которой покрыты бѣлою штукатуркою и украшены грубыми изображеніями Матильды и Малекъ-Аделя и ужасными гравюрами, всякаго содержанія!...
   На окнѣ стояли горшки герани и бальзамина, но я выбросилъ ихъ за окно, какъ только вошелъ въ комнату, и заплатилъ за нихъ хозяйкѣ, сперва огорченной этимъ дерзкимъ поступкомъ, а потомъ утѣшенной моей щедростью!..
   Боже упаси васъ сидѣть когда-либо на диванѣ, подобномъ тому, на который пришлось мнѣ влѣзть, когда я захотѣлъ отдохнуть отъ безчисленныхъ толчковъ, перенесенныхъ въ дорогѣ.
   Ужасно, истинно ужасно было мое положеніе, когда, возвратившись домой, послѣ часоваго утомительнаго разговора о дѣлахъ, я остался одинъ въ этой комнатѣ. Послѣ скуднаго обѣда, хотѣлъ я было прогуляться; но при одной мысли о праздныхъ взглядахъ любопытныхъ жителей мнѣ становилось невыносимо грустно; я рѣшился остаться дома и употребить послѣднее средство къ спасенію утопающаго въ скукѣ, т. е. курить трубку и пить чай... Такъ прошелъ часъ; мнѣ становилось все скучнѣе; и я увѣрилъ себя, что мнѣ не худо бы выспаться. Не успѣлъ я предложить себѣ этого пріятнаго развлеченія, какъ сонъ уже сомкнулъ мои утомленныя вѣжды; но увы! это удовольствіе было кратковременно!.. Заснувъ на варварскомъ, узенькомъ диванѣ, обитомъ скользкой клеенкой, я скоро очутился на полу, въ-слѣдствіе чего ушибъ себѣ ногу, проклялъ неуклюжіе диваны и переселился къ окну.-- Долго смотрѣлъ я въ окно, и становился все злѣе и сердитѣе. Лица прохожихъ были сонныя, безжизненныя; строенія носили на себѣ тяжелый отпечатокъ скуки...
   Я раскрылъ новый романъ Дюма, но увы! читать было мнѣ невозможно!... Скукой вѣяло на меня отъ бѣлыхъ стѣнъ, отъ уродливыхъ гравюръ, отъ оконъ, отъ потолка, отъ книги, отъ всего, что меня окружало; я схватилъ съ отчаяньемъ свою шляпу, взялъ трость, надѣлъ галоши, и бросился со всѣхъ ногъ изъ дому; въ сѣняхъ столкнулся съ запыхавшеюся хозяйкою, на крыльцѣ сшибъ съ ногъ полдюжину мальчишекъ въ долгополыхъ сюртукахъ, съ остриженными въ кружокъ волосами, и очутился наконецъ посреди улицы. Я вздохнулъ и пошелъ куда глаза глядятъ.
   Пройдя нѣсколько улицъ, я увидѣлъ предъ собой площадь, заросшую травой, посреди площади каменную церковь и бездну дѣтей, рѣзвящихся на лугу. Дѣти, какъ птички, ищутъ простора и зелени, чтобъ предаться веселью и играмъ. Гдѣ бы вы ни находились, въ столицѣ ли, въ губернскомъ или уѣздномъ городѣ, вездѣ вы увидите на площадкахъ, заросшихъ скудною, тощею травою, толпу дѣтей съ нянюшками и безъ нянюшекъ.-- Такъ и здѣсь, все малолѣтнее населеніе городка высыпало на лугъ, окружающій каменную, старинную церковь, и предавалось на немъ дѣтскимъ забавамъ. Я вздохнулъ свободнѣе; здѣсь, по-крайней-мѣрѣ, проявлялась жизнь, здѣсь было шумно, весело, и я забылъ мою несносную комнату, забылъ уродливыя гравюры, забылъ герань и бальзамины, выброшенные за окно, забылъ романъ Дюма и запыхавшуюся хозяйку, и какія-то смутныя, неясныя воспоминанія дѣтства представились душѣ моей... Я вспомнилъ какой-то лугъ, какихъ-то дѣтей, какія-то игры, вспомнилъ кротко-улыбающееся лицо моей матери, вспомнилъ еще многое, и усѣвшись на ступеньки церкви, не сводилъ глазъ съ шумной толпы играющихъ дѣтей...
   Вотъ, любезный читатель, до чего можетъ дойдти свѣтскій молодой человѣкъ, обладающій привлекательною наружностью и восхитительнымъ талантомъ пѣть безъ голоса, когда случай, заброситъ его въ уѣздный городокъ!...
   Большая часть дѣтей были бѣдно, некрасиво одѣты, наружность ихъ была искажена странностію одежды, въ которой такъ и отзывалось варварское безвкусіе древняго времени. Длинныя, узенькія платья стѣсняли движенія бѣдныхъ дѣвочекъ, волосы ихъ скрывались подъ чорной сѣткой, или закалывались на макушкѣ безобразной роговой гребенкой, вокругъ шеи вились жгутомъ шелковые полинялые платочки, и мнѣ такъ и хотѣлось поймать одну изъ черноглазыхъ рѣзвушекъ, сорвать съ нее чорную сѣтку, или роговую гребенку, опустить ея косы на загорѣлую шейку, надѣть на нее коротенькое, свѣтлинькое платьице, и потомъ дать ей свободу, чтобъ полюбоваться ея играми на зеленомъ лугу, чтобъ прислушаться къ ея звонкому голосу, сливающемуся съ громкимъ смѣхомъ шалуновъ-товарищей!...
   Вдругъ взоръ мой, удивленный, очарованный остановился на дѣвочкѣ, подбѣжавшей ко мнѣ, когда она гналась за обручемъ... Никогда не забуду я этого милаго, прелестнаго созданія, также мало походившаго на дѣтей уѣздныхъ жителей, какъ и на разряженныхъ куколъ, которыхъ водятъ по Невскому, въ бархатѣ и перьяхъ.
   Вообразите себѣ цвѣтущую, рѣзвую, граціозную дѣвочку, съ большими чорными глазами, съ пунцовыми, немного-загорѣлыми щечками, съ чорными, длинными косами, съ очаровательной улыбкой дѣтской безпечности!
   Ей казалось лѣтъ семь. Розовое кембриковое платье опускалось немного ниже колѣнъ, вышитые панталончики падали на узенькую, мило-обутую пояску, бѣлая пелеринка покрывала ея полныя плечики, круглая соломенная шляпка защищала отъ, солнца черноволосую, граціозную головку моей красотки. И такъ много жизни, веселости, доброты отражалось въ ея большихъ глазахъ!... и такъ непринужденны были ея движенія, полныя дѣтской граціи!...
   Обручъ ея упалъ возлѣ меня, я тотчасъ же поднялъ, и отдавая его прелестной дѣвочкѣ, взялъ ласково ея ручку.
   Сначала она немного смутилась, потомъ присѣла, поблагодарила за услугу и хотѣла было снова бѣжать. Я удержалъ ее, и сказалъ, улыбаясь, показывая на ступени церкви, что она устала и что не худо-бы ей было отдохнуть въ тѣни.
   Она сѣла возлѣ меня, не выпуская своей руки, но потомъ сказала мнѣ съ безпокойствомъ, что мать будетъ искать ее.
   -- А гдѣ ваша маменька?-- спросилъ я.
   -- Вотъ она идетъ сюда съ Володей, сказала радостно моя маленькая собесѣдница, и бросилась навстрѣчу къ матери, повѣся обручъ на свою ручку.
   Тогда увидѣлъ я молодую женщину, стройную, съ гибкой тальей, съ плавной поступью, просто, по чисто, даже изящно-одѣтую, съ двухъ-лѣтнимъ ребенкомъ., заснувшимъ на ея рукахъ. Во-всей особѣ ея разлита была нѣжная, привлекательная грація, улыбка была полна кротости, и дивное спокойствіе выражалось въ глазахъ....
   -- Пора намъ домой, сказала она ласково своей дочери: папа ждетъ насъ и Володя ужъ заснулъ.
   Дѣвочка подошла ко мнѣ, сказала, что уходитъ домой, и на прощанье подставила мнѣ свою хорошенькую щечку, которую я тотчасъ же поцѣловалъ.
   Я спросилъ какъ ее зовутъ.
   -- Надей! отвѣчала она, присѣдая.
   -- А папашу?
   -- Папашу зовутъ Семеномъ Захаровичемъ.
   -- Какъ? сказалъ я съ удивленіемъ,-- неужели?.. я знаю вашего батюшку, я говорилъ съ нимъ сегодня....
   -- Такъ это про васъ разсказывалъ намъ сегодня папа?... не можетъ-быть!
   -- Отчего не можетъ-быть?
   -- Онъ говорилъ, что видѣлъ такого сердитаго господина, а вы такой добрый и ласковый! И дѣвочка обвила мою шею своими ручонками, увѣряя меня въ своей любви,
   Мать подозвала её, мы обмѣнялись издали поклонами, и мои новыя знакомыя пошли домой. Надя обернулась еще разъ ко мнѣ, сдѣлала мнѣ прощальный знакъ рукой, и скоро исчезла изъ моихъ глазъ.
   Я также пошелъ домой,-- но долго рисовалось въ моемъ воображеніи дѣтская, южная головка, и кроткое лицо молодой женщины, и спящій младенецъ въ объятіяхъ матери!...
   Я никакъ не могъ вѣрить, что эта женщина -- жена скучнаго Семена Захаровича, что прелестная Надя -- его дочь.-- Семенъ Захаровичъ! Семенъ Захаровичъ! который къ каждому слову прибавляетъ съ, называетъ меня: вашимъ высокоблагородіемъ, увѣряетъ, что въ уѣздномъ городѣ люди живутъ припѣваючи!... о этотъ несносный Семенъ Захаровичъ долго терзалъ мое воображеніе.
   "Ужасный человѣкъ! думалъ я, хорошо тебѣ восхвалять прелесть твоего жилища!... Тутъ я задумался о прелестной женщинѣ, и ко мнѣ налетѣло много-много думъ. Мое воображеніе представляло мнѣ ее и въ столичномъ обществѣ и въ скромной жизни маленькаго городка, но тамъ и здѣсь она мнѣ являлась въ разныхъ образахъ; я сталъ ихъ сравнивать, и опять много мыслей зашевелилось въ моей головѣ, Я желалъ, чтобъ и Семенъ Захаровичъ такъ же много заботился о судьбѣ той прекрасной женщины, какъ заботился я въ своихъ думахъ, но.... (онъ можетъ-быть заботился и болѣе, а я не зналъ этого и такая мысль не приходила меня умѣшить). Не могу выразить всего, что я тогда думалъ, а эти слова мои чувствую, слаба выражаютъ тѣ чувства и думы. А что будетъ съ моей черноглазой, чернобровой красоткой, съ моей миловидной Надей? куда она дѣнетъ избытокъ жизни, избытокъ чувствъ своей богатоодаренной природы? озаритъ ли лучь поэзіи ея молодое существованіе?... кто полюбуется ея красотою, ея чорными глазами, и кто поцѣлуетъ эти чудные глазки съ упоеніемъ любви, когда разгорится въ нихъ огонь юности?"
   Вотъ о чемъ я думалъ, любезный читатель, возвращаясь домой и входя въ мою комнату, въ которой ожидали меня Малекъ-Адель съ Матильдой, скользкій диванъ и романъ Дюма.--
   Я рѣшилъ, что мнѣ необходимо побывать у Семена Захаровича, что на другой же день я отправлюсь къ нему поговорить о дѣлахъ и.... и познакомиться съ его семействомъ.
   -- Когда я заснулъ, мнѣ представилась во снѣ улыбающаяся Надя, съ обручемъ на кругленькой ручкѣ, и ласковый голосъ ея манилъ меня на зеленый лугъ, окружающій старинную церковь уѣзднаго городка, облитую лучами заходящаго солнца!.."

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   

ВТОРОЙ ДЕНЬ.
СЕМЕНЪ ЗАХАРОВИЧЪ.

   Вообразите себѣ удивленіе молодаго человѣка, привыкшаго просыпаться въ 12-мъ часу, посреди тишины уютной спальни, въ которую свѣтъ Божій едва-едва пробирается сквозь спущенныя занавѣси,-- вообразите себѣ его удивленіе, когда онъ проснулся въ уѣздномъ городѣ, въ седьмомъ часу утра, всталъ съ постели и началъ разсматривать окружающіе его предметы....
   Сквозь незавѣшенное окно стремились въ комнату золотые лучи солнца, играли на бѣлой штукатуркѣ ея стѣнъ и освѣщали невыкрашенный полъ, на которой низенькія окна отбрасывали тѣнь своихъ рамокъ....
   Рой мухъ жужжалъ вокругъ моей постели; кошка грѣлась на солнцѣ, поселившись на подоконникѣ; на улицѣ ворчали собаки, косясь на прохожихъ; пѣтухъ пѣлъ, прохаживаясь важно около деревяннаго забора; телѣга скрипѣла, проѣзжая мимо нашего дома, и въ сосѣдней комнатѣ вели въ полъ-голоса бесѣду, подъ пріятный шумокъ кипящаго самовара.
   Я надѣялся, что дѣла мои не задержатъ меня долго въ уѣздномъ городѣ, что непозже какъ на другой день отправлюсь я обратно въ свою усадьбу, а чрезъ недѣлю полечу въ Петербургъ, въ шумный, блестящій, упоительный, роскошный Петербургъ!...
   О еслибъ мнѣ сказали тогда, что я пробуду еще четыре дня въ своемъ заточеніи, я бросилъ бы всѣ дѣла, и хоть пѣшкомъ убѣжалъ бы изъ скучнаго мѣста, гдѣ солнце, мухи, собаки, кошка и телѣга заставили меня встать въ семь часовъ утра!...
   Въ десять часовъ пришли мнѣ доложить, что Семенъ Захаровичъ проситъ позволенія войдти ко мнѣ. Я поспѣшилъ къ нему навстрѣчу, усадилъ его на диванъ, предложилъ ему трубку и стаканъ чаю, и пока почтенный Семенъ Захаровичъ, удивленный моею необыкновенною любезностью, началъ протяжнымъ голосомъ говорить со мной о дѣлахъ, я разсматривалъ его съ любопытствомъ, желая отыскать въ его лицѣ, въ его манерахъ, хоть что-нибудь, напоминающее мнѣ, что онъ мужъ молодой и образованной женщины. Но нѣтъ!... хотя Семенъ Захаровичъ былъ человѣкъ очень неглупый, я рѣшительно не нашелъ въ немъ ничего привлекательнаго. Правда, глаза его были такіе же чорные и большіе, какъ огненные глаза моей Нади, но они какъ-то сжимались, моргали, щурились, когда онъ говорилъ. Черные, густые волосы падали на низенькій и плоскій лобъ, и добродушная улыбка мелькала поминутно на его губахъ... Спрашиваю васъ, мои читательницы, могъ ли онъ понравиться хотя одной женщинѣ въ мірѣ!...
   -- Я надѣюсь, Семенъ Захаровичъ, сказалъ я: получить сегодня же мои бумаги, а завтра отправиться домой....
   Семенъ Захаровичъ покачалъ головой въ знакъ сомнѣнія, пощурился, и возразилъ, что за это никакъ нельзя ручаться.
   -- Если такъ, то я махну рукой и брошу всѣ дѣла. Здѣсь я рѣшительно умру съ тоски!
   Семенъ Захаровичъ улыбнулся.
   -- Я въ жизни своей не скучалъ такъ ужасно, какъ въ вашемъ городишкѣ!
   Онъ опять улыбнулся.
   Рѣшительно, мой собесѣдникъ становился нестерпимъ...
   -- Вамъ совсѣмъ другое дѣло, прибавилъ я, глядя на него пристально: вамъ здѣсь разумѣется, нескучно, -- во-первыхъ, привычка, во-вторыхъ -- семейство.
   На этотъ разъ Семенъ Захаровичъ не улыбнулся, по сквозь темный загаръ его щекъ пробился яркій румянецъ.
   -- Я вчера восхищался вашей малюткой; что за прелестный ребенокъ!...
   -- Бойкая дѣвочка, сказалъ наконецъ Семенъ Захаровичъ, нисколько неудивленный моими словами.
   -- Воображаю, какъ она васъ утѣшаетъ, какъ вы ею гордитесь!
   -- Благодаря Бога, здоровый, веселый ребенокъ! замѣтилъ, опять улыбаясь, Семенъ Захаровичъ съ такимъ хладнокровіемъ, которое оскорбило меня до глубины души.
   Онъ помолчалъ, и какъ-будто не рѣшаясь сдѣлать мнѣ вопроса, посмотрѣлъ сперва на меня, потомъ на полъ, опять на меня, и сказалъ наконецъ, запинаясь.
   -- А Володю вы не изволили видѣть?
   -- Къ сожалѣнію, онъ спалъ, и я не могъ его разсмотрѣть.
   -- Вотъ ребенокъ-то!... проговорилъ, краснѣя, мой собесѣдникъ, и въ глазахъ его отразилось чувство родительской любви и гордости....
   -- Какъ уменъ и весь.... весь въ мать, прибавилъ онъ тихимъ голосомъ, въ которомъ звучала невыразимая нѣжность.
   Не знаю отчего, но меня тронули эти слова, сказанныя робко, нерѣшительно, тронула эта любовь, съ которой онъ упоминалъ о женѣ и сынѣ.
   Только мнѣ было досадно, очень досадно за Надю....
   -- Я вижу, Семенъ Захаровичъ, сказалъ я, улыбаясь, что Володя вашъ любимецъ....
   -- Да нельзя-съ, никакъ нельзя-съ, отвѣчалъ онъ, немного смущенный. Во-первыхъ, сынъ, сынъ, какъ ни говори,-- все сынъ!... во-вторыхъ, мнѣ его жаль, онъ такой слабенькій, часто хвораетъ, да притомъ онъ весь въ мать!... Вотъ Надя такъ больше на меня похожа!
   -- Не нахожу, сурово сказалъ я....
   -- Надя здоровенькая, рѣзвая дѣвочка... Богъ съ ней!.. а Володя такой худенькій, невеселый.... и въ глазахъ Семена Захаровича навернулась слеза.
   -- Вы давно женаты? спросилъ я послѣ минуты нерѣшимости, чувствуя вполнѣ неумѣстность подобнаго разспрашиванія.
   -- Девятый годъ, отвѣчалъ онъ; потомъ прибавилъ задумчиво: да-съ судьба, истинно судьба!...
   Я, разумѣется, не понялъ скрытаго смысла этихъ таинственныхъ словъ, но машинально повторилъ за Семеномъ Захаровичемъ: "именно судьба". Онъ поглядѣлъ на меня, хотѣлъ что-то сказать, однако взялъ шляпу и началъ со мною прощаться.-- Я протянулъ ему руку, и сказалъ, что непремѣнно зайду къ нему вечеромъ.
   -- Милости просимъ, милости просимъ, сказалъ онъ, обрадованный моими словами и улыбаясь мнѣ съ своею постоянною привѣтливостью.
   -- Да куда вы спѣшите, Семенъ Захаровичъ, посидите еще немного....
   Я сталъ дорожить обществомъ Семена Захаровича, дорожить его бесѣдой, хотя, она и была приправлена улыбками и морганьемъ!... сталъ находить въ ней развлеченіе, даже.... нѣкоторое удовольствіе!
   Семенъ Захаровичъ поблагодарилъ за приглашеніе, усѣлся на прежнее мѣсто, и принялся снова за трубку и за чай....
   Мы заговорили о моихъ сосѣдяхъ, которыхъ онъ зналъ и о которыхъ я не имѣлъ понятія, объ ихъ усадьбахъ дѣлахъ и тому подобныхъ интересныхъ вещахъ.
   -- Въ моемъ сосѣдствѣ находится прекрасная усадьба: Прибрежное, замѣтилъ я.
   -- Да-съ! она мнѣ очень, очень знакома сказалъ мой собесѣдникъ съ необыкновеннымъ выраженіемъ и съ легкимъ вздохомъ. Десять лѣтъ тому назадъ принадлежала она моему покойному тестю.
   -- Какъ! можетъ ли быть?
   -- Тамъ я и познакомился съ Натальей Николаевной.... съ моей женой.-- Кто бы тогда подумалъ, что богатая петербургская барышня выдетъ за....
   -- Да какъ же это случилось?
   -- Да такъ-съ, судьба, истинно судьба!...
   -- А давно ли купилъ Прибрежное теперешній владѣлецъ?...
   -- Да лѣтъ девять будетъ. Славная, богатая была усадьба, и весело въ ней живали въ старое время!... Что станешь дѣлать!... видно такъ угодно было Богу?... Сказавъ это, мой собесѣдникъ перемѣнилъ разговоръ, и какъ я ни старался навести его на прежній, онъ ловко уклонялся отъ моихъ вопросовъ, и ушелъ домой, не удовлетворивъ моего любопытства, возбужденнаго его семейнымъ романомъ....
   Мнѣ хотѣлось узнать, что побудило жену Семена Захаровича выдти за него замужъ и что вынесла молодая душа ея, когда началась для нея борьба съ дѣйствительностью.
   Въ седьмомъ часу вечера отправился я къ своимъ новымъ знакомымъ.... Да, любезный читатель, вообразите себѣ, что въ провинціи вечеръ начинается не ночью, а ровно четырьмя часами раньше нашего!... Странное явленіе природы!..
   Домикъ Семена Захаровича отдѣлялся отъ улицы маленькимъ садомъ въ которомъ и встрѣтилъ меня хозяинъ съ безчисленными привѣтствіями и улыбками. "Представьте себѣ,-- сказалъ онъ -- "Надя сегодня выпросилась на большой лугъ, увѣряя, что здѣсь ей тѣсно, но когда мы ей сказали, что вы придите къ намъ, она такъ этому обрадовалась, что сама не захотѣла идти изъ дому", и вѣроятно желая поострить, хозяинъ прибавилъ, смѣясь добродушію и мигая глазами: "скажите, какъ рано начала заниматься мужчинами".
   Въ эту минуту появилась она сама, моя миловидная, рѣзвая красотка. Черноволосая головка ея была еще привлекательнѣе безъ шляпки, а веселые глаза, полные жизни, устремлялись на меня еще съ большей лаской, чѣмъ наканунѣ.... Она усѣлась на мои колѣна, радуясь, что кончила свой урокъ, и призналась мнѣ откровенно, что гораздо больше любитъ играть, чѣмъ учиться, особенно лѣтомъ.... Лѣтомь такъ душно въ комнатѣ, такъ хочется выбѣжать на воздухъ, погрѣться на солнцѣ, побѣгать на травкѣ, поиграть на просторѣ!...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Мы вошли въ комнату, служащую семейству Семена Захаровича столовой и пріемной. Видъ ея немного развеселилъ меня; въ ея устройствѣ не было роскоши, но проявлялся образованный, даже изящный вкусъ. Насъ встрѣтила хозяйка, и привѣтствовала меня улыбкой. Удивительно какъ много можетъ высказать женская улыбка!...
   -- "Мы съ вами уже знакомы, я вамъ благодарна за то, что вы полюбили мою Надю, угадали въ ней душу свѣтлую и прекрасную, размышляете о ея будущности, радуетесь, о боитесь за нее.... за то, что судьба наша занимаетъ васъ!..." Все это и еще многое, многое, прочиталъ я въ улыбкѣ моей новой знакомой. Я предупредилъ васъ, читатель, что у меня очень пылкое воображеніе....
   Маленькій Володя игралъ смирно на коврѣ, разстанавливая на немъ свои игрушки. Ребенокъ этотъ въ-самомъ-дѣлѣ былъ похожъ на мать, но его худенькое личико, голубые, кроткіе глаза и блѣдныя щеки не имѣли и половины привлекательности одушевленнаго личика Нади, напоминающаго тѣ чудныя, итальянскія головки, которыя мы любимъ представлять себѣ подъ южнымъ, сіяющимъ небомъ, освѣщенными горячими лучами полуденнаго солнца, озаренными очарованіемъ красоты и поэзіи....
   Хозяйка разливала чай. Мы скоро съ ней познакомились, и разговорившись, я удостовѣрился въ истинѣ моего предположенія, что Наталья Николаевна принадлежитъ къ числу тѣхъ женщинъ, которыя соединяютъ съ привлекательною наружностью благородный и образованный умъ. Рѣчь ея была проста, но сердечна, любезна безъ приторности, и въ ея головѣ, во всей ея особѣ было столько непритворной кротости, спокойствія и доброты, что она казалась мнѣ особеннымъ существомъ!...
   Нѣсколько разъ во-время разговора обращалась она къ мужу и тогда глаза ея выражали дружескую искренность; такъ что Семенъ Захаровичъ, казалось мнѣ, преображался и хорошѣлъ подъ этимъ кроткимъ взглядомъ.
   "Да неужели она въ-самомъ-дѣлѣ любитъ его"! спрашивалъ я себя поминутно, разсматривая Семена Захаровича. Вообразите! онъ не краснѣлъ и не смущался отъ удивленія, когда она обращалась съ нимъ съ такою ласковою простотою!... Вообразите! онъ, казалось, такъ привыкъ къ этому обращенію, что находилъ его совершенію естественнымъ и обыкновеннымъ!...
   Все шло благополучно.... мнѣ было пріятно, даже весело.... я забылъ уже, что я въ уѣздномъ городѣ.... но увы!... очарованіе вдругъ разрушилось!... Нѣсколько постороннихъ лицъ явилось къ Семену Захаровичу, вѣроятно съ цѣлью доказать мнѣ свое любопытство, возбужденное такимъ необыкновеннымъ событіемъ, какъ мое пребываніе въ ихъ городкѣ.
   Хозяева принимали радушно гостей своихъ; но смотря на Наталью Николаевну, окруженную скучными барынями, (по-крайней-мѣрѣ, онѣ мнѣ казались такими), я думалъ, что вижу предъ собой кроткую голубку, окруженную коршунами.
   Наталья Николаевна съ женской прозорливостью отгадала мою мысль, и улучивъ свободную, минуту, сказала мнѣ своимъ кроткимъ голосомъ: "будьте снисходительнѣе къ нашимъ гостямъ, не судите о нихъ по внѣшностямъ.... между-ними много хорошихъ, истинно добрыхъ людей..."
   Я посмотрѣлъ тогда на этихъ хорошихъ и добрыхъ людей, какъ ихъ называла Наталья Николаевна, съ меньшимъ предубѣжденіемъ, стараясь себя увѣрить, что они въ-самомъ-дѣлѣ очень хороши и очень добры, и можетъ-быть, мнѣ удалось бы исполнить такое похвальное намѣреніе, еслибъ они не глядѣли на меня какъ на какое-то любопытное, диковинное чучело....
   Къ моему немалому удовольствію, почтенное общество усѣлось скоро за карты. Одну партію составили три мужчины и одна дама, другую три дамы и одинъ мужчина. Въ первой одна барыня болтала за всѣхъ своихъ кавалеровъ; въ другой кавалеръ молчалъ за всѣхъ трехъ дамъ. Впрочемъ мужской полъ позволялъ себѣ также изрѣдко очень остроумныя шуточки, составляющія обыкновенную принадлежность карточной игры въ провинціи.
   Такъ-какъ я отказался отъ картъ, Семенъ Захаровичъ поставилъ себѣ долгомъ занимать меня. Я охотно избавилъ бы его отъ этой излишней учтивости, но дѣлать было нечего!.. Мы закурили сигары, и усѣлись возлѣ отвореннаго окна.
   Наталья Николаевна пошла укладывать дѣтей. Мужъ ея ласково поцѣловалъ Надю на прощанье, но когда дѣло дошло до Володи, онъ взялъ его на руки, смотрѣлъ долго, съ невыразимымъ безпокойствомъ, на блѣдное, худенькое личико ребенка, погладилъ его по головѣ, поцѣловалъ, перекрестилъ своего младенца, и наконецъ отдалъ его матери, продолжая смотрѣть на него, пока за нимъ не затворилась дверь....
   А между-тѣмъ я не выпускалъ изъ рукъ мою рѣзвую Надю, которая терпѣливо переносила мои поцѣлу