# Субботник

Лариса Михайловна Рейснер

## Лариса Рейснер. Субботник


Вдоль всей набережной грузят дрова. Огромные поленья берут из рук в руки и, отирая пот, под жарким солнцем, обвеянные невской серебряной прохладой, грузчики плетут нескончаемую цепь живого труда. Что делать? Никак не найду свою артель -- приходится пристать к чужой.

Начинаю:

-- Товарищи, разрешите к вам пристать. Не найду своих, а ведь все равно, где работать.

Но они не согласны. Две женщины в фуражках и гимнастерках осматривают меня критически.

-- Нам таких не надо. Ходит тут всякий сброд...

Я обижаюсь и сразу впадаю в тон тех славных уличных драк, в которых лет двенадцать тому назад я считалась незаменимым спецом даже среди мальчишек Большой Зелениной улицы. А улица эта была боевая. На каждые два дома по кабачку, и ночью ходили только посередине мостовой.

Принимаю боевую позу.

-- Это кто же сброд? -- Они смеются.

-- Буржуйка! -- Я тоже смеюсь, ибо не в бровь, а в глаз.

Но, отойдя на безопасное расстояние, оборачиваюсь и убиваю моих девиц единым духом:

-- Эй, товарищ рыженькая! -- Они не отвечают. Выдерживаю изумительную паузу и затем: -- Эй, содкомши [содкомша -- у нас на базаре значит: сод -- содержанка, ком -- комиссара, вместе -- содержанка комиссара. -- прим, автора], будьте здоровы.

А солнце печет, от Невы пахнет крепкой сыростью, и на том берегу старинные здания образуют классическую декорацию.

Вот другая артель, малочисленная и веселая цензура. Здесь рады всякой лишней паре рук, и вот я включаюсь в цепь, и через меня течет непрерывный поток воли, ритмических усилий и жизни, опьяневшей от солнца и запаха смолистых дров. Постепенно все движения становятся механическими. Мускулы рук, плеч и спины изобретают гениально простую систему, облегчающую и ускоряющую труд. От напряжения кровь поет и стучит в висках и мгновенно приспосабливается ко всякой тяжести, ко всякому острому сучку, к лохмотьям отсырелой, прогнившей коры, тело радуется и творит. В нем столько бессознательного опыта, смутно спавшего инстинктивного ума, столько неудовлетворенной жажды физического труда. Теперь все это стало нужным, проснулось от спячки, стряхнуло с себя старинное иго интеллекта, радостно заняло свое первородное положение рядом с усталым, скептическим и высокомерным интеллигентским "я".

Жара все возрастает. От солнца тянутся толстые золотые струны -- жилы, и наливаются, и звенят. Тяжелые деревянные брусья продолжают неистовую пляску от рук к рукам, пот слепит глаза, спина сгибается и разгибается, как стальная стрела камертона. Наконец живой голос прерывает безмолвно-гудящую симфонию труда:

-- Перерыв на пять минут!

Хмельные, ничего не слыша и не понимая, ложимся отдыхать на широкий теплый гранит набережной. Камни равномерно дышат теплом и особенным, каким-то блестками пронизанным ароматом металла. Матросы с соседней баржи бегут пить из нашего кипятильника. Разговор:

-- Мамзель, вы выпачкали кофточку. Только портите народное достояние. Какая с вас польза: выгрузили полкуба, платье истратили на десять косых.

Щурится и смотрит -- обижусь я или нет.

Я не обижаюсь, но ответить все-таки надо.

-- А ведь вы, дорогой Жоржик, не правы. Хотите докажу?

Он заинтересован.

-- А ну-ка? -- Ехидная тишина.

-- Вы, уважаемый товарищ, в чем ходите на бульвар? В рабочем платье или клёше? В клеше. А на работу носите самое худшее. А я вот, наоборот, в Александровский сад не наряжаюсь, а на субботник пришла в самой лучшей кофточке -- по случаю трудового праздника. И вы же меня обложили.

Матросик молчит. Женщины смеются. Однако моя демагогия никого не обманула. Начинают сначала. Матрос предпринимает глубокий обход.

-- Мамзель, а где вы служите?

-- Нигде.

-- А зачем ходите на субботник?

-- Да вот хочу с хорошим человеком познакомиться, замуж пора выходить.

-- А я другое думаю. Вчера закрыли все магазины на Невском, а владельцев и владелиц -- пожалуйте на работу. А? Вы не из той ли сторонки, доброволица?

Я обижаюсь и в запальчивости намекаю на трехлетнюю работу на фронте. Никто, конечно, не верит. Матросы дружно хохочут.

-- Так вы воевали?

-- Нуда.

-- Муха говорит "мы пахали".

Чувствую, что диалог проигран, и сдаюсь. И опять всех соединяет товарищество силы. Разговор замолкает, и постепенно, точно в сине-серебряной купели, тает и плавится в трудовом хороводе, в сверкании реки, в ослепительном блеске неба, побежденная, оправданная и очищенная тяжесть труда, косность материи.

Совсем близко, через одну, работает немолодая, очень интеллигентная девушка, вероятно из хорошей семьи, увядшая и озлобленная. Очень тонкое, но ужасно злое лицо. На матроса смотрит изредка, враждебно и подолгу. Эта смирилась, хоть не простила и не забыла революции ничего. Но как ее меняет этот, ей ненавистный субботник, как она молодеет в танце однообразных движений, как расправляется жесткий уголок бровей, загаром и потом покрывается надменная черта у переносицы и невольно узкие аристократические руки, перенося тяжесть соседу, на мгновение неуловимо-нежно опираются на его бронзовые плечи, принимают и усиливают их неловкую, но железную помощь. Незаметно они братаются. Эта засохшая между листами никому не нужной книги девушка и рябоватый, но веселый, все побеждающий военмор.

Дальше совсем маленькая женщина, никому не давая проходу, стрекоча беспрерывно, каждому проходящему мимо нее грузчику бросает в лицо горсть острой, жгучей, не всегда чистой уличной соли. Целую охапку задирок, мгновенно разлетающихся или пристающих к лицу, платью и волосам, точно сухие былинки сена во время сенокоса. Она поссорилась с соседками. Соседки эти, работницы и жены рабочих, -- обе злые и молчаливые, глубоко обиженные тем, что их заставили грузить дрова. Вероятно, жены прежних мастеров, всегда живших в мещанском ничегонеделании, за спиной своих мужей, привилегированные среди общей фабричной бедноты.

Они работают без всякого воодушевления и цедят мелкие, желчные, колючие слова.

-- Стой тут, потей, работай на них, а хлеба не дают. Мерзавцы. -- Кто, собственно, мерзавцы, они прямо не говорят: сами, дескать, понимаете, ученые.

Маленькая веселая не выдерживает.

-- Замолчите вы, щетки со щелоком, не травите воздух.

-- А ты кто такая?

-- Я-то -- я, а вы вот саботажницы.

-- Ах ты потаскушка вчерашняя.

Но поссориться некогда, опять тишина и напряжение. Правда, день не обходится без происшествий. Веселый матрос, оступившись на трапе, срывается в воду у самого берега. Его с восторгом вылавливают, высмеивают и выжимают. Однако, едва вернувшись на место, он снова захватывает всю полноту власти над нашей артелью; очевидно, черты правителя и диктатора прирожденны русским матросам. Опять кричит, и подгоняет, и торопит. Особенно достается нерадивым соседкам из фабричных.

-- Эй, красавица, товарищ в революционном головном уборе (у них красные платочки на голове). Вы ничего не делаете, товарищи! Пошевеливайтесь, товарищи! Не лодырничайте, уважаемые товарищи!

Последний час проходит, как в угаре. Дерево кажется железом, кружится голова, дрожат руки, и все-таки дело идет непрерывно, точно огромная карусель, охмелелая, безудержно закружившись, несется со звоном и свистом и никак не может остановиться.

Даже матрос устал.

-- Эх, -- говорит, -- где бы мне найти тещу хорошую, да со своими пчелками, с домашним медом? Вот бы медку напиться теперь!

-- Тебе, значит, попадью надо, у них всегда свои пчельники были.

-- Попадью. А где их возьмешь теперь?

-- А ты сходи на Гороховую два, там их много; такие вдовушки, лучше не надо.

Наконец кончаем. В руках белеют завернутые в одинаковые пакеты куски хлеба. По всему берегу идут люди с такими же свертками, улыбаются нам устало и радостно и исчезают в белых сумерках. Они -- братья.

[1920]


----------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Рейснер Л. М. Избранное / [Вступ. статья И. Крамова, с. 3--18; Сост. и подготовка текстов А. Наумовой Коммент. Наумовой и др.]. -- Москва: Худож. лит., 1965. -- 575 с., 1 л. портр.: ил.; 21 см.