Ракитин Юрий Львович
Письма Рудольфа Унгерна Юрию Ракитину

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   Мнемозина: Документы и факты из истории отечественного театра XX века. [Вып. 3] / Ред.-сост. В. В. Иванов. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2004. 639 с.

Письма Рудольфа Унгерна Юрию Ракитину 1926 -- 1938

   1. Р. А. Унгерн -- Ю. Л. Ракитину. 1926. 16 октября
   2. Р. А. Унгерн -- Ю. Л. Ракитину. 1929. 6 июня
   3. Р. А. Унгерн -- Ю. Л. Ракитину. 1932. 19 августа
   4. Р. А. Унгерн -- Ю. Л. Ракитину. 1932. 6 октября
   5. Р. А. Унгерн -- Ю. Л. Ракитину. 1935. 6 июня
   6. Р. А. Унгерн -- Ю. Л. Ракитину. 1935. 27 сентября
   7. Р. А. Унгерн -- Ю. Л. Ракитину. 1935. 2 октября
   8. Р. А. Унгерн -- Ю. Л. Ракитину. 1936. 26 января
   9. Р. А. Унгерн -- Ю. Л. Ракитину. 1937. 15 июля
   10. Р. А. Унгерн -- Ю. Л. Ракитину. 1937. Осень
   11. Р. А. Унгерн -- Ю. Л. Ракитину. 1938. 23 мая
   

Когда весь мир -- чужбина

Письма Рудольфа Унгерна Юрию Ракитину
1926 -- 1938

Публикация, вступительный текст и примечания В. В. Иванова

   Имя Рудольфа Унгерна мало что говорит современному читателю. А между тем в театральном быту подразумевают его беспримерно часто всякий раз, как произносят слово "вампука". Именно Унгерн был режиссером спектакля "Кривого зеркала" "Вампука -- принцесса африканская" (1909). За этим фольклорным, безымянным увековечеванием скрывается большая театральная биография. Ограничимся пока только беглыми вехами.
   Рудольф Унгерн принадлежал к древнему роду немецкого происхождения баронов Унгерн-Штернбергов. Мифологические корни генеалогического древа были описаны его родственником бароном Романом Федоровичем Унгерном, печально известным своей жесткостью в годы гражданской войны: "Семья баронов Унгерн-Штернбергов принадлежит роду, ведущему происхождение со времен Атгалы. В жилах моих предков течет кровь гуннов, германцев и венгров. Один из Унгернов сражался вместе с Ричардом Львиное Сердце и был убит под стенами Иерусалима. Даже трагический крестовый поход детей не обошелся без нашего участия: в нем погиб Ральф Унгерн, мальчик 11 лет. <...> Барон Ральф Унгерн был пиратом, грозой кораблей в Балтийском море. <...> В начале XVIII века был известен некий Вильгельм Унгерн, занимавшийся алхимией и прозванный за это "Братом Сатаны""[cdlxxv]. Согласно менее живописным, но достоверным историческим документам, род восходит к Гансу фон Унгерну, ставшему вассалом рижского архиепископа в 1269 г. Баронское достоинство было пожаловано этому роду в 1653 г. шведской королевой Христиной. Барон Карл Карлович (1730 -- 1799) был генерал-адъютантом императора Петра III. Одна из линий получила в 1874 г. графское достоинство Российской империи. Согласно семейной традиции, быть полагалось если уж не пиратом, то либо военным, либо дипломатом. На этом фоне театр как призвание выглядел каким-то грехопадением рода.
   Фамильное гнездо Унгернов находилось в Ревеле. Однако имение родителей располагалось в Беляевке Харьковской губернии, где и родился будущий режиссер 3 августа 1874 г. Впечатление о юности Унгерна можно составить по заметке, которую рижский репортер написал, основываясь на рассказе самого Унгерна, в 1938 г.: "Еще будучи воспитанником петербургского 2-го кадетского корпуса, Р. А. Унгерн в 7-м классе с успехом сыграл на корпусной сцене роль Хлестакова. На спектакле присутствовали В. Н. Давыдов и В. П. Далматов, и оба они очень сочувственно отнеслись к первому выступлению кадета-актера. Это благословение двух "столпов" Александринки укрепило молодого Р. А. Унгерна в его дальнейшем непреодолимом стремлении к театру.
   Увлечение драматическим искусством проявлялось у Р. А. Унгерна и во время трехлетнего пребывания его в Михайловском артиллерийском училище, воспитанники которого устраивали спектакли своего летнего театра в Дудергофском лагере, играя по 2 -- 3 спектакля в лето.
   Первые робкие шаги на любительской сцене привели Р. А. Унгерна вскоре к руководству русским драматическим кружком в Варшаве, где он провел в качестве офицера 8 лет своей службы в лейб-гвардии 3-й артиллерийской бригаде. Это был серьезный кружок, своим внимательным и чутким отношением к искусству компенсировавший до некоторой степени отсутствие русского театра в Варшаве. В состав его входили как офицеры варшавского гарнизона, так и чиновники при варшавском генерал-губернаторе. Кружок ставил "Ревизора", "Плоды просвещения", "На бойком месте" и вообще вел линию серьезного театрального начинания. Многие из участников этого кружка сделали впоследствии хорошую театральную карьеру.
   Большое влияние на перемену "рода оружия" в смысле перехода с военной службы на путь служения театральному искусству в жизни Унгерна сыграло творчество А. П. Чехова и в особенности его пьеса "Три сестры", ставшая на всю жизнь для него самым любимым произведением драматической литературы. Расставшись с военной службой в 1903 г., Унгерн свой первый театральный сезон провел в антрепризе Мейерхольда, причем первая сыгранная им роль была маленькая роль Кривого Зоба в горьковской пьесе "На дне". Роль была не по индивидуальности молодого актера, и играл ее Унгерн, по его собственному выражению, "сквозь слезы", что не помешало, впрочем, ему скоро выдвинуться, и уже в конце первого сезона он дублировал в ролях любовников и простаков самого Мейерхольда"[cdlxxvi].
   Итак, первые профессиональные шаги на новом поприще были сделаны в херсонском Товариществе новой драмы Вс. Мейерхольда (1903). После закрытия студии при Художественном театре Мейерхольд решает продолжать дело Товарищества. В январе 1906 г. он приезжает в Нижний Новгород и приглашает Унгерна, где тот впервые попробует свои силы в режиссуре. С 20 февраля по 23 марта 1906 г. Унгерн как режиссер и актер выступает в составе Товарищества новой драмы в Тифлисе. "Среди новых членов "Товарищества" выделялся занятный молодой человек, барон Рудольф Унгерн фон Штернберг, белобрысый, чопорный, суховатый, но, как вскоре выяснилось, дельный, работящий, готовый играть любые роли и педантично выполнять трудные обязанности помощника режиссера"[cdlxxvii]. Затем с апреля по июль труппа следует по гастрольному маршруту: Новочеркасск, Ростов-на-Дону, Полтава. С отъездом Мейерхольда в Петербург для работы в Театре В. Ф. Комиссаржевской Унгерн возглавляет Товарищество новой драмы на протяжении зимнего сезона 1906/07 г. (Тифлис). Когда в конце этого сезона Театр на Офицерской покинула группа актеров (среди которых -- А. Я. Таиров), несогласная с новым направлением театра, Мейерхольд пригласил своих товарищей по Тифлису. Среди них был и Р. А. Унгерн. Его обязанности "режиссера-репетитора" Мейерхольд так объяснял в письме А. А. Блоку: "Он будет заменять меня в те дни, когда я должен на время отойти от пьесы, чтобы не привыкать к своим ошибкам. На обязанностях его будет еще -- проходить с "сотрудниками" общие сцены по моему указанию"[cdlxxviii]. Барон оказался не только надежным, но и преданным. Во время конфликта Мейерхольда и Комиссаржевской взял сторону первого. Был готов остаться в театре лишь с тем, чтобы, единолично возглавив его, продолжать линию Мейерхольда. Когда же стало ясно, что компромисс невозможен, покинул театр в знак солидарности с учителем (16 ноября 1907 г.). В начале 1908 г. группа актеров бывшего Товарищества новой драмы во главе с Мейерхольдом и Унгерном объединилась для короткого турне: Витебск, Минск. Эта часть биографии Унгерна прошла под знаком если не дружбы, то привязанности двух театральных русских немцев.
   В 1908 г. Унгерн принял участие в создании петербургского театра "Кривое зеркало". В 1908 и в 1910 г. показал две версии "Женщин в народном собрании" Аристофана на подмостках Зала Тенишевского училища. Сезон 1912/13 г. служил режиссером в харьковской труппе Н. Н. Синельникова. Следующий сезон провел в Литейном интимном театре Б. С. Неволина.
   В 1914 г. Унгерн заключил контракт с Суворинским театром, однако приступить к делу так и не смог. С началом мировой войны он вернулся в свою артиллерийскую бригаду. Был неоднократно ранен, контужен. В Петербурге даже прошел слух о его гибели. В боевых действиях проявил отвагу, за что был награжден орденами.
   По словам Унгерна, он "при большевиках <...> был назначен в 1917 году режиссером передвижной труппы для обслуживания фабрично-заводского района Петрограда. Но после постановки сумбатовской "Измены", где, как известно, в пасхальную ночь поют "Христосе воскресе", театр был признан контрреволюционным и волею М. Ф. Андреевой упразднен"[cdlxxix]. Затем был назначен главным режиссером Василеостровского коммунального театра (1918 -- 1919). В "Театре художественной драмы" (б. Литейный театр) показал "Севильского обольстителя" Тирсо де Молины (премьера -- 6 октября 1918 г.; художник М. В. Добужинский). Принял участие в создание Еврейского Камерного театра и поставил "Уриэля Акосту" К. Гуцкова с Соломоном Михоэлсом в заглавной роли (премьера -- 11 июля 1919 г.), репетировал "Нору" Г. Ибсена.
   Унгерн, как и многие, бежал от "петербургской голодухи". Поначалу задержался в Витебске, где работал в городском театре (1920 -- 1921; "Звезда Севильи" Лопе де Вега, "Царь Федор Иоаннович" А. К. Толстого, "Дети солнца" М. Горького, а также "ряд новинок русских и западных драматургов"). Осенью 1921 г. руководил харьковским "Молодым театром", который просуществовал совсем недолго и был преобразован в труппу "Павильон муз", выступавшую в кинотеатре "Модерн". Унгерн успел поставить всего два спектакля, одним из которых ("Игра в плаху" Ю. К. Олеши) отметил годовщину пролетарской революции. Премьера -- 7 ноября 1921 г. В сезоне 1922/23 г. был главным режиссером и заведующим художественной частью харьковского Краснозаводского театра им. Раковского, возникшего на основе Народного дома и, соответственно, предназначавшегося для обслуживания "рабочей аудитории". К пролетарской публике Унгерн не приноравливался и утверждал в целом культурный репертуар ("Эуген Несчастный" Э. Толлера, 1923, декабрь; "Человек воздуха" С. С. Юшкевича, 1922, 24 декабря; "Потонувший колокол" Г. Гауптмана, 1922, 30 декабря; "Воровка детей" Е. Гранж и Л. Тибу, 1923, 18 января; "Соломенная шляпка" Э. Лабиша, 1923, январь; "Мещанин во дворянстве" Ж.-Б. Мольера, 1923, март, и др.).
   Унгерн сумел не только завоевать рабочую аудиторию, но и добиться признания харьковских культурных кругов. Так, профессор И. Туркельтауб писал: "Я давно уже не наблюдал в театре такого горения, такой напряженности, товарищеской спайки и преданности делу, как здесь. <...> Следя за тем, как подвижнически кладут камень за камнем в злосчастном Народном доме, над которым так много экспериментировали, лишний раз оцениваешь силу веры и воли. Этой верой и волей создать во что бы то ни стало хороший театр заряжены тут все, от вдохновенного художественного руководителя, талантливого Р. А. Унгерна <...> до выходного актера и монтировочного рабочего"[cdlxxx].
   Но, возможно, прогнозы самого "вдохновенного художественного руководителя" были менее оптимистические. Следующий сезон он встретил уже в симферопольском Городском театре, поставив "Павла I" Д. С. Мережковского, затем показал: "Три вора" М. Я. Ирецкого по У. Нотари, "Мещанин во дворянстве", "Праздник крови" ("Овод") Э.-Л. Войнич, "Казнь Сальва" С. С. Прокофьева, "Воздушный пирог" Б. С. Ромашова, "Заговор императрицы" А. Н. Толстого и П. Е. Щеголева, "Учитель Бубус" А. М. Файко. Попытки поставить уже опробованного "Эугена Несчастного" и "Потонувший колокол" были пресечены местным Реперткомом. Но в тяжбе с той же инстанцией по поводу "Уриэля Акосты" удача была на стороне режиссера. В сезоне 1925/26 г. Унгерн показал "Воздушный пирог", "Принцессу Турандот" К. Гоцци, "Виринею" Л. Н. Сейфулиной и В. П. Правдухина, "Шторм" В. Н. Билль-Белоцерковского и другие спектакли.
   Советскую Россию Унгерн покинул в 1926 г., еще не зная, что навсегда. В первые рижские сезоны он не воспринимает свой отъезд как окончательный, приценивается к предложениям и приглашениям, поступающим из России. О том же свидетельствует и его обращение в Ленинградское общество драматических и музыкальных писателей (Драмсоюз) от 2 января 1928 г. с просьбой о членстве[cdlxxxi]. Но Великий перелом и все, что за ним последовало, превращало родину во все более далекую и чуждую. Ожесточается не только его отношение к советскому режиму, но и к советскому театру. Достаточно сравнить письма 1926 и 1937 гг. Впрочем, все большее ожесточение вызывала и эмигрантская среда. От благодушия по поводу русского театра в Риге не остается и следа. Если в первом письме он списывает мрачность Юрия Ракитина, уже шесть лет к тому моменту работавшего в Белграде, на ипохондрию, то его собственные письма 30-х гг. дышат самым беспросветным отчаянием.
   Первой постановкой Унгерна в Театре русской драмы стали "Три сестры" с М. А. Ведринской, Е. А. Полевицкой и Е. Т. Жихаревой в главных ролях, прошедшие с бурным успехом. Премьера состоялась 5 октября 1926 г.
   Насколько мало сохранилось сведений об Унгерне, можно судить по тому, что в мейерхольдовской "Переписке. 1896 -- 1939" (М., 1976. С. 451), над научным аппаратом которой трудились серьезные архивисты, его год смерти обозначен как 1924-й. Ошибка перекочевала и в более позднюю "Летопись жизни и творчества В. Ф. Комиссаржевской", составленную Ю. П. Рыбаковой (Л., 1994. С. 513). В последние годы в исторической литературе была принята обтекаемая формула: умер после 1940 г. Теперь появилась возможность ее конкретизировать. В русской нацистской газете "Новое слово" от 30 марта 1941 г. я обнаружил сначала сообщение, что из Риги в Германию прибыл барон Р. А. Унгерн[cdlxxxii]. В Германии стареющий режиссер отошел от театральной практики и сосредоточился на педагогике. По информации, пока документально не подтвержденной, преподавал театральное искусство в немецком университете. Затем все та же газета "Новое слово" донесла и последнее сообщение: "2 октября 1944 в Jordan-Neumark после продолжительной тяжелой болезни скончался полковник гвардейской артиллерии барон Рудольф Александрович Унгерн-Штернберг (по сцене Рудольф Унгерн), о чем в глубоком горе извещают жена, родные и друзья покойного"[cdlxxxiii].
   Надо сказать, эмиграция окончательно русифицировала барона. Если до революции он по преимуществу пользовался своим отчеством "Адольфович", то с середины 20-х гг. окончательно сменил его на "Александрович". С этим отчеством и был похоронен в Германии.
   На протяжении почти пятнадцати лет Унгерн руководил самым стабильным и устойчивым русским театром в эмиграции. Его положение многим казалось завидным (исключение не составил и его адресат -- Ю. Л. Ракитин). Письма режиссера раскрывают весь драматизм этого блестящего положения.
   Легендарным предкам Унгерна принадлежал весь мир, историческим предкам -- Россия, по крайней мере, Прибалтика. У Рудольфа Унгерна не осталось ничего, даже эмиграции. Приняла его Германия, к тому же нацистская, с которой режиссера почти ничего не связывало.
   Как и Ракитин, Унгерн был из первого поколения мейерхольдовцев. В этом заключен еще один дополнительный интерес к его фигуре. От Мейерхольда он взял отнюдь не художественный радикализм, но, скорее, интерес к непрямым поэтическим смыслам, удержать который в обстоятельствах провинциального театра, где большей частью ему доводилось работать, было все труднее.
   Его отношения с Ракитиным завязались еще в мейерхольдовские провинциальные сезоны (Херсон, Тифлис и др.). Далее их пути разошлись. Ракитин был принят в труппу Московского Художественного театра (1907 -- 1911), хотя видного актерского положения так и не добился, затем был актером и режиссером Александринского театра (1911 -- 1918).
    
   Письма публикуются по рукописным оригиналам, которые хранятся в фонде Ю. Л. Ракитина в Театральном музее автономного края Воеводина (Нови Сад). Выражаю сердечную признательность друзьям и коллегам, оказавшим содействие при составлении научного аппарата: Алексею Арсеньеву и Луке Хайдуковичу (Нови Сад), Линн Малли (Ирвин, США), Татьяне Власовой (Рига).

1

16 октября 1926 года
Рига

Милый Юрий!

   Наконец я узнал, где ты обретаешься! Слава Богу, что ты жив и здоров! А что хандришь и "жалуешься на судьбу свою" -- это меня не так пугает: всегда тебя таким помню. Не обижайся -- я, конечно же, верю, что тебе тяжко и скучно, но позволь надеяться -- не настолько, как ты сам себя в этом очень искренно убеждаешь. Я потерял тебя из виду в 19-м году, когда я сам бежал от петербургской голодухи в Витебск (кажется, ты навострил лыжи раньше меня). Слышал, что ты осел где-то возле Гомеля (у твоего тестя). Приехав в Харьков, в 21-м году узнал, что ты был там до меня и работал в театре "Голубой глаз" (об этом мне сообщили мои бывшие харьковские ученики, участники этого самого "Глаза"[cdlxxxiv]). О дальнейшей твоей судьбе, как ни старался, никто сообщить мне ничего не мог, и было даже предположение, что ты в свое время попал к "стенке"[cdlxxxv]... Рад, что это не так и что ты "существуешь", хотя и в двух пустых и дорогих комнатах! -- "Комнаты" изменятся, а жизнь не вернешь. Твоя же слишком молода, чтобы ее терять. Мария Андреевна[cdlxxxvi] передала мне твое письмо к ней с просьбой обстоятельно ответить тебе на твои вопросы. Рад исполнить ее просьбу услужить тебе, друг, но... ведь, в сущности, ты и вопросов-то никаких не задаешь. Платонически (сам пишешь "не для возвращения, а для информации") справляешься о стоимости доллара в СССР. Вот информация: доллар "казенно" расценивается очень твердо около двух рублей (так вывешено в Госбанке, так платят иностранцам при размене их валюты, конечно в неограниченном количестве, и так продают иностранную валюту, в крайне ограниченном количестве -- не более как на 300 рублей на паспорт -- при выезде за границу). Но купить (кроме указанного случая -- выезда за границу -- что (т. е. выезд) крайне затруднительно и очень дорого обходится) доллар "свободно" купить просто нельзя, на черной бирже можно достать рублей за 50 -- 60, но если поймают, то и продавца, и покупателя за "спекуляцию валютой" ошарашат по-настоящему. Вот так "стабилизуется" рубль наш. Никакого "торгового" рубля более не существует, есть один "червонный" (червонец = 10 рублей). А что этот "червонный" рубль "за рубежом" ничего не стоит, это ты, надеюсь, знаешь не хуже меня. Но это важно для "внешнего" общения. Внутри же СССР это ощущается не так уж болезненно -- "стабилизация" проводится твердая и "курс" старательно поддерживается, борьба с дороговизной и подъем производства проводится неустанно -- плоды, конечно, в будущем еще! Жить, конечно, дорого, но не так, чтобы захлебываться. В Москве в хороших ресторанах обед (из двух блюд) -- 1 р. 35 -- 1 р. 50. Одеваться очень дорого, а главное -- ничего хорошего не достанешь. Квартирный кризис захватывает все большие районы. Теперь во многих городах провинции положение почти такое же, как в Москве, т. е. -- комнату достать почти невозможно (в Москве только за очень большие отступные). Жилищная норма -- 18 кв. аршин на "дыхание", но, конечно, и эта мизерная норма часто значительно уменьшается. В Москве я лично видел и знаю семьи в 4 -- 5 человек, живущих в одной комнате небольшой, и так целая квартира, и так весь дом набит -- ты представляешь, что это за существование?! А часто эти 4 -- 5 человек не одной семьи, а принадлежат к 2 и 3 чужим между собой семьям, и разгорожены их "площади" хорошо если фанерой, а то чаще старыми портьерами или одеялами, понимаешь?! Что, по-твоему, лучше: такая "цыганщина", такой "табор" -- или 2 твои комнаты? В Питере пока не так "плотно", но "уплотняется" и Питер -- население растет, а "годных для жилья" домов все меньше... Нет, милый Юрий, не скорби о своем положении!
   Но с другой стороны, ты не ошибаешься, заработки хорошо квалифицированных и режиссеров, и актеров довольно высоки. В Актеатрах (в Петербурге и в Москве) платят, положим, гроши (халтурой живут), а в провинции ставки высоки (все теперь по индивидуальным договорам служат, которые не исключают "коллективного" -- на всю труппу один).
   Так называемый Леф (левый фронт в искусстве)[cdlxxxvii] -- это чепуха, и бояться его, разумеется, нечего. Ты, наверное, думаешь, что это "пропаганда" большевизма. "Лефы" пристегнулись к большевизму или, вернее, к коммунизму. Но "правительство" совсем не на их стороне, не говоря уже о Луначарском. Теперь "Леф" совершенно потерял свое "обаяние" (мода прошла и выдохлась "выдумка"), и "сам" Всеволод держит сейчас здорово "право руля" и протягивает руку Станиславскому (с Луначарским давно alliance возобновлен). Но и в расцвете своем "Леф" был не страшен и боролись с ним открыто и очень успешно. Я никогда "Лефа" не держался, а вел свою эволюционирующую линию -- несмотря на это, моя популярность никогда не была еще так велика, как в эти годы.
   И все же я с удовольствием принял приглашение в Ригу и уехал, отказавшись от очень и очень хороших и выгодных приглашений у нас. Не знаю, долго ли я пробуду за границей, или меня скоро потянет назад, но теперь пока я буквально отдыхаю в культурных условиях и жизни и работы.
   Разумеется, "Леф" сделал свое дело -- всколыхнул, взбудоражил, заставил многое пересмотреть и переоценить. Мы кипели как в котле. Работали, ругались и целовались -- много достигли, многое, мне кажется, впереди... Во всяком случае -- "наш театр" куда живее и интереснее здешних (европейских вообще) и по содержанию, и по оформлению (последнее выше)[cdlxxxviii].
   Но если ты все же хотел бы возвращения в СССР (на "конец скорый", как ты пишешь, не надейся -- он очень и очень не скоро придет, по-моему -- никогда: будет "эволюция", но не "переворот") -- это не так невозможно, я думаю.
   Твоя деятельность и выступления, конечно, не столь памятна, о ней и вспоминать не будут. В свое время тебя, конечно, "поставили бы к стенке", но теперь -- на нее не обратят внимания. Тебе с этим вопросом следует обратиться к Экскузовичу (ты ведь его знаешь) или к Ю. М. Юрьеву (директор б. Александринского Актеатра)[cdlxxxix] и к нашему Председателю ЦК Рабиса Ювеналу Митрофановичу Славинскому (Москва, Дворец Труда)[cdxc]. Расскажи им свою "историю" и попроси совета и содействия. Работу тебе, конечно, сейчас же дадут (в провинции легче) -- режиссеров действительно не очень много. (Но без предложения конкретного определенного -- ехать не советую.) В Александринке (в составе) были большие перемены и пертурбации, но в конце концов -- все по-старому. Коля Петер[cdxci] (вершитель режиссуры), Ю. М. Юрьев (директор), что-то Радлов[cdxcii] куролесил и целая плеяда примазавшихся с маленьким Раппапортом[cdxciii] во главе (главный режиссер Мариинской оперы -- не шути с ним!). Вообще Питер в театральном отношении схудал окончательно, бездарен и худосочен. (Монахов[cdxciv] в своем театре еще пытается что-то поднять -- но неважно.)
   Прощай, милый Юрочка, крепко тебя целую. Мой сердечный привет твоей супруге (а имя-отчество, извиняюсь, забыл -- пусть простит старика). Если тебя еще что интересует -- напиши -- сообщу, что знаю. Напиши по адресу М. А. Ведринской для меня или на театр наш. (Рудольф Александрович Унгерн).

2

6 июня 1929 года
Рига

Дорогой Юрий,

   Как видишь, в Польшу с труппой я не поехал[cdxcv] -- не впустили поляки. Разрешения на поездку добивались около двух месяцев. Наконец, получили, но с оговоркой -- не больше двух советских паспортов. Конечно, пришлось отдать их актерам -- Ведринской и Студенцову[cdxcvi]. Мария Андреевна в последнюю минуту ехать отказалась -- муж выписал экстренно в Париж (он пел у Кузнецовой)[cdxcvii]. Сделали запрос, нельзя ли вместо М. А. Ведринской поместить в списки меня -- разрешение не последовало, и я вынужден был остаться. Репертуар повезли легкий, старый, пошловатый, так что мое присутствие [не] так уж необходимо[cdxcviii], но мне самому досадно -- во-первых, лишился заработка, во-вторых, хотелось побывать в Польше.
   Вообще плохо жить с советским паспортом (с нансеновским[cdxcix] хотя еще хуже) -- никуда не впускают. Хотел провести лето на юге Франции, под Марселем -- там у меня сестра. И вот уже третий месяц тянется дело о визе. В этой проволочке я подозреваю не только нелюбовь французов к советскому паспорту, но и влияние барона Н. В. Дризена (ты знаешь его по Петербургу -- цензор и редактор "Ежегодника Императорских театров"), который любезно предложил нам с женой[d] свои услуги по хлопотам о визе. Через некоторое время, после того как жена моя (я, к счастью, не вмешивался в это дело) с великой радостью приняла его дружеское предложение, он мне вручил свою пьесу. Пьеса дрянь и не пойдет (не хочешь ли порекомендовать ее белградским любителям? У них, я думаю, она могла бы иметь успех), но официально я могу сообщить ему об этом лишь в августе, когда опять заработает наш Совет. Он же нажимает и в каждом письме спрашивает -- "как дело с пьесой" -- ясно: проведи пьесу, а я тогда визу выхлопочу. Жалею, что поздно узнал об этом фокус-покусе: не хочу совсем такой ценой получать визы -- во-первых, поздно искать новых ходатаев, почему во Францию не попаду и ограничусь волей-неволей Германией -- во-вторых.
   О Черепове. Личность во всех отношениях сомнительная, темная. Оговариваюсь -- я его совсем не знаю, ни разу нигде не встречался за все мои три года здесь. Видел его один раз в дивертисменте в кино -- ниже среднего. Все, что приходилось слышать о нем (а слышал неоднократно и много) -- только отрицательно. Никто положительно не отозвался ни разу. Аферист и мелкого сорта авантюрист. У нас появился после Ковно, откуда выгнан был за пьяные дебоши и какие-то темные делишки. Служил у Рощиной -- потому было здесь тогда "безактерье" полное. Резонер по существу (и очень плохой актер вообще) претендует играть героев-любовников. К нам никогда не просился даже -- слишком его хорошо все знают (кроме меня) и, разумеется, не приняли бы. Служил ли когда в МХТ -- никто не знает, вернее -- врет, хотя, может, и поболтался там немного. Своих педагогических и режиссерских способностей здесь никогда не применял, -- чему сумеет научить белградских любителей и студийцев, сказать нетрудно, но едва ли чему путному. Общее здешнее мнение: денег и дела этому господину лучше не поручать. Добровольскомун (он тоже меня запросил о нем) я написал то же самое, но, конечно, значительно все мягче. Возможно, что говорят о нем хуже, чем он есть, или он теперь исправился; самое правильное -- приглядеться бы к нему белградцам, а потом уже к делу подпускать, а сразу, пожалуй, и опасно, не вышло бы так, как в Праге со Стренковским[di].
   Я написал тебе, Юрий милый, все, как сам неоднократно слыхал, но повторяю, сам Черепова совсем не знаю, так что прошу тебя отнестись к этой суровой аттестации с большой осторожностью. Привет твоей супруге. Жму руку.

Твой Руд. Унгерн

3

19 августа 1932 года
Riga

Дорогой Юрий,

   Спасибо тебе за письмо. Майкельн, вероятно, давал тебе читать мое первое (за лето) письмо к нему. Когда он вернется из поездки, он прочтет тебе и мое второе, в котором я излагаю все мои театральные невзгоды и горести и причины, их вызвавшие. Не буду поэтому распространяться обо всем этом. Ты пишешь: "... искусство вещь страшно деликатная, здесь обидеть может все..." -- неоспоримо правильная мысль. Очень чувствую и понимаю все то, что могло обидеть и обижает тебя в твоем "сербском служении", потому что от обид, мне чинимых, сломалась душа моя, и я на старости лет готов клясть то, чему отдал половину моей жизни: мне опротивела сцена, мне осточертел театр!.. Это сделали пошлость, вранье и предательство, которые плотно угнездились в нашем театре и злобно подавляют всякую мысль, всякое желание хоть немного впустить снова свежего воздуха. Шесть лет, что я в этом театре, я провел в непрерывной борьбе. Три первых года победа, как будто, была на моей стороне, и мне удалось поднять театр на большую высоту. Затем поползли "недруги" и стали валить мое строение и вместе с ним и меня. На это ушли вторые три года. Театр -- угробили. Сейчас мы -- "бюро для постановок случайных спектаклей", без всякой физиономии, без какой-либо идеологии... Противно и стыдно, что дело все же еще связано с моим именем. Но уйти мне некуда. Ранней весной я послал призыв SOS во все пункты, где чаял найти спасение. Спасения нет -- податься некуда. Не исключая Советской России: тут были очень хорошие предложения, но мне не советовали возвращаться -- и я этому верю. Будь я один -- я рискнул бы, но вести на это ужасное испытание мою больную жену (а она все, что у меня осталось) я не смог. Три-четыре года назад можно было и должно было вернуться, срок пропущен -- теперь невозможно. То же скажу о тебе -- три-четыре года назад я ручался бы за твое благополучное возвращение (и я писал тебе об этом), теперь -- нет. Но, вернувшись, ты глубоко разочаровался бы, дорогой друг: наша Россия умерла, и ты напрасно тоскуешь по ней -- по мертвым тосковать бессмысленно и ходить смотреть на вагоны, бегущие на кладбище, кладбище к тому же разрушенное и зловонное, занятие более чем печальное... Когда-то я писал Майкелю и тебе, призывая вас к созданию Русского театра в Югославии. Вы ответили, что это невозможно. Я глубоко верю -- найдись хотя бы даже и очень небольшие деньги, дело можно было бы сделать. Русский театр -- единственный за рубежом -- мы перенесли бы из Риги, где он ожидовился и превратился в вонючую мелочную лавку, в "бюро халтурных представлений всех видов и мастей", -- в Славянские Земли, где ему быть надлежит... Теперь я снова высказал в письме к Мише мои робкие надежды все же перебраться к вам в Белград и получить работу в Доме русской культуры. Знаю, что и из этого ничего не выйдет -- меня не позовут туда. Это лишь одна из попыток вырваться отсюда, где я задыхаюсь в мертвой петле... Если у меня к весне будут хоть самые мизерные деньги, брошу театр окончательно и уеду с женой куда-нибудь на юг, где будем торговать "с лотка" или чистить сапоги на улице. Студенцов прилагал неимоверные усилия, чтобы не возвращаться в Петербург. Пришлось уехать -- он совершенно, совершенно "не прошел" здесь и делать ему положительно было нечего. О театрах петербургских сейчас мы ничего [не] знаем. Друг мой, поверь, знать нечего и завидовать, ей-богу, нечему. За это время видел многих актеров оттуда, проезжавших по тем или другим причинам Ригу (был Вивьен[dii], Вольф-Израэль[diii], в Ковно была труппа александринцев с Горин-Горяиновым[div] во главе, проезжал драматург Замятин[dv], теперь у нас здесь Папазян[dvi], на днях концерт Качалова[dvii], в октябре ожидаем Глаголеву[dviii], была недолго Белёвцева[dix] и т. д.) -- громко не говорят ничего или фальшиво восторгаются, шепотом -- нехорошо говорят...
   До следующего письма, дорогой мой Юрочка. Мой сердечный привет Юлии Валентиновне. При случае, если тебя интересует, напишу тебе несколько слов о моей последней встрече с Колей Петером (Кострома. 20-й год)[dx].

Целую тебя. Твой Унгерн

   Непременно на днях пошлю тебе все свои переделки -- ожидаю возвращения экземпляров из Варшавы.

4

6 октября 1932 года
Рига

Дорогой Юрий!

   Несмотря на то, что сейчас у меня голова окончательно пухнет от массы работы, я все же берусь за перо, с тем чтобы снова послать тебе, а через тебя и всем, так или иначе соприкасающимся с вопросом о Русском театре в Белграде, крик моей души, моего наболевшего сердца: "Не выпускайте дело организации Русского театра из своих рук. Не бросайте деньги проходимцам (Черепов), рвачам, случайным гастролерам и прочим, а основывайте свое дело. Пусть совсем маленькое сначала, но так заложенное, на таком фундаменте, чтоб оно действительно могло разрастись в Театр". В моем последнем письме к Майкелю, на которое он мне еще не ответил, я подробно писал, как я себе представляю нашу первоначальную работу. Да, именно с такого "трудового коллектива" -- Студии-Театра -- следует начинать. Только так выросшее дело будет прочным и достойным делом. Юрий, очнись! Брось свое брюзжание, хандру и тоску по тому, чего нет, что умерло. Нет твоего "Александринского" театра -- нет. Он умер и разрушен -- пойми ты это! И неужели ты думаешь, что Театр, слопавший за милую душу Ю. М. Юрьева, -- вплоть до ухода его из театра, -- не говоря уже обо всех остальных, не слопал бы тебя?! -- Какие там к черту актеры большевики... Полуголодные рабы они -- пусть "заслуженные", а все же рабы и завидовать им -- ей-богу же, даже просто нехорошо!
   Наконец, что же или правильнее -- кого ты любишь, Юрий? Александринский театр (и вне его не видишь больше жизни) или Русский театр вообще, независимо от места и помещения? Надеюсь, последний -- и вот его я тебе предлагаю строить. Знаю, и ты, и Майкель очень пессимистически смотрите на возможность "строительства" именно в Югославии, в Белграде. Уверен, что Юлия Валентиновна иначе смотрит на дело, что она на моей стороне, и к ней обращаюсь с мольбой: поддержите, милая Юлия Валентиновна, меня. Подхлестните Ваших "старцев" -- заставьте их понять всю важность и ценность моей идеи. Собирайте собрания, пропагандируйте, обратитесь ко всем влиятельным и сильным людям -- выписывайте меня и давайте строить и растить Русский Театр за рубежом, хотя у меня еще нет латвийского паспорта (к весне будет), но я приложил бы все старания как-нибудь устроиться и, если мое присутствие теперь на пару дней было бы необходимо, вырвался бы на 3 -- 4 дня из моего пекла и приехал бы в Белград. Но думаю, можно теперь и без этого обойтись. Почему я вдруг сейчас так сорвался и пишу свое, вероятно, немного сумбурное (очень спешу) письмо?! Да потому, что уже зашевелились "дружки" -- Шмидт, как у нас говорят, уже предпринимает шаги в Белграде: ищет субсидий и льгот для устройства "базы" гастролей по славянским землям Полевицкой[dxi]. "Наши" завели переговоры со здешним посланником Югославии -- нельзя ли (субсидии, льготы) устроить сначала гастроли, а потом "филиал"... Вы же понимаете, чем это пахнет? Будут гастроли, будут рвачи, но театра русского в Белграде не будет. Я же говорю: строим любовно Театр, и будут у нас и "гастролеры" и все прочее, но тогда, когда мы найдем это нужным и полезным для нашего дела. И не загадят тогда "гастролеры" и прочая братия самой идеи сохранения и развития Русского Театра в Славянских Землях. Понятно. Обсудите, главное, поймите и пишите возможно скорее и обстоятельнее. Не давайте уплывать "субсидиям".
   Юлии Валентиновне целую ручки, тебя и Майкеля -- в уста "сахарные".
   Тебя искренне любящий

Твой Рудольф Унгерн

   М. А. Ведринская с Третьяковым года два как разошлась. Кажется, он в Петрограде. За эти дни не видел ее. При встрече передам привет твой. Алекин, славный паренек и "утешительный" на сцене, шлет тебе очень теплый привет. О "Человеке с портфелем" у тебя информация не совсем точная: у Мейерхольда он никогда не шел, а шел или в Театре Революции[dxii], или в МГСПС. С большим успехом шел у нас два года. Но я каждую советскую пьесу "перелицовываю" -- читаю, так сказать, автора "между строк", и получается "идеология" несколько иная: не классовая, а человеческая. Тогда они звучат иначе. Как только у меня будет свободный экземпляр -- вышлю непременно "Чулки"[dxiii]. Ох, опоздал-то я как! Бегу...

Целую, твой Унгерн

5

6 июня 1935 года
Riga

Дорогой Юрий!

   На твое письмо, в котором ты просил меня о высылке тебе "Ведьмака"[dxiv], я ответил тебе дважды: первый раз я писал о том, что театр не может исполнить твоей просьбы до получения от тебя "Обрыва"[dxv]; второй раз -- что "Обрыв" к нам прибыл, и потому мне обещано "Ведьмака" выслать тебе незамедлительно. Ты этих моих открыток не получил, видимо. По получении твоего последнего письма я навел справки в конторе театра -- выслана ли тебе пьеса. Точной справки получить мне не удалось, потому что театр-то ведь наш закончил сезон к 1 мая и в конторе теперь работает, и то только периодически, крайне сокращенный штат. Курьер конторы, отправляющий обыкновенно всю театральную корреспонденцию, отсутствует совершенно, его нет в Риге теперь, оставшийся же курьер сцены этого дела не знает. Конторщик, ведающий библиотекой, появляется изредка. Но сейчас он болен. В книге отправлений значится -- "Ведьмак" и твой адрес, который я тогда же дал конторщику, однако отметки об исполнении нет никакой. Выяснить это дело смогу только, когда увижу конторщика Демидова. Если он пьесы не выслал, а только отметил "к высылке", я прослежу, чтобы он это сделал немедленно. Однако от заключения с тобой какого-либо условия о регулярной высылке тебе нужных пьес совершенно отказываюсь. Если обратишься ко мне и я смогу поспособствовать и наблюсти, чтоб контора выслала (высылать ведь все равно можно только через контору, от театра) -- я сделаю, разумеется, без всякого гонорара. Не смогу -- не сделаю. Но брать на себя какую-либо ответственность не могу и не буду.
   Должен прибавить, что театр наш перешел в другие руки. Коллектив наш (Товарищество) более не существует, и театром ведает некое Общество друзей русского театра[dxvi], так что каковы будут будущие порядки хотя бы и в вопросе отправки пьес в другие театры -- мне пока неизвестно.
   Мария Андреевна Ведринская просто по окончании весеннего нашего сезона уехала на гастроли. Вопрос об ее уходе из нашей труппы ни разу не возбуждался ни с ее стороны, ни со стороны театра. Думаю, осенью она все же будет опять в Риге -- у вас, в Югославии, она не прошла, это уже совершенно ясно, ну а у нас, в Риге, она уже так давно не проходит, что к этому все привыкли, и она сама в том числе. Едва ли она оставит Ригу -- она давно и очень разумно (внесла деньги за годы, когда не была еще латышской гражданкой) зачислилась по пенсионной кассе, так что уходить ей теперь отсюда, думаю, не очень выгодно. Еще несколько слов о пьесах, на которые ты указываешь в твоем письме.
   В Художественном театре "Воскресение" шло в переделке Раскольникова (бывшего полпреда в Эстонии)[dxvii]. Едва ли она подойдет Югославии -- очень кощунственная. У нас шла моя инсценировка. Разумеется, попрошу выслать тебе требуемого Раскольникова. Моей не вышлю[dxviii]. "Блоха" -- пьеса Евг. Замятина[dxix]. Тоже надо сильно переделывать. Думаю, "Блоху" театр разрешит только перепечатать -- своего экземпляра (у нас остался только один) не выдает -- "Ночное" и "Помолвка"[dxx] где-то у кого-то гуляют. На полках их нет. Спрошу конторщика. "Красный кабачок" -- есть только у меня лично. Экземпляр, подаренный мне Юр. Беляевым[dxxi]. Его я не вышлю -- он мне слишком дорог. Могу отдать перепечатать. Перепечатка у нас обходится в 30 = 150 французских франков = 300 динар. Если тебя это устраивает, вышли мне 30 латов (французский франк, кажется, собирается шлепнуться, так что веди расчет на динары с переводом на латы). Я вышлю тебе копию моего экземпляра.
   Вы понесли убытки на Крыжановской (чудесная артистка) в 12 000 динар = 1200 латов и очень жалуетесь. А наш театр мне одному за последние три сезона остался должен более 6000 лат = 60 000 динар. (Конечно, теперь уже я их никогда не получу -- ведь считался одним [из] хозяев дела -- коллективист.) Так представляешь себе общую задолженность и убытки нашего театра? (Долг мне самый большой, приблизительно 1/5 всей суммы задолженности.) Как же должен бедствовать наш театр, а я в частности?!! -- "Делам гавнам -- казан -- горыть" -- так телеграфировал некогда администратор Казанского театра, армянин, своему патрону-антрепренеру в Саратов.
   С тем до свидания, дорогой друг. Мой сердечный привет Юлии Валентиновне. Тебя -- целую -- твой

Рудольф Унгерн

   Я переезжаю на другую квартиру. Пиши на театр.

6

27 сентября 1935 года
Riga

Дорогой Юрий!

   На днях вернулся я в Ригу и извлек из недр моего наружного почтового ящика в числе других и твое письмо. Вот причина, почему так долго не отвечаю на него. За это время я переменил квартиру, а затем отправился, больше по соображениям экономического характера, в деревенскую глушь, в некий рыбачий поселок, где и отсиживался, несмотря на холод и сырость (нехорошее лето было у нас), до начала моих работ в театре, и куда никаких газет, ни писем мне не переправляли по той простой причине, что почтовое сообщение с упомянутым рыбачим поселком налажено пока более чем скверно. -- Вернемся к вопросу о посылке тебе нужных пьес. Ригу ты переоцениваешь -- здесь тоже ничего достать нельзя, потому что ничего почти из старого русского репертуара не осталось. Выписка из Москвы -- вещь чрезвычайно сложная. Тем более, что и там мало что осталось. Теперь так. Летом умер наш долголетний конторщик, контролер и библиотекарь С. М. Демидов. Теперь лежит при смерти наш старичок рассыльный Кирилов, который летом один и ведал, в сущности, всей нашей конторой и которому, уезжая, я поручил выяснить "дело" с "Ведьмаком", на полке не оказавшимся, и по выяснении отправить тебе эту пьесу. Успел он это сделать или нет -- не знаю! Если ты "Ведьмака" не получил -- напиши -- поиски его будут продолжены. Нужен [ли] тебе еще?
   Теперь о других пьесах, тобою названных: "Воскресение", "Блоха", "Помолвка в Галерной гавани", "Красный кабачок" и музыка к "Л. Г. Синичкину"[dxxii]. В театральной библиотеке из этого перечня есть только "Блоха" в единственном (режиссерском) экземпляре. Значит, надо перепечатывать, что будет стоить до lts. 30 (150 французских франков). "Воскресение" есть у меня -- черновой экземпляр. Перепечатка, знаю по неоднократному уже опыту, обходится lts. 33 (165 французских франков). "Красный кабачок" -- у меня (нигде в Риге достать нельзя) -- авторизованный экземпляр -- перепечатка его, думаю, не дороже lts. 20 (100 французских франков). "Ночное" и "Помолвку", возможно, можно будет найти в частной русской библиотеке Хванова или у кого-нибудь из здешних любителей. Значит, тоже перепечатывать -- думаю, будет стоить от lts. 15 -- 20 (75 -- 100 французских франков) каждый экземпляр или еще дешевле -- вещи-то ведь, кажется, очень небольшие. Теперь так: переписчику надо платить немедленно по изготовлении им заказа, иначе пьесы он не выдает. Я платить при всем моем желании не могу -- у меня нет денег. Значит, я могу заказать перепечатку той или иной вещи, только получив от тебя нужные деньги. Так вот, милый Юрий, пересмотри внимательно еще раз перечень пьес, тебе нужных. Сообщи его мне, сообразуясь с вышеуказанным мною тарифом. Пьесы (если ты напишешь и о каких-либо других пьесах, не называвшихся раньше), которые мне позволят (повторяю, в Театре -- новые хозяева) тебе выслать, я тебе вышлю немедленно. О пьесах, которые надо будет перепечатывать, я, найдя их, переговорю и условлюсь с переписчиком. Сообщу тебе стоимость и по получении денег от тебя немедленно закажу переписку. Согласен?
   Теперь к тебе просьба, дорогой друг, по поручению моих новых директоров. Нам необходимо пополнить труппу, а актеров нет. Наслышаны мы о проживающем в Белграде -- Миклашевском (как будто молодой, драматический любовник)[dxxiii]. Запрашивали о нем Ведринскую. Не ответила. Она осталась совсем у вас и порвала, видимо, с Ригой окончательно и до враждебности -- в ее характере. Знаешь ли ты этого молодого актера? Какой отзыв дашь о нем? Можешь ли указать его адрес? Пожалуйста, не откажи сообщить все, что ты знаешь о нем -- очень подробно и беспристрастно. Быть может, ты знаешь и еще актеров (пусть молодых, но способных и могущих играть и роли пожилых людей) -- характерных резонеров, комиков характерных и просто характерных. А если есть молодой драматический любовник (тут-то и называется Миклашевский) -- то его в первую очередь. Очень, очень прошу и передаю просьбу директоров, возможно скорее и подробнее мне обо всем этом отпиши.
   Мой сердечный привет Юлии Валентиновне. А что, "Угар"[dxxiv] мой не пригодился?
   Обнимаю тебя

Твой Руд. Унгерн

   Музыки "Л. Г. Синичкина" нет и достать не могу. "Манон Леско"[dxxv] нет и никогда не ставили.
   Мой адрес:
   Lacpleja iela 36 dz. 24
   Riga Latvia
   Можно и на театр -- все равно.

7

2 октября 1935 года
Riga

Дорогой Юрий!

   "Ведьмак" отыскался и тебе выслан -- подтверди получение и, как только экземпляр тебе не будет нужен, вышли немедленно обратно. Чек на 165 fr. получил и обменял его на Its. 33, 34. Арифметику ты немного забыл, дорогой мой: 1 lts. = 5 (отбросим 34 сантима) fr. = 10 динарам. Что это так, можешь проверить хотя бы по почтовым отправлениям: заказное письмо за границу от нас стоит 75 сантимов, от вас -- 7 1/2 динаров. Понятно? Откуда же ты набрал 530 динаров? 165 x 2 = 330. 200 динаров набежало лишку! Потом так: чем меньше расчетная денежная единица в стране, тем жизнь в той стране дешевле -- это, думаю, тебе должно быть известно. У нас жизнь значительно, очень значительно дороже вашей, понятно, что и всякий труд оплачивается несколько, только несколько, дороже. И все же переписка на машинке экземпляра большой по количеству листов пьесы не может быть сделана за lts. 6. Думаю, и у вас ее не изготовят за 60 динар -- бумага почти столько стоит. Разве ты проэксплуатировал совсем голодного человека. Пьесу "Воскресение" дам завтра переписчику. Через неделю вышлю. И счет приложу. Конечно, переписка одного экземпляра не обойдется 33 лата. Я взял ошибочно стоимость последней переписки "Воскресения" же -- но там был изготовлен особый режиссерский экземпляр и четыре простых экземпляра. Останется еще много на "Блоху" -- остальное дошлешь. А не трудны тебе будут эти постановки? Особенно "Блоха"? "Мария-Антуанетта" совсем не Цвейга и даже не "по Цвейгу". Ее написали два немца (фамилий сейчас не помню)[dxxvi], но пьеса интересная. 12 картин. Не знаю, будет ли она у нас иметь успех -- исполнительница Марии-Антуанетты слабовата очень[dxxvii]. Не знаю, о каких двух советских пьесах ты говоришь -- идет у нас "Платон Кречет" Корнейчука[dxxviii], а другой нет пока никакой. Ах, разве -- "Счастливый брак" Тригера. Так ведь это старая пьеса -- играна нами еще летом, положим, не в Риге[dxxix]. Обе пьесы -- чепуховые. Но без агитки и восхваления -- второразрядная стряпня а ля Рышков, Потапенко[dxxx] (сегодня рецензия с моих слов), потому в СССР и имеют большой успех. Очень наивная, притянутая "психологичность". И все же при надлежащем исполнении (у нас "Кречет" идет не совсем хорошо, "Счастливый брак" пойдет, думаю, хорошо. Обе пьесы ставит Юровский[dxxxi]). Пьесы должны понравиться. Так мне кажется. Особенно "Кречет". "Антуанетта" сложна по внешнему оформлению (12 картин, очень быстро надо сменять) и масса народу (мелкие роли). "Кречет" и "Счастливый брак" -- народу совсем мало и по обстановке очень просто: "Кречет" -- 3 декорации (5 картин), "Брак" -- 1 декорация (3 действия). Надеюсь, авторские [за] "Воскресенье" я получу -- не правда ли? Про "Угар" я спрашивал совсем не потому, что не получил обратно экземпляр. Получил я его от Добровольскойн очень аккуратно. А просто справился, будешь ли ты его ставить, так как Миша мне писал, что постановка "Угара" отложена на "будущий" (то есть нынешний) сезон.
   Мой привет Юлии Валентиновне. Будь здоров и не брюзжи так много -- вредно для печени. Целую тебя

Твой Руд. Унгерн

   Пиши, что надо печатать после "Блохи".

8

26 января 1936 года
Riga

Милый Юрий!

   Хотя, по-видимому, ты за что-то рассердился на меня и не хочешь больше поддерживать нашей с тобой хотя и редкой, но всегда дружеской и очень ценной, для меня по крайней мере, переписки -- я все же уверен, что отнесешься дружески внимательно к этому моему письму. Обращаюсь к тебе по очень важному, серьезному делу. Наш чудесный художник, Юрий Георгиевич Рыковский[dxxxii], которого я чту, как и все его знающие, не только как выдающегося художника, но и как прекрасного человека, работника и товарища, вынужден по состоянию своего здоровья (болезнь легких) оставить нас и переселиться в страну с климатом более для него подходящим. Но каждому человеку для жизни нужен не только климат, но и работа. А ее-то, и не только ее, т. е. работы, но даже "право" на нее, в наше изумительное время социализма, уничтожения классовых перегородок, всяческих демократических завоеваний и "свобод" (?!) и всяких прочих "благ"... получить особенно трудно. Звучит парадоксально, но истинно!.. Но оставим горечь наших дней и вернемся к делу. Как ты скажешь, дорогой мой, если бы мой друг Рыковский захотел обосноваться в Белграде, мог бы он рассчитывать на получение этой самой работы по своей специальности? Он пойдет на самые минимальные условия, так как пока не устроится, семья его останется в Риге. Значит, надо прокормиться на первых порах только самому. Для театра это клад: он интереснейший художник-декоратор и изумительный знаток и создатель-стилист театрального костюма. Для нашего театра уход Рыковского огромная, незаменимая утрата. Если нет надежды устроиться на ту или иную работу в королевских театрах, то как по-твоему, можно ли рассчитывать на частные театры и вообще на ту или иную работу для художника вообще? Диапазон его обширен: он прекрасный живописец, график, портретист и, наконец, специалист по иконописи -- здесь в Риге есть несколько его очень хороших работ по иконописи в храмах, также специалист по реставрации. Ну, вот все. Мне так искренно хотелось бы помочь этому милому человеку устроиться и сохранить тем самым свою молодую еще жизнь. Милый Юрий, ответь мне, очень прошу тебя, возможно скорее -- это страшно важно. Напиши мне откровенно и обстоятельно все, что ты знаешь, все, что ты чувствуешь и что можешь посоветовать. Сделаешь? Хорошо? Как идет жизнь, Юрий? Судя по отрывочным газетным сведениям из материала, который я тебе выслал, ничем воспользоваться тебе не пришлось -- или нет? Занялся как будто опереткой? Ведринской, кажется, не очень хорошо живется? Все это у меня только по слухам да по газетным заметкам. Может быть, черкнешь что-либо определенное и верное, если найдется желание и время. Мой сердечный привет Юлии Валентиновне.
   Очень жду твоего ответа о Рыковском -- сделай это, милый -- и крепко целую тебя.

Твой Руд. Унгерн

   Что с Мишей Добровольским? Он мне тоже не пишет. Почему?! Если увидишь, поцелуй от меня и спроси о причинах молчания.

9

15 июля 1937 года
Рига

Дорогой Юрий, милый мой, старый друг!

   В конце твоего письма, -- за которое, верь же мне, пожалуйста, я тебе несказанно благодарен и которым безгранично тронут, -- стоит ядовитое P. S.: "Если ты не говоришь неправды, что тебя радуют письма, то ты мне немедленно ответишь". А я-то отвечаю через месяц. Значит, говорю неправду. Нет, все же, друг мой, я говорю правду, что письма моих старых друзей для меня большая и почти единственная радость. А не отвечал тебе так долго по трем причинам: 1) Твое письмо не застало уже меня в Риге: июнь мы проработали в Каунасе (кстати сказать, достаточно неудачно в матерьяльном отношении). 2) По возвращении из Каунаса -- заболел и, в сущности говоря, болею еще до сих пор. Чем? А шут его разберет. Не то это -- сердце и атеросклероз, не то -- невралгия внутренних грудных мышц. Припадки. И боли тогда такие, что готов реветь коровой. Вчера меня водили в клинику и, уложив под какой-то сложный аппарат, снимали "жизнь" моего сердца. По полученной ленте врач надеется установить причину этих ужасных болей. В 5 часов сегодня узнаю результат. 3) На твое письмо, Юрий, так сразу не ответить: очень глубоко ты запускаешь в душевные склады руку и ворошишь достаточно сложные и болезненные вопросы. Если бы встретиться действительно -- поговорить... ну тогда можно было бы и "ответить и спросить" по всем вопросам. А так, в письме, что скажешь?! Вот, например, ты восклицаешь: "Вот когда приходится плакать о России, что уехал оттуда, но не воротишь..." Конечно, нам тяжело здесь, в Зарубежье (и верь мне, что ты, Юрий, совсем не исключение -- у всех у нас жизнь не сахар), но "плакать" о том, что не [в] Совдепии (кстати, не будем говорить в "России", нельзя хамово-разбойничье, во всех смыслах иносказательно и непосредственно, гнездо называть Россией. Пусть уж лучше Совдепия). Так вот, плакать о том, что мы не в Совдепии -- ей-богу, не приходится. Да ты и сам, через страницу, говоришь, что для этого надо потерять совесть, выкинуть к чертовой матери все свои убеждения и "плевать (как это делают в Совдепии) на все, что не матерьяльно". Правильно, оскотинился там народ (положим, он "скотинится" повсюду -- проблема мирового масштаба, но все же не до такого градуса, как в Совдепии) -- до полного подобия скоту. Актеры, разумеется, не отстали от прочих и в упоении, видимо, чавкают свой достаточно теперь жирный харч -- после долголетней голодовки оно и лестно как будто. Это -- относительно актерского мира я вывожу из все же иногда получаемых мною оттуда писем и из того, что приходится читать в приходящих к нам оттуда журналах, главным же образом из речей многих маститых, когда-то высокоуважаемых актеров и актрис (последних значительно больше), когда они благодарят за дарование им званий -- "народный", "заслуженный" и пр. Особенно поразили меня "излияния" -- в газетах пропечатано было -- Мичуриной[dxxxiii], Блюменталь-Тамариной[dxxxiv], Жихаревой[dxxxv] (ну, эта последняя, положим, всегда была сволочью). Между прочим, знаешь, один из трюков, какими уснащена была постановка "Бесприданницы"? Огудалова -- Мичурина, оставшись одна на сцене, вытащила из-под дивана сороковку и прямо из горлышка хлебнула раза три водки, закусив огрызком огурца, который в бумажке находился тут же под диваном[dxxxvi]. Красиво? А ты, Юрий, говоришь -- "в Совдепии (это я вместо твоего "в России") сейчас театр вернулся на настоящую дорогу". Нет, батюшка, еще много и долго будут "товарищи" стрелять и дружка дружку и просто народ стадный, пока жизнь русская, а с нею и театр русский выйдут на настоящую дорогу. Теперь же жизнь там похабная, и чем сам по себе человек похабнее, тем лучше ему там существовать... А что очередные российские Ерусланы одним махом, "без пересадки" через полюс из Москвы в Америку лупят -- это, голубчик мой, особ статья. Это -- Русь! Она-то, матушка, идет своей настоящей путь-дорогой и никаким большевикам и прочим сукиным сынам не сбить ее с этого пути-дороги. Всегда росли-гуляли на Руси богатыри Ерусланы и творили великое дело свое, не считаясь с окружением своим. Ермак с двумя-тремя десятками разбойничков полматерика "под нози покорил" -- Чкалов -- Громов Северный полюс[dxxxvii], о который веками какие люди себе лбы расшибали, к ногам человечества положили! Мало ли чудес было на Св. Руси, а дальше -- впереди их еще мало ли будет!.. Но это, повторяю, особ статья, это Русь, а не Совдепия. И ничего Куприн особенно не дерзнул -- от голода уехал, умирать на свою родную землю уехал[dxxxviii]. (Именно -- земля, именно земля, кусок земли, по которому первые шаги в жизни были -- ребенком, и ничего больше.) И чего всполошились... Но это оставим, не то залезу в такие дебри, что никакое письмо и не выдержит.
   Пришлось сделать перерыв в писании, так как время было идти к доктору. Определилась "жизнь" моего сердца: миокардит -- гипотрофия чего-то -- склероз артерио... Ну, господь с ним, с моим сердцем: одинаково, от чего умирать, поскореича б только. Ах, милый мой Юрий, ты вот пишешь "приезжай, мол, сюда... и т. д. если у тебя есть какие-либо сбережения". Голубчик мой, какие же у меня к черту сбережения, когда я вообще не знаю, что буду есть ("есть" от "еда" -- иногда все же новое правописание бывает не совсем удобно) начиная с сентября. До сентября я дотяну, а вот дальше... А поступлений в карман пока нэма! Не знаю, дошли ли до тебя слухи, что мы остались на предстоящий сезон без помещения? Так вот. Латышское общество, задумав перестраивать свое здание и в будущем его назначение и жизнь, нас выгнало. Разумеется, разговоры и предупреждения об этом шли давно. Но пока наши авоськи да небоськи скребли свои зады, мы очутились на улице[dxxxix]. Теперь что-то ищут, без конца разговаривают, заседают. Иногда пьют водку и закусывают, но "воз и ныне там", и мы сидим на мели. Что будет и как будет, а главное, когда будет -- разве на Небесах кому-нибудь известно. А ведь от этого "когда" хоть надежда на "получку" зависит. Денег-то у наших "Друзей театра" нет ни копья, все хотят на "самоокупаемости" да на сокращении жалованья актерам. А будь оно все проклято: и хрюканье "знатоков" театра, какими они себя считают (ей-богу, так и говорит, подлец: "я -- знаток театра"), и сам их театр! Какой же это театр?! И у тебя, Ракитин, и у меня одинаково, поверь мне, друг: хамство, беспросветное, циничное, наглое, брюхом вперед, хамство и пошлятина. От этого беспросветного хамства, а еще более от пошлости голова лопается и хочется бежать, бежать... а бежать некуда, цепью прикован к каторжной тачке -- тащи, пока жила не лопнет. А не найдется больше говна, чтоб тачку наполнить, сиди на той же цепи и околевай с голоду, потому податься некуда и ничего делать больше тебе нельзя. Работать не дадут по массе причин... -- вот как, милый, обстоят мои дела, а ты говоришь "сбережения"!.. У меня сейчас одна мечта -- боюсь, так она мечтой и останется. Надо иметь от роду 60 лет, состоять к этому времени в Пенсионной кассе и прослужить в Латвии не менее 10-ти лет и тогда можно хлопотать о незначительной пенсии. Все условия у меня выполнены, кроме "прослужить 10 лет". Я живу в Латвии уже 12 лет, но служу, т. е. получаю жалованье, благодаря тому, что летние месяцы мы не работаем, значительно меньше. Не хватает мне до 10 лет месяцев 20 с лишним. Вот если бы я с 1 сентября (как обычно) стал бы опять получать жалованье хотя [бы] какое-нибудь, да сезон у нас протянулся бы до 1 мая, тогда осталось бы мне нехватки месяцев 12. За них можно внести в Пенсионную кассу, и тогда засчитают, как за прошлые месяцы. Сумма порядочная, но собрать я бы, думаю, таковую мог. Часть, возможно, можно бы получить заимообразно в фамильном фонде баронов Унгернов -- Штернбергов, хоть и в очень мизерных размерах, но все равно таковой сохранился в Ревеле, ну а оставшееся занял бы, полагаю, у доброжелателей знакомых. Вот тогда бы я "отряхнул прах" и поселился бы в Креславке доживать свой век. Там и красиво, и дешево, и край более русский. И о так называемом театре я думать бы забыл. Однако сие мечты и мечтами, видимо, останется. Да, Юрий, это мое убеждение -- не нужен никому наш современный театр и театр он только "так называемый" и сущность свою утратил. А сущность утратил, потому что форма нашего театра несозвучна эпохе -- другое что-то нужно, а что -- кто ответит?! У тебя актеры чиновниками стали, у меня -- прихлебателями, нахлебниками богатых евреев (русских богатеев у нас раз-два и обчелся). Недаром так держатся за бенефисы. 12 лет борюсь с этим ужасом лакейским, так и не победил. Было лучше, приличнее, кстати, теперь опять совсем похабно. На бенефисе этом самом богатый знакомый тебе всяких подарков натаскивает: носки, подштанники, смотришь, "отрез на костюм" кто-нибудь пожалует и всякое прочее благополучие, ну и денег немного подадут. "Они ведь бедные, а очень приятные -- ну вот и подаем им понемногу" -- так, вероятно, говорят о наших актерах богатые жиды-благодетели. О, черт, мерзость какая. Майкель тебе сказал, что у меня на Пушкинских торжествах все хорошо было[dxl]. Да, хорошо, но чего это стоило! Ведь ни одна собака (Боже сохрани, не об актерах я говорю -- актеры работали чудесно, и только актеры и вывезли) палец о палец ударить для наших спектаклей не хотела (результат местничества, раздоров и ссор); ведь гроши, которые мне нужны были на постановку, я чуть не силой, криком, письмами и угрозами вытаскивал. Да чего яснее: "бал в Самборе". Месяц прошу -- дайте, найдите, черт вас возьми, 12, только 12 пар балета для "польского". Ни одной не достали -- это в Риге, в Риге, полной балетных студий... и что же? Назло, в отчаянии -- я на первом спектакле (до самого спектакля меня все утешали и обнадеживали -- будет! О, скоты!!) оставил картину -- топтались скауты и гайды в польских костюмах. Позорное зрелище! Со 2-го спектакля убрал лучшую по краскам и движению и единственную во всей трагедии музыкальную картину. Ах, как мне было больно, Юрий. Хорошо была задумана картина! Юрий, по совести и чести скажу тебе: "Борис Годунов" -- моя самая серьезная, моя самая лучшая, продуманная до конца, идейная постановка. Я думал и мечтал о ней давно, так что был подготовлен основательно. Видишь ли, я считал, что "Бориса" вообще всегда ставили неправильно (не тот подход, не то толкование -- почему так, в письме изложить моих мыслей на этот счет не берусь -- сложно и длинно), даже Художественный театр[dxli], и потому никогда не было надлежащего успеха. Большевики подошли к трагедии с "марксистской" точки зрения -- трагедия народа, назревающая историческая революция. Быть может, это и интересно, но, по-моему, глубоко неверно. "Борис" -- трагедия личности, трагедия героя. Эдип, Макбет, Каин, Борис -- понимаешь меня? Вот это мое убеждение, мое художественное кредо я и провел в моей постановке. И с гордостью утверждаю -- это было ценно, это было интересно, это было хорошо. Во многом мне подговняли -- очень нужная картина "бал в Самборе" пропала, художник не всегда был на должной высоте. Но идея-то, но план-то, но толкование-то, но архитектоника пьесы-то, но исполнение-то ведь остались, и все это было оригинально. И что же ты думаешь, это было хоть несколько оценено, хоть кто-нибудь об этом писал или говорил? Хоть кто-нибудь задумался (из господ к литературе и к теории драмы причастных), почему "Борис Годунов" на императорских сценах, в Московском Художественном театре, при больших затратах на обстановку, при первоклассных актерах и режиссуре никогда особым успехом не пользовался, а у меня, в мизерной, гроши стоящей обстановке (относительно, конечно), на маленькой, плохо оборудованной (опять относительно) сцене делает 12 хороших спектаклей (это в Риге-то -- "Борис Годунов"), с большим художественным успехом, настоящим успехом (провинция затрачивалась на большие расходы: "Только привезите "Бориса" целиком, как он идет, у вас, в Риге. Со всеми картинами "народа"". (Пролог и эпилог у меня -- 8 картин). Хоть кто-нибудь задумался над этим? А ведь в данном случае я не имел дело с Просветительским Обществом, с Академическим Обществом. Или эти вопросы не касаются этих Обществ? А ведь я и писал, и докладывал о том, как буду ставить "Бориса Годунова" А. С. Пушкина. Пошлые хвалебные рецензии после 1-го спектакля[dxlii]... Голубчик Юрий, как все это тошно, как все противно... Прости, что я тебе все это высказываю. Я понял тебя, дорогой друг, в твоем письме и, поверь, очень тебе сочувствую. Посочувствуй и ты мне немного. Мы с тобой разные характеры и индивидуальности, но мировоззрение у нас одинаково -- не правда ли? И болеем мы общими болями. Хотя письмо несвязно, высказался перед тобой и легче как-то стало. Здесь мне не с кем говорить. Удивительно ли, что "жизнь" моего сердца стала давать перебои!
   Теперь еще два деловых вопроса. Точнее, один ответ и один вопрос -- и бестолковая, скучная "летопись окончена моя". Относительно "Розовой паутины"[dxliii]. Это перевод с украинского. Переведено очень хорошо (переводил здесь некий белорус[dxliv], славный парень), но с выпуском двух картин. По-моему, картины довольно ценные. Выпустили картины бенефицианты (они там не участвуют), они же нашли пьесу и они же заказывали перевод. К тому же спектакль шел уже вне сезона, так что спорить не приходилось. Но и без этих картин спектакль получился достаточно забавный. Но только забавно. Хорошая, легкая комедия, без каких-либо глубин, рассуждений, мыслей и пр. Можно играть комедией быта, что ли, можно и до фарса докатиться. Я играл комедией образов. Так вот: сейчас лишен возможности переслать тебе что-либо -- нас выселили, и выселили, разумеется, вместе всю библиотеку. Сейчас она в комнатушке при чьей-то конторе, сложена на полу и добраться до чего-либо мне нет никакой возможности. Все надо отложить на сентябрь, когда "Друзья" будут приводить все в порядок. В сентябре могу: 1) выслать тебе украинский экземпляр, если найду белоруса (думаю, что найду); это его собственность; 2) выслать тебе наш экземпляр (потом его вернешь) и приложить перевод белоруса недостающих двух картин (будет стоить сколько перевод, не знаю, думаю -- немного); 3) выслать тебе только наш экземпляр (потом вернешь нам), без приложения перевода недостающих картин. Напиши, какой вариант тебе наиболее подходит.
   Вот. Теперь новый вопрос, на который, милый Юрий, очень прошу тебя ответить сейчас же, как говорится, с обратной почтой. Об этом я пишу по просьбе В. И. Снегирева[dxlv], управляющего (от "Друзей") нашего театра. М. А. Ведринская (как замечательно верно и точно ты ее охарактеризовал!) усиленно и весьма красноречиво рекомендует ему начинающего актера, красивого молодого человека, с прекрасными данными, воспитанного и хорошей русской речью -- Михаила Владимировича Духовского[dxlvi]. Снегирев просил меня очень обратиться к тебе -- что ты знаешь об этом молодом человеке, какого ты мнения о его пригодности для сцены и все остальное, что сам найдешь нужным. Пожалуйста, дорогой друг, не откажи в этой моей просьбе и ответь возможно скорее. А затем прости, что утомил тебя своим бесконечным письмом. Сейчас глубокая ночь -- пора на покой. Мой сердечный привет Юлии Валентиновне. Храни тебя Господь, милый Юрий, будь благополучен во всех твоих делах и начинаниях.
   "Не переставай быть спокойным в чередованиях горя и радости, оторви свои чувства от вкуса к ним" -- так учит Кришна.
   Пожалуйста, ответь насчет Духовского.
   Целую тебя.

Твой старый "барон" Руд. Унгерн

   Майкель напишет на днях.

10

[Осень 1937 г.]

Дорогой Юрий!

   Вчера встретился в театре с г-ном Пигулевским (переводчик с украинского "Розовой паутины") и только тогда вспомнил, какую непростительную гадость я сделал по отношению этого человека. Больше двух недель лежит у меня его письмо к директору югославского театра, которое я обещал ему переслать тебе (так как ты мне об этом писал летом) -- и о котором я совершенно забыл. Забыл в суматохе по открытию театра, забыл, всецело поглощенный работой, хлопотами, огорчениями разного рода и неприятностями без конца! Спешу отправить тебе это злосчастное письмо. Уж ты не выдавай меня, друг, что я так долго держал у себя. Забыл, что же поделаешь. Скажу еще раз: пьесу мы ставили весной только один раз -- после сезона, это был уже неплановый спектакль трех актеров, спектакль за их страх и совесть, но, разумеется, под контролем театра (моя постановка, иначе говоря). В этом сезоне мы хотели было ее возобновить, но... раздумали, хотя произошло это отнюдь не по вине, так сказать, пьесы, но все же не является и доказательством того, чтобы театр считал ее очень ценной. Занятна -- да, но грубовата... На этом я должен был бы закончить мое сегодняшнее письмо к тебе -- очень ждет меня срочная работа. Но не могу удержаться, чтобы не попечаловаться по поводу моего теперешнего положения, которое ты видишь таким блестящим. Кратко два примера: 1) в 1938 году -- 35-летие моей сценической деятельности[dxlvii]. Подаю заявление в Правление "Друзей". -- "Так, мол, и так, хотелось бы отметить". Ответ после долгого промежутка -- обсуждали! "Мы согласны уступить вам вечер под ваш спектакль. Но вот как насчет условий? Мы могли бы вам отдать театр под ваш спектакль только за наш вечеровой расход (сумма названная значительно превышает действительный вечеровой расход), да боимся -- не будут ли в претензии бенефицианты, которым мы отдаем театр дороже...". Понимаешь, Юрий? Чувствуешь аромат этой торговли? и затем: "Ну, ладно -- устраивайте ваш юбилей..." А я-то, наивный, до сего времени считал, что юбиляру устраивают, а не сам он себе!.. 2) Три сезона назад, когда мы, Товарищество актеров, окончательно обессилили (лично я потерял 4591 лат недополученным жалованьем -- переведи это на динары! На что же я жил?! Я продал всю свою обстановку, все вещи -- мои и жены -- даже арфу моей жены мы съели!!). К нам "на помощь" явилась русская общественность в лице "Общества друзей Русского театра"[dxlviii]. Нам всем скостили на половину уже сокращенное, благодаря общему кризису, жалованье. Долг театра нам, бывшим членам Товарищества, в размере 17 000 латов сбросили со счета навсегда. У нас были еще долги, которые, однако, с лихвой покрывались нашим имуществом. "Друзья" взяли имущество с обязательством выплачивать ежемесячно известную сумму на погашение долгов. Первый сезон -- не отдали. Второй -- сняли свою гарантию по уплате нам, актерам, ежемесячного жалованья и выплату по нашим долгам стали производить в зависимости от кассы. Все же была приготовлена сумма, очень солидная, для уплаты долга больничной кассе. "Друзья" взяли эти деньги на погашение своих векселей, нам же вновь подтвердили: "насчет больничной кассы не беспокойтесь -- мы сами урегулируем этот вопрос!" Сегодня передо мной лежит бумажка от больничной кассы (такую же получили еще двое из нас): "Если в течение 7 дней Вы не урегулируете вопроса о долге Товарищества, то долг этот будет обращен лично на Вас и кассой будет наложен арест на Ваше личное жалованье и имущество!" -- Дожили. Доведенные до отчаяния, мы завтра ставим "Друзьям" ультиматум: "Если в течение 7 дней вопрос не будет окончательно урегулирован, в смысле снятия с нас всякой ответственности, мы прекращаем работу", я же настаиваю на возбуждении судебного дела... Поработай в таких условиях. Трудно тебе с сербами, но и мне с сородичами-купцами "Друзьями театра" -- не сахар!
   Привет твоей жене.

Целую, твой Руд. Унгерн

11

23 мая 1938
Riga

   Не брани уж слишком сильно, милый старый друг, за то, что только теперь собрался писать к тебе. Поругай слегка, поворчи и -- прости. И прими мою горячую благодарность, поздно высказанную, но все это время бившуюся с нежной любовью к тебе в глубинах моего сердца. Спасибо, Юрий дорогой мой, за твое чудесное письмо!.. Много раз перечитал я его, много дорогих картин прекрасного прошлого проходило в памяти моей -- весь совместный с тобой пройденный Путь (красиво было, друг -- а?!) -- и многое, многое... Да, все в прошлом -- Путь пройден. Ах, если бы сбылось твое пожелание -- "... и да приготовиться к работе на нашей дорогой родине...", и как искренно желаю я и Тебе, родной, еще раз пережить это счастье: ступать по родной земле, работать на ней, иметь возможность прильнуть к ней, плакать от счастья и радости неземной и тогда -- умереть!.. Но думаю, Юрий, нам с тобой этого счастья уже не получить -- не доживем -- пройден наш Путь... Хотя за тебя я ведь говорю с твоих слов только, а сам не очень этому верю. Я -- стар, а ты какой же старик? Ты сам себя старишь, Юрий. Доживи до моих лет, тогда и говори о старости. А пока доживешь, действительно может многое случиться -- глядишь и впрямь откроются Врата Царские!.. Вон Милюков[dxlix] мечтает о том, что Сталин призовет обратно специалистов самых разных цехов и толков (своих передушил, что ли?) -- ну, мы с тобой на сталинский призыв не откликнулись бы, если бы таковой и осуществился бы... Это я написал, потому что очень этот самый г-н Милюков мне много крови испортил своими "мечтаниями", о которых прочел я недавно в нашей жидовской газетке "Сегодня"[dl]. Он, видишь ли, "готов все простить Сталину...", хорош, сукин сын?! Не хочу больше и говорить об этом -- противно и очень больно. Больно от сознания, что таких "Милюковых и иже с ним" все больше и больше. Того и жди "поклонимся и припадем". Ты когда-то писал: "... эмиграция наша -- идейное, святое дело..." и осуждал "бегство" Куприна. Как будто рассуждения Милюкова не совсем вяжутся с "идейностью" и "святостью" эмиграции...
   А вот еще маленькая картина на эту же тему. Года два назад нам возвещали здесь приезд нобелевского лауреата, первого русского писателя вообще, Русского Зарубежья особенно. Два года приезд его почему-то все откладывался -- интерес вырос до головокружения -- "вот приедет барин (властитель дум, духовный водитель и т. д. и т. д.) -- барин нас рассудит"... Наконец барин пожаловал. Девицы заготовили роли и периодические вопли, молодые люди -- больше физкультуру, но и кое-что по тезису "пойдем в авангарде", отцы приготовили много банкетов, еще больше пылких речей и на темы политические, и на общелитературные, и нравственно-воспитательные, девиз: "Вы -- наш отец, мы -- ваши дети. Куда вы -- туда и мы". Словом, готовились и рыдали от восторга перед грядущим событием. (Я был болен и не был свидетелем "великого позора г-на Бунина"[dli], -- говорю со слов очевидцев самого разного положения и класса -- они это мне лично говорили. Вообще же об этом все воробьи и извозчичьи лошади у нас осведомились.) А г-н лауреат, первый русский писатель Бунин, как вышел из вагона, так и объявил -- он-де, Бунин, никогда политикой не занимался, а потому ни на какие такие "темы" разговоров вести не желает и не может, тем более ставить какие-либо прогнозы о делах российских. Выходило так: "Сталин ли сидит на московском престоле, другой ли какой мордастый бугай -- один черт, а ему, Бунину, и в Париже хорошо и на остальных плевать". И кроме "благодарю вас, господа, за прием", больше от него ничего на все речи, призывы и тосты никто не слыхал. Вот еще в частных беседах очень критиковал и сводил "на нет" всех русских писателей, начиная с Горького и Андреева и кончая нынешними, и зарубежных, и советских, и очень восхвалял себя. Выходило так: ну, там раньше конечно, были писатели, а как появился он, Бунин, то только и было -- Лев Толстой и Бунин, остальные -- "шантрапа на козьих ножках". Собрались люди лекцию г-на лауреата послушать. Цены шаляпинские (милый ты мой, а ведь Федора Великого-то больше и нет у нас. Голубчики мои, да ведь все уходят, все... и скоро, если уже не теперь, "будет земля наша пуста!.."), так цены "огромадные", а яблоку упасть негде. Стал Бунин читать о своих встречах с большими людьми его современности. Все было очень бледно и язвительно бездарно. О своем близком (сам говорил) друге, только что умершем Ф. И. Шаляпине, только и нашел сказать, что здорово он всюду водку хорошо пил, а отец его-де совсем не тот маленький пролетарий был, за какого его Ф. И. всегда выдавал, а "членом Земской управы" -- "мне-де Ф. И. сам карточки своего отца показывал -- там он в прекрасной енотовой шубе сидит" (?!?!). Наконец дошла очередь до Айседоры Дункан. Ну, тут лектор понес такую похабщину, что матери стали уводить своих дочерей. (Одна такая мамаша написала Бунину по этому поводу возмущенное письмо, о чем он сам рассказывал одному нашему актеру, который сопровождал его в Двинск[dlii]. И рассказывая, хихикал и недоумевал.) А многие девицы, да и вообще некоторая часть публики, и сами поспешили оставить зал. А лауреат смаковал, как Айседора рассказывала кому-то или в своих мемуарах пишет, этого уже не знаю, не разобрал, как ей было больно, когда ее невинности лишал первый любовник, как Есенин бил в разных домах и местах и многое другое прочее -- поучительное и назидательное... Хорош первый русский писатель, властитель дум и мечтаний?! Ерник, выпивоха, пустой, самовлюбленный человек, которому сказать буквально нечего -- вот что такое Бунин... Нет, я не смею осудить Куприна, бежавшего умирать в родную ему Гатчину с ее тихими русскими березками, предпочетшего это предсмертное окружение окружению из Буниных, Милюковых, Керенских. Опять зачитал лекции, опять огребает денежки на "о России"... и слушают этого болтуна, тщеславного паяца, бездарнейшего и наглейшего лакея-белоподкладочника из бездарных и злых лакействующих социалистов. Горько, обидно и очень стыдно на душе от всего, что делается в Зарубежье нашем и во что мы превращаемся. В заключение моего невеселого к тебе, милый Юрий, послания скажу несколько слов о твоем протеже -- Духовском. Мне кажется, ты в нем очень ошибся. Мой вывод из опыта этого сезона: он очень неталантлив, чтоб не сказать больше. Он не хочет работать и учиться -- он самонадеян, самовлюблен и только наружно застенчив и скромен. Он много пьет и часто даже на утренние репетиции приходит под сильной мухой. Вначале я очень занялся им (кстати, любовник он, во всяком случае, никакой, резонер -- еще куда ни шло, может быть при работе и желании -- характерный). И первую роль мы (я и Бунчук[dliii], наша 1-я актриса) "насвистали" ему. Это было для непосвященного зрителя -- недурно ("Неизвестная")[dliv]. Он все приписал, видимо, себе и возгордился. На репетиции следующей пьесы он, случалось, не приходил -- "голова болела и вообще эта роль мне не нравится" -- хорош мальчик? Он последним приходит в театр (на репетицию ли, на спектакль) и первым из него уходит. Я дал ему дублировать Алешу в "Дети Ванюшина"[dlv]. Опять много сравнительно занимался с ним. Играл он очень плохо. Но это бы еще ничего. Во время 4-го действия (Алексей кончает в 3-м) я хотел с ним побеседовать, ободрить, пошел в уборную -- а его и след простыл: удрал с какими-то девчонками. А вот на днях так, видимо, насвистался, что опять не мог прийти на репетицию и кто-то сообщил по телефону, что Духовской-[де] не придет на репетицию, [потому] что уехал на рыбную ловлю. Нет, друг, ничего из него не выйдет. Но у него, видимо, есть здесь "рука" -- его оставят на будущий сезон, и рецензент наш Пастухов[dlvi] всегда о нем очень идиотски хорошо пишет, и Духовской горд, доволен и в ус не дует. На этом я закончу.
   Прощай, Юрий. Крепко тебя обнимаю и целую. Сердечный привет Юлии Валентиновне. Храни вас обоих Господь. Твой сердечно старый

Рудольф

Примечания

   [cdlxxv] Цит. по: Юзефович Л. Самодержец пустыни. М., 1993. С. 14 -- 15.
   [cdlxxvi] Зритель. Театральный путь Р. А. Унгерна: К 35-летию театральной деятельности // Сегодня. Рига, 1938. No 58. 27 февраля. С. 14.
   [cdlxxvii] Рудницкий К. Л. Мейерхольд. М., 1981. С. 93.
   [cdlxxviii] Вс. Мейерхольд. Переписка. 1896 -- 1939 / Сост. В. П. Коршунова и М. М. Ситковецкая. М., 1976. С. 90.
   [cdlxxix] Зритель. Указ. соч.
   [cdlxxx] Туркельтауб И. Вместо приветствия: О Краснозаводском театре // Художественная жизнь. Харьков, 1923. No 5 (8). 16 -- 23 февраля. С. 12.
   [cdlxxxi] См.: Заявление в Ленинградское Общество драматических и музыкальных писателей от Р. А. Унгерна от 2 января 1928 г. [Автограф] // РГАЛИ. Ф. 675. Оп 2. Ед. хр. 678. Л. 7 -- 8.
   [cdlxxxii] См.: Р. А. Унгерн в Германии // Новое слово. Берлин, 1941. No 13. 30 марта. С. 9.
   [cdlxxxiii] [Некролог] // Там же. 1944. No 83. 15 октября. С. 8.
   [cdlxxxiv] "Голубой глаз" -- "театр художественной пародии, сатиры и миниатюры" -- возник в подражании "Кривому зеркалу" в Харькове (1910 -- 1911) под руководством Е. И. Чигринского и при участие Д. Г. Гутмана. В частности, здесь была впервые поставлена "Незнакомка" А. А. Блока (1909, ноябрь). Возможно, Унгерн имеет в виду более поздний театр миниатюр с участием "голубоглазовцев". Среди них могла быть, например, актриса Е. П. Чигринская, жена создателя "Голубого глаза", входившая в труппу "Молодого театра" (Харьков, 1921, конец октября -- ноябрь), которым руководил Унгерн. Таким театром миниатюр с участием "голубоглазовцев" могли быть "Веселые канарейки" Ю. Л. Ракитина (1919, ноябрь -- декабрь).
   [cdlxxxv] Вероятно, имеется в виду сотрудничество Ракитина с Добровольческой армией и его участие в Театре Пропаганды при ОСВАГе. Уже находясь в Константинополе, он записывает в дневнике: "Мне все больше и больше кажется, что надо ехать в Севастополь. Раз уж я пошел служить Добрармии, надо это довести до конца. Надо писать ген. Врангелю письмо, где изложить ему все планы относительно пропаганды, относительно оздоровления духа и настроения Добрармии" (30 мая / 12 июня 1920 г.). На следующий день он возвращается к этой теме: "Ночь. Сижу и пишу Врангелю письмо. Господи, помоги, чтобы из этого письма что-нибудь вышло. Чтобы я мог скорее встать в ряды новой Добровольческой армии, чтобы он (Врангель) выслушал стон души моей, переполненной истинной любовью к обожаемой России. Не могу жить так долго, я хочу что-нибудь делать для России, и делать, что я умею и могу. Театр там, на позициях. Это великая вещь, это великий двигатель духа и настроения, неужели же они не понимают, что дух -- это три четверти успеха! А театр -- это великий рычаг духа. Большевики это прекрасно учли и пользуют этот прием отлично. Стоит только вспомнить, как зверели красноармейцы, нашпигованные марджановской переделкой "Фуэнте Овехуны". Какой экстаз происходил в театре, когда Юрьева обращалась с призывами к убийству и мести. Я наблюдал в Киеве, в каком настроении эти палачи красноармейцы возвращались домой после спектакля. Они шли с песнями по улицам и пели не по приказу начальства, а от подъема чувств. Почему бы нам не взять себе этот удивительный способ агитации? А что, говорят, в Харькове было после моей пьесы "Призраки славы"! Неужели же важны так ее какие-то литературные недостатки, кои в ней усмотрели "осважные идиоты"?" (Дневник Ю. Л. Ракитина. 1920. Севастополь -- Константинополь. [Автограф] // Нови Сад. Театральный музей автономного края Воеводина. Архив Ю. Л. Ракитина).
   [cdlxxxvi] М. А. Ведринская.
   [cdlxxxvii] ЛЕФ (Левый фронт искусства) -- литературная группа, возникшая в конце 1922 г. в Москве и просуществовавшая до 1929 г. Во главе группы стоял В. В. Маяковский. В нее входили: Н. Н. Асеев, С. М. Третьяков, В. В. Каменский, Б. Л. Пастернак, Н. Ф. Чужак, О. М. Брик и другие. Участники группы агрессивно выступали за создание действенного революционного искусства (искусства как "жизнестроения").
   [cdlxxxviii] Высказывания Унгерна в местной русской газете дополняют его письмо: "В своих ближайших постановках я не буду пользоваться новейшими приемами в целях внешнего оформления пьесы, так как, по моему убеждению, такое внешнее оформление пьесы неразрывно связано и прямо вытекает из внутреннего содержания пьесы. Поэтому все внешние эффекты, которые вполне соответствуют духу и внутренней структуре новейшего репертуара в России, неприменимы к пьесам нашего репертуара.
   Россия пережила бурную эпоху театральных исканий, своеобразный период "бури и натиска". Искатели поставили себе непременной задачей отыскание театра нового во что бы то ни стало, нового как по форме, так и по содержанию. Естественно, что при этом было сделано очень много ошибок и произошло много нездоровых отклонений от естественного пути развития театрального искусства. Произошло это главным образом потому, что слишком ревностные новаторы думали, что можно снести старый театр до основания. А это, разумеется, невозможно. Ибо в искусстве прежде всего требуется последовательность, и этапы развития искусства всегда находятся в теснейшей связи между собой. Старый русский театр оказался живучим. <...> Даже Вс. Мейерхольд, являющийся наиболее одаренным представителем крайнего новаторского течения и раньше отвергавший первенствующее значение актера в театре, изгонявший из театра грим и внешнюю обстановку, в настоящее время требует себе и хороших актеров, и грима, и обстановки, облегчающих актеру игру. Главной причиной неуспеха крайнего новаторского течения является устранение всего внутреннего содержания театра, что выражалось в лозунге "Долой психологию!", "Долой переживание актера!".
   В результате этого новаторский театр переродился в цирк. Все внимание было обращено на оригинальное внешнее оформление и на акробатическое воспитание тела актера. Надо признать, что в смысле формы новаторы достигли значительных результатов. Конструктивизм и архитектурный принцип постановки являются бесспорно ценными достижениями. Выработался также специальный разносторонний тип актера, прекрасного гимнаста, эксцентрика, умеющего и спеть песенку, и сыграть на любом инструменте. Зато пуст пока новаторский театр в смысле содержания. Гротеск изгнал из него подлинную драму. После нескольких лет полного отсутствия сценических авторов в России за последнее время появилось несколько несомненно талантливых и интересных драматургов, давших пьесы новой структуры, не лишенные также значительного содержания. К таким пьесам я отношу сатирическую комедию "Учитель Бубус" Файко, "Мандат" Эрдмана, "Воздушный пирог" Ромашова и хронику революционных событий "Шторм" Билль-Белоцерковского" (Сегодня. Рига, 1926. No 218. 28 сентября. С. 8).
   [cdlxxxix] Юрьев Юрий Михайлович (1872 -- 1948) -- актер, театральный деятель. С 1893 г. до конца жизни -- в Александринском театре с перерывами (Театр Трагедии, 1918 -- 1919; БДТ, 1919 -- 1921; Малый театр, 1929 -- 1932). С 1922 по 1928 г. возглавлял Академический театр драмы (б. Александринский).
   [cdxc] Славинский Ювенал Митрофанович (1887 -- 1937) -- дирижер Оперного театра Зимина, в 20-е гг. -- председатель ЦК Всероссийского профессионального союза работников искусств (Всерабис).
   [cdxci] Петров Николай Васильевич (1890 -- 1964) -- режиссер. С 1910 г. -- режиссер, с 1928 до 1933 г. -- директор и художественный руководитель Александринского театра.
   [cdxcii] Радлов Сергей Эрнестович (1892 -- 1958) -- режиссер. С 1913 по 1917 г. посещал занятия петербургской студии Вс. Мейерхольда на Бородинской, сотрудничал в журнале "Любовь к трем апельсинам". С 1920 по 1922 г. возглавлял организованный им "Театр народной комедии", где продолжал студийные эксперименты Мейерхольда. В 1923 -- 1927 гг. осуществил ряд экспрессионистских постановок в Ленинградском академическом театре драмы. В последние годы жизни был режиссером Театра русской драмы в Риге.
   [cdxciii] Раппапорт Виктор Романович (1889 -- 1943) -- режиссер. В 1923 -- 1926 гг. -- режиссер Ленинградского академического театра драмы. С 1925 по 1929 г. -- режиссер оперной труппы Ленинградского академического театра оперы и балета (б. Мариинского).
   [cdxciv] Монахов Николай Федорович (1875 -- 1936) -- актер, театральный деятель. Один из основателей Большого драматического театра (1919), в котором работал до конца жизни. Входил в руководство театра.
   [cdxcv] Гастроли Театра русской драмы в Польше открылись 25 мая 1929 г. в Вильно, где было показано десять спектаклей. Уже на месте выяснилось, что в Вильно отсутствует "технически хорошо оборудованный театр", что повлекло изменения в репертуаре. Пришлось отказаться от постановок "Вишневого сада", "Братьев Карамазовых" и др. пьес, требующих больших сцен. Выступления открылись "Маскарадом" Лермонтова в постановке Е. П. Студенцова. "Спектакли посещаются как русскими, так и поляками, евреями и другими представителями многоплеменного нашего города. Польская и еврейская пресса не скупятся на похвалы <...> Каждый спектакль -- это все новые триумфы артистов, сумевших так быстро покорить нашу сравнительно холодную публику" (За свободу. Варшава, 1929. No 139. 30 мая. С. 5). Еще через несколько дней виленский корреспондент продолжил тему: "Такого успеха в Вильно не имел за последние годы ни один театр, за исключением разве что гастролировавшего у нас года два с половиной назад известного театра "Габима"" (Там же. No 149. 10 июня. С. 4). Затем труппа отправилась в Гродно, Белосток, Брест-Литовск, Люблин, Ковель, Барановичи и Лиду.
   [cdxcvi] О Е. П. Студенцове см. наст. изд., с. 302 -- 304.
   [cdxcvii] Речь идет о Е. А. Третьякове -- оперном артисте. В труппе Мариинского театра с 1913 г. до середины 1920-х гг. В 1929 г. принимал участие в спектаклях Русской частной оперы М. Н. Кузнецовой-Массне.
   [cdxcviii] Несмотря на то, что в гастрольную афишу были включены "Вишневый сад", "Маскарад", "Обрыв", "Братья Карамазовы", "Бешеные деньги", ставка делалась на репертуарные шлягеры вроде "Золотой клетки" К. Острожского, "Барышни с фиалками" Т. Л. Щепкиной-Куперник, "Голубого песца" Фр. Герчега, "Процесса Мэри Дуган" Б. Вейллер, которые и прокатывали в Гродно, Белостоке, Брест-Литовске, Люблине.
   [cdxcix] "Нансеновский паспорт" -- временное удостоверение личности, введенное для апатридов и беженцев Лигой Наций по инициативе Ф. Нансена. Выдавался в 20-х гг. на основе Женевских соглашений (1922).
   [d] Жена Р. А. Унгерна с 1918 г. -- Елизавета Егорьевна (1878 -- 1947; похоронена во Франкфурте-на-Одере).
   [di] Стренковский Сергей Васильевич (1886 -- 1939) -- актер, режиссер. Окончил тульское реальное училище. С 1907 по 1910 г. -- в Театральной школе имени А. С. Суворина при театре Литературно-художественного общества, где учился вместе с Михаилом Чеховым. Принимал участие в спектаклях мейерхольдовского театрика "Лукоморье" (1908, декабрь). Работал актером и режиссером в Петербургском драматическом театре (б. Театр В. Ф. Комиссаржевской). Печатался в театральных журналах Москвы и Петрограда. Играл в провинции. В 1918 г. выступал в киевском театре "Соловцев", где поставил и сыграл "Павла I" Д. С. Мережковского. В 1921 г. эмигрировал. В 1922 -- 1923 гг. принимал участие в работе Русского камерного театра в Праге. Входил наряду с А. С. Ранецким и И. Д. Сургучевым в Правление театра. Возможно, Унгерн имеет в виду предложенную Стренковским реформу театра (1923) и последовавшее вскоре его закрытие. Впоследствии Стренковский работал режиссером в итальянской труппе Татьяны Павловой (1923 -- 1928), затем в римском театре Л. Пиранделло. В 1935 г. его имя эпизодически появлялось в составе Пражской группы. В том же 1935 г. он уже в Нью-Йорке, где преподавал в драматической школе Успенской и в театральной школе при Карнеги-Холл. Издавал труды по искусству на русском, итальянском и английском языках. Умер в Нью-Йорке.
   [dii] Вивьен Леонид Сергеевич (1897 -- 1966) -- актер, режиссер, педагог. С 1911 г. -- на сцене Александринского театра, в 1924 г. впервые выступил как режиссер. В 20-х -- начале 30-х гг. руководил студиями и филиалом Госакдрамы. С 1936 г. -- главный режиссер, в 1937 -- 1966 гг. -- художественный руководитель Ленинградского академического театра драмы им. А. С. Пушкина. Именно Вивьену принадлежит инициатива приглашения Вс. Мейерхольда на работу накануне его ареста. Вплоть до середины 30-х гг. каждое лето отдыхал на Рижском взморье.
   [diii] Вольф-Израэль Евгения Михайловна (1895 -- 1975) -- актриса. Начиная с 1916 г. выступала в "Летнем театре", "Интимном театре", "Кривом зеркале". С 1919 по 1922 г. -- в БДТ. В 1922 -- 1923 гг. -- в театрах Киева и Харькова. С 1923 г. -- в Госакдраме (с 1937 г. -- Ленинградский академический театр драмы им. А. С. Пушкина). Жена Л. С. Вивьена.
   [div] Горин-Горяинов (наст. фам. Горяинов) Борис Анатольевич (1883 -- 1944) -- актер. После окончания юридического факультета Петербургского университета поступил в антрепризу М. М. Бородая (Киев, 1904 -- 1905). С 1905 по 1907 г. -- в петербургском Новом театре Л. Б. Яворской, где работал как актер и режиссер. С 1908 г. -- в Театре Корша, с 1911 г. -- в Александринском театре. Гастроли александринцев предполагались также и в Эстонии, однако, "ввиду тяжелого экономического положения, [эстонское] правительство, желая сократить вывоз валюты, постановило отказать в выдаче разрешения иностранным труппам на устройство спектаклей в Эстонии. <...> Отказало петербургскому Александринскому театру" (Сегодня. Рига, 1932. No 66. 6 марта. С. 6).
   [dv] Замятин Евгений Иванович (1884 -- 1937), для которого пребывание в Советской России после выхода его романа-антиутопии "Мы" в Чехословакии (1927) и Франции (1929) становилось все более опасным, при содействии Максима Горького получил от Стали на разрешение на "временный" выезд за границу. В ноябре 1931 г. он ненадолго остановился в Риге. Впечатление о его тогдашних настроениях можно составить по его докладу на тему "Русский современный театр", сделанному в январе 1932 г. в Праге: "Не думай те, что те достижения русского театра, о которых сейчас говорит весь мир, созданы революцией. Революция в русском театре произошла задолго до общей революции. Последние годы по существу не дали ничего творчески нового. Русский театр развивался путем, определенным всем его прошлым. Без излишней скромности нужно согласиться с теми отзывами иностранных критиков, которые ставят русский театр на первое место. Это прежде всего относится к русскому режиссеру и актеру. <...> К сожалению, "старая гвардия", составлявшая гордость этого театра [МХТ. -- В. И.], сейчас вымирает". Далее он говорил о процветающей "красной халтуре" и об "огромном количестве пьес "недоносков" на злободневные темы. <...> Что же до театральной критики, то она вся централизована и действует по директиве" (Е. И. Замятин о театре в СССР // Сегодня. 1932. No 11. 11 января. С. 6).
   [dvi] Папазян Ваграм Камерович (1888 -- 1968) -- актер. В 10-е гг. играл в труппах Э. Дузе, Э. Цаккони, Д. Грассо. В 20-е гг. подолгу гастролировал в различных городах СССР. Ориентировался на классический трагический репертуар. Выступал как гастролер с труппой Театра русской драмы в феврале 1932 г.: Отелло ("Отелло" У. Шекспира), Кин ("Кин, или Гений и беспутство" А. Дюма), Года ("Казнь" Г. Г. Ге), Уриэль Акоста ("Уриэль Акоста" К. Гуцкова), Дон Жуан ("Дон Жуан" Ж.-Б. Мольера). Закончив гастроли в Риге 4 марта, отправился в Париж, где сыграл Отелло в театре Одеон.
   [dvii] Летом 1932 г. В. И. Качалов находился на лечении в Баденвейлере. По дороге домой дал концерты в Ковно 17-го и в Риге 22 августа. В Риге его уговорили остаться еще на один вечер. В программе первого вечера -- отрывки из "Воскресенья", "Смерти Иоанна Грозного", монолог "Клейкие листочки" из "Братьев Карамазовых", стихи Маяковского и Есенина. В программе второго вечера -- "Эгмонт", "Гамлет", "Лес".
   [dviii] Унгерн ошибается в написании фамилии актрисы Малого театра Гоголевой Елены Николаевны (1900 -- 1993), приезда которой ожидали в Театре русской драмы в октябре 1932 г.
   [dix] Белёвцева Наталья Александровна (1895 -- 1974) -- актриса. В 1913 г. поступила в Драматическую школу Е. Н. Музиль. С 1922 г. -- в труппе Малого театра. Исхлопотав у дирекции Малого театра годичный отпуск (впоследствии продленный), она отправляется из Парижа через Цейлон и Индию в Харбин для работы в театре при КВЖД. Ее переписка этого времени (РГАЛИ. Ф. 2579. Оп 1. Ед. хр. 362) дышит духом путешествий и приключений. Осенью 1929 г. вернулась в Малый театр. Тогда же, с августа 1929 г., шла переписка Управления Театром русской драмы с директором Малого театра В. К. Владимировым об отпуске для Н. А. Белёвцевой, уже взявшей на себя какие-то обязательства (РГАЛИ. Ф. 2355. Оп 1. Ед. хр. 156). Однако Владимиров, разрешивший харбинские выступления Белёвцевой, отказал рижанам, несмотря на их настойчивые попытки доказать, что Театр русской драмы не является эмигрантским и главной целью своей деятельности видит сближение с советской культурой. Возможно, имеется в виду приезд Белёвцевой в связи с все еще продолжавшимися переговорами.
   [dx] Петроградский Малый драматический театр в сезоне 1919/20 г. был вынужден из-за топливного кризиса в Петрограде работать в Костроме. В начале 1920 г. главного режиссера театра Н. В. Петрова (Коля Петер) откомандировали в б. Александринский театр в качестве очередного режиссера. На пост главного режиссера Малого драматического театра был назначен Р. А. Унгерн. По возвращении из Косторомы весной 1920 г. труппа распалась.
   [dxi] Шмидт Иван Федорович (1871 -- 1939) -- русский и немецкий режиссер. Муж Е. А. Полевицкой. Работал в Берлине и Вене у М. Рейнхардта. Сезон 1926/27 г. -- в Театре русской драмы (Рига). Организатор гастролей Полевицкой по Европе в 20 -- 30-е гг. Осенью 1932 г. гастроли состоялись в Югославии. Однако инициативу по созданию новой русской труппы в Белграде перехватили И. Е. Дуван-Торцов и А. Ф. Черепов, открывшие Русский общедоступный театр (1933, 7 октября). Дуван-Торцов уже в следующем сезоне покинул Белград. Ирония судьбы заключается в том, что тот русский театр, о котором мечтал Унгерн, достался "аферисту и мелкого сорта авантюристу", как аттестовал Черепова сам Унгерн в письме от 6 июня 1929 г.
   [dxii] Премьера пьесы А. М. Файко "Человек с портфелем" в Театре Революции состоялась 14 февраля 1928 г. Режиссер А. Д. Дикий. Художник Н. П. Акимов.
   [dxiii] Унгерн имеет в виду роман "Три пары шелковых чулок" П. Романова.
   [dxiv] "Ведьмак" -- криминальная драма Эдгара Уоллеса, лондонского журналиста, специалиста по сенсационным материалам. Написана по его же роману, переведенному на многие языки, только в 1926 г. разошедшемуся тиражом 450 000 экземпляров. Премьера "Ведьмака" в рижском Театре русской драмы состоялась 20 сентября 1927 г. в постановке Ю. Д. Яковлева.
   [dxv] Премьера "Обрыва" И. А. Гончарова в инсценировке и постановке Р. А. Унгерна состоялась 26 сентября 1930 г.
   [dxvi] В 1925 г. Театр русской драмы как антреприза М. Я. Муратова и А. И. Гришина потерпел банкротство. Группа актеров вместе с частью труппы недавно закрывшегося Камерного театра Е. Н. Рощиной-Инсаровой выступила с инициативой создания Товарищества "Театр русской драмы". Его возглавлял Совет из 13 членов: А. С. Астаров, Н. С. Барабанов, И. Ф. Булатов, Ю. Л. Де Бур, Е. О. Бунчук, М. А. Ведринская, А. И. Гришин, Е. Т. Жихарева, Л. Н. Мельникова, К. Н. Незлобии, Г. М. Терехов, Ю. И. Юровский, Ю. Д. Яковлев. Все члены Товарищества вносили определенную денежную сумму -- паевой взнос. Материальную поддержку оказывали также латвийское правительство и Русское общество. С 1 июня 1935 г. Товарищество прекратило свое существование и театр стал называться "Театром русской драмы в Риге". В составе сохранилась часть ведущих актеров. Режиссура сосредоточилась в руках Р. А. Унгерна и Ю. И. Юровского.
   [dxvii] Раскольников (наст. фам. Ильин) Федор Федорович (1892 -- 1939) -- революционный деятель. В 1921 -- 1923 гг. -- полпред РСФСР в Афганистане. С 1924 г. -- главный редактор журнала "Молодая гвардия", с 1927-го -- "Красная новь", издательства "Московский рабочий". С 1928 г. -- председатель Главреперткома, член коллегии Наркомпроса и с 1929 г. -- начальник Главискусства, член РАПП. С 1930 по 1934 г. -- полпред РСФСР в Эстонии. С 1938 г. -- "невозвращенец". Умер в Ницце, Франция. Автор инсценировки романа Л. Н. Толстого "Воскресение". Премьера -- 30 января 1930 г. Режиссеры Вл. И. Немирович-Данченко и И. Я. Судаков.
   [dxviii] Премьера "Воскресения" Л. Н. Толстого в инсценировке и режиссуре Р. А. Унгерна состоялась в Театре русской драмы 24 октября 1930 г.
   [dxix] Премьера "Блохи" Е. Замятина по Н. С. Лескову прошла в рижском Театре русской драмы 4 января 1927 г. в бенефис художников С. Н. Антонова и Ю. Г. Рыковского. Постановка Р. А. Унгерна.
   [dxx] Речь идет о комедии в 1-м действии М. А. Стаховича "Ночное" (М., б. г.) и пьесе В. Щигрова "Помолвка в Галерной гавани" (Картинки петербургской жизни в 1-м действии; СПб., 1873).
   [dxxi] Беляев Юрий Дмитриевич (1876 -- 1918) -- театральный критик и драматург, автор нескольких популярных репертуарных пьес: "Красный кабачок" (1911), "Псиша" (1911), "Дама из Торжка" (1912).
   [dxxii] "Лев Гурыч Синичкин" Д. Т. Ленского (1839) на сюжет французской пьесы М. Теолона и Ж.-Ф.-А. Баяра "Отец дебютантки", музыка А. Н. Верстовского.
   [dxxiii] Миклашевский Олег Петрович (1903 -- 1992) -- актер и режиссер. В Белграде с 1929 г. Принимал участие в спектаклях русской труппы Юлии Ракитиной. Затем входил в труппу Русского общедоступного театра в Белграде, а после ухода А. Ф. Черепова (1937) возглавил театр, который продолжал работать вплоть до 3 сентября 1944 г. (Белград был освобожден от немцев 20 октября 1944 г.) С 1949 г. жил в США, где безуспешно пытался создать русский театр. Писал статьи о русском искусстве. Жена Миклашевского -- Нонна Белавина, поэтесса, известная в США.
   [dxxiv] Унгерн имеет в виду собственную инсценировку романа Д. Фибиха "Угар", живописующего советский быт. Премьера "Угара" в постановке Унгерна состоялась 29 сентября 1931 г.
   [dxxv] Скорей всего, имеется в виду пьеса А. Батая и А. Фламана "Гулящая девчонка" ("Манон Леско"), Перевод и обработка С. Мятежного. (Неопубликовано. Машинописный текст. 1925.)
   [dxxvi] Унгерн ошибается. Пьеса "Мария-Антуанетта" принадлежит перу одного автора -- Р. Пресберга.
   [dxxvii] Премьера "Марии-Антуанетты" в Театре русской драмы состоялась 8 октября 1935 г. в постановке Р. А. Унгерна. В главной роли выступила Т. Д. Ратгауз.
   [dxxviii] Премьера "Платона Кречета" А. Е. Корнейчука в Театре русской драмы прошла 1 октября 1935 г.
   [dxxix] Рижская премьера пьесы М. Я. Тригера "Счастливый брак" в Театре русской драмы состоялась 5 октября 1935 г.
   [dxxx] Рышков Виктор Александрович (1863 -- 1926) и Потапенко Игнатий Николаевич (ок. 1856 -- 1929) -- драматурги, поставщики репертуарных шлягеров начала XX в.
   [dxxxi] Юровский (наст. фам. Саруханов) Юрий Ильич (1894 -- 1959) -- актер, грузин по национальности. Родился в Тифлисе, где и дебютировал на сцене в 1913 г. Играл на провинциальной сцене: Екатеринбург (1914), Пенза (1915 -- 1916), Ростов-на-Дону (1916 -- 1917), Тифлис (1917), Екатеринослав (1917), Одесса (1917 -- 1919), Харьков (1919 -- 1920). С 1920 г. исполнитель ведущих ролей и постоянный партнер Е. А. Полевицкой (Болгария, 1920; Берлин, 1921; Прага, 1923 -- 1924; Берлин; 1924). В Ригу приехал из Берлина в 1924 г. по приглашению Е. Н. Рощиной-Инсаровой в созданный ею Камерный театр. После образования в 1925 г. товарищества "Театр русской драмы" стал одним из активнейших его членов. С середины 20-х гг. работал также с группой молодых актеров, составивших впоследствии ядро труппы латышского Рабочего театра, закрытого в 1934 г. после фашистского переворота в Латвии.
   [dxxxii] Рыковский Юрий Георгиевич (1887 -- 1937) -- художник. Учился на архитектурном факультете Рижского Политехнического института. С началом первой мировой войны переселился в Петроград, где поступил в артиллерийское Константиновское училище. Во время войны провел три года в немецком плену. Из Германии вернулся в Ригу, где первое время работал в Художественной мастерской художника Г. А. Гринберга. С 1923 г. -- художник Театра русской драмы. Среди его лучших работ декорации к спектаклям "Блоха" Н. С. Лескова -- Е. И. Замятина (1927), "Царь Федор Иоаннович" А. К. Толстого, "Снегурочка" А. Н. Островского (1927) и др. Интересовался графикой, рисовал пером и тушью, последние годы увлекся гравюрой на дереве. Выступал как дизайнер. В 1933 г. вместе с Е. Е. Климовым написал большую фреску "Святая Троица" в Иоанновском соборе (Рига). Последние пять лет болел туберкулезом легких. Умер 30 января 1937 г.
   [dxxxiii] Мичурина-Самойлова Вера Аркадьевна (1866 -- 1948) -- актриса. Представительница актерской семьи Самойловых. С 1886 г. -- в Александринском театре.
   [dxxxiv] Блюменталь-Тамарина Мария Михайловна (урожд. Климова; 1859 -- 1938) -- актриса. На сцене с 1885 г. Выступала на провинциальных сценах. Актриса Театра Корша (1901 -- 1914 и 1921 -- 1933) и Малого театра (1933 -- 1938). Возможно, Унгерн имел в виду отклик актрисы на присуждение звания народной артистки СССР (см.: Блюменталь-Тамарина М. М. Я счастлива, что живу в сталинскую эпоху // Ленинградская правда. 1936. No 207. 8 сентября. С. 2).
   [dxxxv] Жихарева Елизавета Тимофеевна (1875 -- 1967) -- актриса. Сценическую деятельность на чала в 1903 г. в МХТ. Играла в Театре Корша, Незлобина, Малом театре. С 1918 по 1927 г. выступала за границей, в том числе в Театре русской драмы (Рига). По возвращении игра ла в минском, тифлисском и других театрах. С 1936 г. -- в труппе Ленинградского академического театра драмы.
   [dxxxvi] Премьера "Бесприданницы" А. Н. Островского в Ленинградском академическом театре драмы состоялась 5 января 1936 г. Режиссер Н. К. Симонов. Хотя Огудалова в исполнении Мичуриной действительно представала "пьянчужкой", спектакль вовсе не сводился к бытовым или социологическим снижениям. Историк писал о том, что режиссер "трактовал Островского в приемах раннего импрессионистско-символического театра. Об этом говорили мизансценировка, приемы так называемой "барельефной сцены": персонажи по являлись "барельефом" на боковых планах авансцены. Середина сцены давала импрессионистский "кусок природы", окаймленный в стиле японской гравюры" (Тальников Д. Л. Сценическая история "Бесприданницы" // "Бесприданница": Материалы и исследования. М., 1947. С. 138 -- 139).
   [dxxxvii] Унгерн соединяет два перелета через Северный полюс. Один был совершен В. П. Чкаловым вместе с Г. Ф. Байдуковым и А. В. Беляковым (Москва -- Северный полюс -- Ванкувер, 1937). Другой -- М. М. Громовым вместе с А. Б. Юмашевым и С. А. Данилиным (Москва -- Северный полюс -- США, 1937).
   [dxxxviii] Куприн Александр Иванович (1870 -- 1938) в парижскую пору испытывал тяжелую материальную нужду. К тому же сама эмигрантская среда производила на него гнетущее впечатление. Еще в 1924 г. в частном письме он сетовал: "Существовать в эмиграции, да еще русской, да еще второго призыва -- это то же, что жить поневоле в тесной комнате, где разбили дюжину тухлых яиц..." В 1937 г. при содействии советского посла в Париже Вл. П. Потемкина, А. Н. Толстого и И. Я. Билибина Куприным были выданы советские паспорта. 31 мая 1937 г. писатель приехал в Москву. В конце декабря 1937 г. переехал в Ленинград, где скончался от рака пищевода.
   [dxxxix] В 1937 г. театру было отказано в аренде помещения Латышского общества. 9 октября 1937 г. он открыл сезон в здании Общества немецких граждан.
   [dxl] Речь идет о пушкинском "Борисе Годунове", премьера которого в Театре русской драмы состоялась 11 февраля 1937 г. Режиссер Р. А. Унгерн. Художники А. И. Юпатов и М. Якоби.
   [dxli] Премьера "Бориса Годунова" в МХТ была сыграна 10 октября 1907 г. Режиссеры Вл. И. Немирович-Данченко и В. В. Лужский. Художник В. А. Симов.
   [dxlii] Для раздражения у Унгерна были основания. Рецензенты прошли мимо характера и смысла предложенного им толкования пушкинской трагедии и ограничились общими комплиментами: "Русский театр блестяще справился с своей задачей и показал пушкинского "Бориса Годунова" в прекрасной художественной и проникновенной постановке. <...> Публика сразу же оценила режиссерскую изобретательность Р. А. Унгерна, очень удачно разрешившего задачу последовательного движения первых трех сцен, объединенных единством времени и действия" (Сегодня. 1937. No 43. 12 февраля. С. 6).
   [dxliii] Премьера пьесы Я. А. Мамонтова "Розовая паутина" в Театре русской драмы состоялась 4 мая 1937 г.
   [dxliv] Имеется в виду журналист Пигулевский Владимир Васильевич (1889 -- 1960-е). Родился в Гродно. Закончил гимназию в Минске в 1907 г., Петербургский университет -- в 1912 г. Работал редактором журнала "Трудовая мысль" (Рига). Умер в Риге.
   [dxlv] Снегирев Василий Иванович (1873 -- 1941). Выпускник юридического факультета Московского университета. Член партии кадетов (1910 -- 1917). В 1918 г. бежал от большевиков на Украину, где сотрудничал со Скоропадским и Петлюрой. С 1922 г. жил в Латвии. С 1924 по 1925 г. ведал газетой "Вечернее время". С 1932 по 1940 г. -- товарищ председателя Общества друзей русского театра в Латвии. С 1935 г. -- директор Театра русской драмы. Депортирован 14 июня 1941 г. Умер в Усольлаге 26 декабря 1941 г.
   [dxlvi] Духовской Михаил Владимирович (1911/2 -- ?) -- поэт, публицист, актер, режиссер. Жил в Белграде с 20-х гг. до 1944 г. Окончил русско-сербскую гимназию в Белграде в 1930 г. Член литературного кружка "Новый Арзамас", основанного в 1928 г. учениками гимназии по примеру петербургского общества "Арзамас" (1815 -- 1818). С 1935 г. -- член Союза русских писателей и журналистов в Югославии. Писал в русских газетах Белграда. В первой поло вине 30-х гг. принимал участие в спектаклях русской труппы Юлии Ракитиной. Во второй половине 30-х гг. участвовал в спектаклях Театра русской драмы (Рига). С 1940 г. состоял в труппе Союза русских артистов при Русском доме, с 1941-го -- в труппе Общества русских сценических деятелей в Сербии (ставили спектакли в Русском доме вплоть до последнего -- 3 сентября 1944 г., в котором выступил и М. В. Духовской). В 1944 г. был арестован советскими военными властями и отправлен в Москву, где был осужден.
   [dxlvii] Юбилей отмечался 1 марта 1938 г. Был показан спектакль "Три сестры", по окончании которого состоялись чествования Р. А. Унгерна.
   [dxlviii] В газете "Сегодня" от 6 октября 1935 г. появилась заметка под названием "Русское Национальное Объединение призывает к поддержке Русского театра": "Как известно, в конце прошлого сезона театр оказался в тяжелом материальном положении. С августа началась усиленная работа Общества друзей русского театра, которое получило концессию на Театр" (No 276. С. 11).
   [dxlix] Милюков Павел Николаевич (1859 -- 1943) -- историк, политический деятель. Один из лидеров конституционно-демократической партии (партии народной свободы). С 1921 до 1941 г. -- главный редактор наиболее влиятельной эмигрантской газеты "Последние новости" (Париж). Тяжело переживал обострение международной обстановки накануне второй мировой войны, усиление фашистской Германии. Его осуждение "мюнхенского сговора" (1938) вызвало массовое неприятие в правых кругах русской эмиграции. Милю ков одобрил заключение советско-германского пакта (1939), но считал неизбежным нападение Германии на СССР. Доказывал, что в этом случае русская эмиграция "должна безоговорочно быть на стороне своей Родины". Публикацию в газете "Сегодня", которую имел в виду Р. А. Унгерн, выявить не удалось.
   [dl] "Сегодня" (Рига, 1919, 17 августа -- 1940, 21 июня) -- независимая демократическая газета, эмигрантской себя не считала, поскольку официально именовалась "латвийской газетой на русском языке". Создателем газеты стал М. Ип. Ганфман (1882 -- 1934), редактор кадетской газеты "Речь". В "Сегодня" тон задавали люди милюковского направления, близкие по духу "Последним новостям". Подводя итоги десятилетию существования газеты, Ганфман писал: "<...> "Сегодня" как газета меньшинственная, как газета русская, особенно подробно освещала все, что относится к жизни меньшинств, особенно русского и еврейского" (1929, 29 сентября). А. М. Мильруд, один из ключевых сотрудников редакции, позже вспоминал: "Если подойти цинично -- "Сегодня" без объявлений еврейских фирм, еврейских коммерсантов и без еврейских подписчиков, которые подписывались из года в год, не смогла бы существовать. Последних по сравнению с русскими подписчиками было значительно больше. Почему прогорела газета "Слово" -- казалось, что основана на значительно более солидной платформе. "Сегодня" тогда не имела собственной типографии. А у "Слова" была своя типография "Саламандра". Белоцветов, человек с деньгами, собрал неплохих журналистов. Но у них не было достаточного числа объявлений. И без еврейского читателя газета просуществовать не могла. Азбучная истина. Русских более или менее материально благоустроенных было значительно меньше, чем евреев. И даже на свой русский театр русские не очень хотели тратить деньги. Их давали главным образом евреи, хотя был и караим Майкапар, владелец табачной фабрики" (цит. по: Флейшман Л., Абызов Ю., Равдин Б. Русская печать в Риге: Из истории газеты "Сегодня" 1930-х годов. Кн. I. Stanford, 1997. С. 217).
   [dli] Весной -- летом 1938 г. И. А. Бунин предпринял турне по странам Балтии: Каунас -- Рига -- Таллинн, Гельсингфорс. В Риге он выступал в помещении Театра русской драмы два раза -- 29 апреля на тему "Встречи с моими современниками (Встречи и впечатления -- Толстой, Чехов, Горький, Куприн и т. д.)" и 2 мая на тему "О любви". Скандал, упоминаемый Унгерном, если и случился, то не достиг газет, которые были весьма почтительны в своих отчетах о выступлениях Нобелевского лауреата.
   [dlii] В Двинске (Даугавпилсе) 4 мая состоялось чтение Буниным своих рассказов, объединенных темой "О любви".
   [dliii] Бунчук (Бур-Бунчук) Екатерина Осиповна (1895 -- 1968) -- актриса. В 1916 г. окончила Харьковскую драматическую студию, выступала в антрепризах Синельникова, Суходольской, в театре К. Марджанова (Петроград). В 1923 г. приехала в Ригу. С 1924 г. и до конца жизни работала в Театре русской драмы.
   [dliv] М. В. Духовской был партнером Е. О. Бунчук в драме А. Биссона "Неизвестная". Премьера -- 2 ноября 1937 г.
   [dlv] Премьера пьесы С. А. Найденова "Дети Ванюшина" в постановке Унгерна состоялась 18 января 1938 г.
   [dlvi] Пастухов Всеволод Леонидович (1896 -- 1967) -- пианист, музыкальный педагог, журналист. В 1917 г. закончил Петроградскую консерваторию и начал карьеру концертирующего пианиста. Эмигрировал в Ригу в 1921 г. Вел музыкальную студию. Выступал с концертами. С 1926 г. сотрудничал с газетой "Сегодня", после ее закрытия в 1940 г. работал в "Русской газете" и "Трудовой газете". В 50-е гг. переехал в США, где сотрудничал с газетой "Новое русское слово".
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru