# Стихотворения

Константин Феликсович Реут

Весна

"Ушла земля под лентою из рельс..."

Жить

Поэты Урала. Антология в двух томах. Том 1


## РЕУТ КОНСТАНТИН ФЕЛИКСОВИЧ


1911-1942


Родился в селе Катайском Челябинской области в семье агронома. Детские и школьные годы К. Реута прошли в городе Камышлове. Окончив школу, он стал рабочим, а затем техником-десятником на строительстве Челябинского тракторного завода.

После службы в армии работал в Свердловске в газетах "Уральский рабочий" и "Путевка". В 1934 году вышел его сборник стихов "Убеждение".

Погиб в боях под Ленинградом в марте 1942 года. Вторая книга поэта "Весеннее сердцебиение" вышла в Свердловске в 1963 году.


## ВЕСНА


У крыльца моего

бьет копытом буланая лошадь.

Солнце там, за стеной,

где кладовка, мазут и весы.

Но приносят ко мне

на плащах и на новых галошах неразгаданный запах весны.

Щелкнет дверь.

Примет рапорт начальник.

И снова

спит калитка на солнце.

Чернеет подъезд, как крыло.

Я стою на часах,

а по улице Хохрякова

солнце гонит лучи напролом.

Мне бы с ними кричать,

перепутывать волосы, бегать

и трубить на опушках

в широкий охотничий рог.

И смотреть в синеву,

как встают из-за мокрого снега

черно-бурые ребра весенних дорог...

И смотреть на сады,

где навесы ветвей очумело

барабанят капелью по крышам,

как тысячи ног...

Но я старше лучей.

Я зимой аттестован на зрелость.

А они, как мальчишки,

по лужам играют в пинг-понг.

Да, я старше лучей.

Но люблю их цветную руладу.

Я люблю наши звезды,

когда затихает листва.

Я люблю даже осень.

В заводе, в конторе, у склада

мир мной понят,

и я

охраняю его торжество.

У крыльца моего под седлом

бьет копытами лошадь.

В пирамиде винтовки

спокойны, нежны и просты.

Я стою на часах.

Мне приносят плащи и галоши --

легкий шорох и глянец

изумительно новой весны.

1933


## "Ушла земля под лентою из рельс..."


Ушла земля под лентою из рельс,

Ушел, качаясь по обрывам, лес.

Состав стучал.

Кривой лесной аллеей

Ушли свистки.

И на дворе темнеет...

Большой закат озолотил тайгу,

И тени замирают на снегу.

И смят мороз.

Наперекор зиме на ближний лес

Закат бросает медь.

И слышно мне: не перестав шуметь,

Состав считает буферную медь,

А лес плывет... Деревьям нет конца...

И ждешь не станцию, а тройку в бубенцах.

И ждешь не зарево огней -- лесную муть,

Столб верстовой и рыжую корчму...

Визжат колеса... Круче поворот.

Лес оборвался.

И в окно завод

Влетел, как песня.

Строен и здоров

Упругим строем труб и скрубберов.

Какая встреча!

Руки фонарей

Рефлекторами машут на горе.

Какая встреча!

И на всех парах

Гудки кричат:

-- Привет, железный брат!

-- Ну, как дела?

-- У нас? Идет литье!

И паровоз, покашливая, пьет...

И виден мне прекрасный новый век.

Громадный корпус.

Рядом человек.

На нем лучи.

Он землю бросил в жар,

Потомок мастера кремневого ножа!

Он плавит медь!

Он держит лес в руках.

И на закате плавятся цеха.

И на ветвях, упругих и сухих,

Корнями впитанный, густеет малахит,

И на волнах величественных крон

Звенят снега -- лесное серебро...

1933


## ЖИТЬ


## I


Была палата битком набита

Людьми, но я тосковал,

Пока иностранца Аллана Смита

Не было в головах.

Койки стояли, подушка в подушку.

Но каждый страдал как мог...

Мы поправлялись,

ели ватрушки,

Резались в домино.

Но...

вверх пошла кривая температур.

Подпрыгивая донельзя.

Доктор был хмур, и вечер был хмур,

И нервничал строгий Цельсий...

Палата дралась не на жизнь, а на смерть

За воздух, за солнце, за росы...

Люди ворочались в полутьме,

Сгорблены и раскосы...

А ночь по окну плыла и плыла,

В далекую степь звала.

Луна на одеялах ткала,

И бредил больной Аллан.


## II


-- Трубите, оркестры!

Война!

В полках аресты:

-- Где агитатор?!

Над Чикаго луна,

как глаз у быка,

Лизнувшего кровь собрата.

Фронт... Месяцами в грязной дыре.

Блиндажный озноб и жар.

Я хотел, мой друг, тогда умереть,

Отдыхать и лежать, лежать.

Мать надеялась: -- Может, воротится?

Молилась, и я шагал.

Пришел.

Но ныла в хвостах безработица,

Как раненая нога.

Мама! Я не отчаялся,

нет!

Не плачьте, я вас не виню.

Я кончил проклятый университет,

Чтоб сесть на Седьмой авеню.

Три года

с бурчаньем в желудке

стареть,

За день добыв бутерброд!

Я снова хотел, мой друг, умереть,

Скитаясь у бирж и ворот.

О, как хотел я таскать тюки,

Слоняясь по пристаням!..

Но мне не везло:

друзья из реки

Вытащили меня.

-- Где это было? Зима. Постойте.

Буран.

А руки висели, как грабли.

Меня подобрал инженер

в Детройте,

Думал, что я избит и ограблен.

Он не ошибся!

Я бился в ворота,

Ограбленный самой богатой страной!

...Русская леди ходила за мной...

Русский механик дал мне работу...

Он отстоял мою пару рук,

По ним не прошлось

острие ножа.

Я не хочу умирать, мой друг!

Я не могу лежать!

Уже от росы отпотело стекло,

Туман одевал этажи...

Палата седела

от стонов и слов,

Палата дралась за жизнь.


## III


Таких вечеров растеряла земля

Немало за свой маршрут.

Таких вечеров,

когда тополя

Вздрагивают и цветут.

Таких вечеров,

когда резедой

Пахнет в больничном саду,

Когда даже самый

серьезный больной

Видит в окне звезду,

Далекую, яркую, в облаках;

Далекий степной костер,

Звенят табуны,

и плывет на луга

Туман из низин и озер.

А за дверьми, за окном,

за стеной

Майский жучок жужжит,

Сухими губами

шепчет больной

Великое слово "жить"...

Большими глазами

смотрит больной

На стройные этажи,

А за дверьми, за окном, за стеной

Ночь на земле лежит...

Но так же звенят

на лугах стада

И люди громят руду.

Цветут тополя,

цветет резеда

И пахнет росой в саду...

Ребята, смеясь, надевали халаты,

Техрук не удерживал бас:

Пришла делегация в нашу палату

Проведать Аллана и нас.

Мы поднялись на горячих матрацах

Под контролем врача и сестры.

Ребята шутили, велели нам драться

И перекрыть "прорыв".

...Вечерняя снова стояла пора,

На западе шаяли угли.

Аллан улыбался:

-- Вернемся,

ол райт!

Тяжело умирать,

нельзя умирать

В Союзе Советских Республик!

1933