# Франсуа Рабле: биографическая справка

Франсуа Рабле

## I.


РАБЛЕ Франсуа [François Rabelais, 1494--1553] -- знаменитый писатель, крупнейший представитель гуманизма во Франции. Родился в окрестностях Шинона (в Турени) в семье зажиточного землевладельца и адвоката. Рано отданный в монастырь Францисканского ордена, он с жаром занялся там изучением древних языков и права. Еще в молодости Р. вел переписку с знаменитым гуманистом Бюде (G. Budé) и приобрел известность своей выдающейся образованностью, в частности среди юристов. Ввиду враждебного отношения францисканцев (самого обскурантного из орденов) к изучению греческого языка Р. выхлопотал разрешение перейти в Бенедиктинский орден. В 1530 он переселился в Лион, где изучил медицину, и в 1532 получил должность врача местного госпиталя. Здесь он опубликовал ряд ученых трудов и первые две книги своего романа. В 1533 и 1535 он совершил в свите парижского епископа, позже кардинала, Жана дю Белле две поездки в Рим, где изучал римские древности и восточные лекарственные травы. Потеряв за самовольные отлучки свою должность врача в Лионе, Рабле два года жил как духовное лицо, но в 1537 он снова возвратился к медицине, практикуя в качестве врача в Норбонне, Лионе и Монпелье, где он получил степень доктора медицины. После третьей поездки в Рим в свите другого сановника Р. получил должность приемщика прошений, подаваемых на имя короля, но затем [в 1546] переселился в Мец, где стал врачом местного госпиталя. В 1548 он в четвертый раз поехал в Рим, снова с кардиналом дю Белле, и по возвращении [1551] получил два прихода -- один из них в Медоне (в Турени). Он однако не исполнял священнических обязанностей и в 1553 совсем отказался от своих приходов. В том же году смерть застала его в Париже.

Ученые труды Р., свидетельствуя о глубине и обширности его познаний, не представляют все же большого значения. Они сводятся гл. обр. к комментированным изданиям античных трактатов по медицине (напр. "Афоризмов" Гиппократа, 1532), старых юридических трудов, "Топографии древнего Рима" итальянца Марлиани [1534] и т. п. Главным произведением Р., создавшим ему мировую славу, является его роман "Гаргантюа и Пантагрюэль", в к-ром под покровом шуточного повествования о всяких небылицах он дал чрезвычайно острую и глубокую критику учреждений и навыков отмирающего средневековья, противопоставив им систему новой гуманистической культуры.

Большинство французских буржуазных исследователей, принимая дословно уверения Р., что он писал свой роман только "во время обеда", в перерывах между двумя блюдами, затушевывают боевое сатирическое содержание романа. Фаге напр. полностью его отрицает, толкуя роман как чистую юмористику, как грандиозную "эпопею веселого смеха". Этому однако противоречит не только то, что Р. трудился над своим произведением 20 лет, иногда перерабатывая его выпущенные ранее части, -- из чего видно, что он придавал ему серьезное значение, -- но и сильнейшие цензурные гонения, к-рым роман подвергался. Чрезвычайно многое Р. приходилось выражать иносказательно, и до сих пор еще не все его намеки удалось полностью расшифровать.

Толчком для создания романа Р. послужил выход в свет в Лионе в 1532 анонимной "народной книги" "Великие и неоценимые хроники о великом и огромном великане Гаргантюа". Успех этой книги, представлявшей собой банальный образец опустившегося в низы позднерыцарского романа, -- бессвязное нагромождение нелепых авантюр с участием короля Артура, "гогов и магогов" и т. п. -- навел Р. на мысль использовать эту форму для подачи в ней иного, более серьезного содержания, и в 1533 он выпустил в качестве ее продолжения "Страшные и ужасающие деяния и подвиги преславного Пантагрюэля, короля дипсодов, сына великого великана Гаргантюа".

Произведение это, подписанное псевдонимом Alcofribas Nasier (анаграмма имени François Rabelais) и составившее затем вторую книгу романа, выдержало в короткий срок ряд изданий и даже вызвало несколько подделок. В этой книге Рабле еще близко держится подсказанной ему "народной книгой" схемы средневековых романов (детство героя, его юношеские странствия и подвиги и т. п.), из к-рых он почерпал многие образы и сюжетные мотивы. Наряду с самим Пантагрюэлем выдвигается другой центральный герой эпопеи -- неразлучный спутник Пантагрюэля -- Панург, характерный для эпохи первоначального накопления тип деклассированного интеллигента, представителя богемы, остроумного, ловкого, образованного любителя наслаждений и вместе с тем плутоватого, жестокого, беспринципного циника. Шуточный элемент в этой книге еще преобладает над серьезным. Однако кое в чем уже проявляются гуманистические тенденции; таковы обильные античные реминисценции, насмешки над схоластической "ученостью" докторов Сорбонны (еще усиленные в последующих изданиях), особенно же -- замечательное письмо Гаргантюа к сыну (гл. 8), являющееся апологией наук и универсальной образованности.

Ободренный успехом своего предприятия, Рабле в следующем году выпустил под тем же псевдонимом начало истории, долженствовавшей заменить собой "народную книгу", под заглавием: "Повесть об ужасающей жизни великого Гаргантюа, отца Пантагрюэля" (Лион, 1534), составившую первую книгу романа. Из своего источника Р. заимствовал лишь очень немногие мотивы (сказочные размеры Гаргантюа и его родителей, поездка его на гигантской кобыле, похищение колоколов собора Нотр-Дам), все же остальное -- плод его собственного творчества. Фантастика уступила место гротескным и нередко гиперболическим, но по существу реальным образам, и шуточная форма изложения прикрыла очень глубокие мысли. Здесь сосредоточены важнейшие моменты романа Р. История воспитания Гаргантюа вскрывает противоположность старого, схоластического и нового, гуманистического метода в педагогике. Речь магистра Янотуса из Брагмардо, упрашивающего Гаргантюа вернуть похищенные им колокола, -- великолепная пародия на пустозвонную риторику сорбоннистов. Далее следует описание вторжения и завоевательных планов Пикрошоля -- блестящая сатира на феодальные войны и на королей феодального типа. На фоне войны появляется фигура "монаха-мирянина", брата Жана, -- олицетворение физического и нравственного здоровья, грубоватой жизнерадостности, освободившейся от средневековых оков человеческой природы. Заканчивается книга описанием основанного по плану брата Жана Телемского аббатства, этого средоточия разумных, культурных наслаждений и абсолютной свободы личности, у входа в которое прибита надпись: "Делай, что захочешь!".

"Третья книга героических деяний и сказаний о благородном Пантагрюэле" вышла в свет после большого перерыва, в 1546, в Париже, с обозначением подлинного имени автора. Она существенно отличается от двух предыдущих. После 1540 политика Франциска I резко изменилась. Восторжествовала реакция; участились казни кальвинистов и свободомыслящих; цензура свирепствовала. Сатира Р. в "Третьей книге" стала более сдержанной и прикрытой. Уже в переиздании 1542 двух первых книг он смягчил выпады против сорбоннистов и упразднил места, выражавшие сочувствие кальвинизму, что однако не спасло издание от запрещения его богословским факультетом Парижа, точно так же, как в 1547 были им осуждены переизданные вместе в 1546 три книги романа.

"Третья книга" открывается картиной мирной и гуманной колонизации покоренной Пантагрюэлем страны дипсодов -- картиной, явно задуманной как антитеза хищнической колониальной политике эпохи. За этим следует (гл. 2) эпизод расточительности Панурга, промотавшего в две недели доходы за три года вперед с целой области (сатира на наместников и управителей). Но дальше всякие происшествия прекращаются, и книга заполняется беседами и рассуждениями, в к-рых Р. проявил свою ученость в области ботаники, медицины, юриспруденции и т. п. Поводом к этому служит то, что Панург никак не может решить, жениться ему или нет (т. к. он ужасно боится "рогов"), и у всех спрашивает совета. Отсюда -- ряд гротескных фигур разных лиц, к которым он обращается: "философы" разных толков, не способные вымолвить разумное слово, судья Бридуа, решающий все тяжбы выбрасыванием игральных костей, и т. д. В этой книге излагается философия "пантагрюэлизма", которую Р., -- во многом разочаровавшийся и сделавшийся теперь более умеренным, -- определяет как "веселое расположение духа, презирающего случайность судьбы", и как искусство "жить, ничем не смущаясь и не возмущаясь", -- своеобразное соединение эпикуреизма и стоицизма.

Первая краткая редакция "Четвертой книги героических деяний и сказаний о Пантагрюэле", вышедшая в Лионе в 1548 (снова под собственным именем Рабле), также носит, по указанным причинам, сдержанный (в идейном отношении) характер. В ней Рабле возвращается к буффонному стилю повествования второй книги, как бы стремясь выдать ее за невинную юмористику. Но четыре года спустя, почувствовав себя в безопасности под покровительством кардинала дю Белле, Р. выпустил в Париже [1552] расширенное ее издание, где дал волю своему негодованию на новую королевскую политику, поощрявшую религиозный фанатизм, и придал своей сатире исключительно резкий характер.

Фабульная канва книги -- рассказ о плавании Панурга и его спутников (в том числе самого Пантагрюэля) к оракулу Божественной бутылки (помещаемому Рабле в Китае), к-рый должен разрешить мучащее Панурга сомнение. Все это путешествие представляет собой смесь точных географических описаний (отражающих всеобщий интерес к дальним плаваниям в эту эпоху колониальной экспансии) с причудливой фантастикой, имеющей обычно аллегорико-сатирический смысл. Путники посещают поочередно остров Прокурации, населенный кляузниками и сутягами; остров Каремпренан (католический пост) и соседний, населенный врагами его, Колбасами; острова Папефигов ("показывающие папе фигу", т. е. кальвинисты) и Папиманов (паписты); остров, где царит мессер Гастер ("владыко-чрево"), "первый магистр искусств в лире", к-рому приносят обильные жертвы съестным, и т. п.

Через 9 лет после смерти Р. была издана в Париже под его именем книга, озаглавленная "Звучащий остров", а еще через 2 года [1564], под его же именем, -- полная "Пятая книга", началом которой является "Звучащий остров". Вопрос о принадлежности ее Р. до сих пор не решен окончательно. Против авторства Р. гл. обр. говорит ее стиль, несравненно более вялый, изобилующий длиннотами и туманными аллегориями (особенно в конце -- при описании оракула Божественной бутылки). Наиболее вероятно предположение, что пятую книгу, задуманную, но не выполненную Р., написал какой-то другой автор по материалам и наброскам, оставшимся после смерти Рабле.

Плавание Панурга в этой книге заканчивается. Из множества новых диковин, которые видят путники, наиболее интересны: Звучащий остров, где содержатся в клетках разные породы птиц с пестрым оперением, объедающие весь мир: клериканы, монаханы, епископаны, аббатаны и т. п. (католическая церковь); далее остров Пушистых котов с их эрцгерцогом Когтистым хватуном (судейские): они "питаются маленькими детьми", и "когти у них такие крепкие, длинные и острые, что никто, будучи схвачен ими, уже не вырвется"; затем царство Квинтэссенции (схоластики), к-рая питается только "абстракциями, категориями, мечтаниями, шарадами" и т. п. и лечит больных песнями. Наконец путники прибывают к оракулу Божественной бутылки, которая в качестве ответа Панургу изрекает: "тринк", т. е. "пей", что каждый толкует по своему разумению: натуры более низменные, как Панург или брат Жан, понимают это лишь как призыв к выпивке, но для людей просвещенных, "истинных пантагрюэлистов", это -- приглашение пить из "источника мудрости".

Несмотря на отмеченную эволюцию во взглядах и настроениях Р., роман его обнаруживает глубокое идейное единство. Мировоззрение Р. сложилось в атмосфере гуманизма и Реформации. Педагогические идеи Рабле совпадают с идеями Бюде, Эразма Роттердамского, Лютера; его отношение к религии и духовенству близко к взглядам Эразма и т. п. В целом -- это мировоззрение буржуазии, на заре капитализма восстающей против феодальных догм, средневекового обскурантизма и удушения прав личности. Р. не просто отражает эти новые идеи и чувства, но дает им в своем романе самое боевое выражение. Он -- натура активная, воинствующая. Из всех древних величайшие в глазах Р. и наиболее им любимые -- Демосфен, Аристофан и Эпиктет: три борца.

Р. начал с мажорных тонов. Его раскатистый смех, буффонное балагурство, гиперболизм образов первых двух книг -- не только средство приманить читателя, чтобы помочь ему лучше овладеть скрывающимся за всем этим серьезным содержанием, но и выражение избытка сил, жизнерадостности нового молодого класса, перед к-рым раскрываются необъятные перспективы. Рабле прославляет наступивший расцвет наук и просвещения. "То время, когда я воспитывался, -- пишет Гаргантюа своему сыну, -- было благоприятно для наук менее нынешнего. То время было еще темнее, еще сильно было злосчастное влияние варваров, готов, кои разрушили всю хорошую письменность. Но по доброте божьей, на моем веку свет и достоинство были возвращены наукам" (кн. II, гл. 8). Этот новый гуманистический идеал Рабле утопически выразил в картине Телемского аббатства, этой ассоциации интеллигентов, которые, по выражению А. Н. Веселовского, "работают для преуспеяния человечества и свободны от труда". Телемское аббатство не знает правил, стесняющих гармоническое развитие личности, здесь нет места для "нищих духом", порочных и убогих, здесь царство красоты, молодости, радости жизни. Телемиты вольны вступать в брак, пользоваться благами богатства и свободы. Они чтут науки и искусства, между ними нет таких, кто не умел бы "читать, писать, петь, играть на музыкальных инструментах, говорить на пяти-шести языках и на каждом языке писать как стихами, так и обыкновенной речью".

Зло осмеивая средневековый суд, феодальные войны, старую систему воспитания, всякую схоластику, богословскую метафизику и религиозный фанатизм, Р. прокламировал освобождение человеческой личности -- и в первую очередь физической природы человека -- от всяких пут. Рабле утверждает физическое, физиологическое начало как основное в жизни отдельных людей и человеческого общества.

Если в своей педагогической системе Рабле выдвигал принцип равномерного, гармонического развития душевных и физических свойств человека, то все же именно вторые он считал первичными. Земля, плоть, материя для него -- основа всего сущего. Мотивы всех поступков, все человеческие движения изображаются им прежде всего как физиологические рефлексы. Это восстание (в элементарных его проявлениях -- еще грубое, "непросвещенное") так долго угнетаемой плоти сочувственно закрепляется Рабле в образе брата Жана. Ключ ко всякой науке и ко всякой морали для Р. -- возвращение к природе. Все, что является отклонением от нее, -- плохо (см. знаменитое противопоставление Физиса -- Антифизии, кн. IV, гл. 32). Реабилитация плоти -- задача столь важная для Р., что он сознательно заостряет ее, беря иногда нарочито грубый и циничный тон. Во всем романе его мы не найдем иного понимания любви между полами, нежели как простой физиологической потребности. Отсюда -- смелость выражений Р., многочисленные пищеварительные и "анатомические" подробности и пр. Однако утверждение первенства физического начала в человеке отнюдь не означает у Рабле высшую оценку его. В конечном итоге Р. требовал подчинения телесного начала духовному (интеллектуальному и моральному), и картины невоздержанности в пище и питье часто имеют у него сатирический характер. Начиная с "Третьей книги" все сильнее звучит у него требование умеренности.

Красной нитью через весь роман (особенно в двух первых книгах) проходит вера в благость природы, в естественную "доброту" человека. Все естественные влечения, по мысли Р., законны, и если их не насиловать, они приведут лишь к действиям разумным и моральным (ср. Телемское аббатство с его девизом "Делай, что захочешь!"). Этот оптимизм эта светлая жизнерадостность, не исчезая вполне, лишь слегка омрачается в последних книгах привкусом горечи и разочарования.

Р. утверждал доктрину "естественной нравственности" человека, не нуждающейся в религиозном обосновании. Но и вообще в его понимании мира религии нет места. Не доходя до полного атеизма, Р. практически исключает бога, во всяком случае какую-либо религиозную догматику.

Все, что связано с практикой католицизма, подвергается Рабле жестокому осмеянию. Он ненавидит (подобно Эразму) богословов, глумится над Римом, учением о "декреталиях", всякой мистикой. Для Р. нет ничего ненавистнее монахов. По его мнению, "монашество происходит от праздности высших классов, которые таким путем избавляются от лишних ртов и от невежества и бедности народа, которые безделье предпочитают труду". При враждебности Р. всякой религиозной догме он не имел никаких оснований относиться к кальвинизму лучше, чем к католичеству. Уничтожая в издании 1542 пассажи, где раньше у него проскальзывали симпатии к кальвинизму, Р. не погрешил этим против своих более созревших к тому времени убеждений. Вероисповедная распря ему безразлична, ибо фанатики "папефиги" в его глазах вполне стоят фанатиков "папиманов". И Кальвин имел причины вторить сорбоннистам в своем осуждении Рабле, к-рый, по его словам, не верит ни в бога, ни в ад, ни в бессмертие души. Действительно, не порывая официально с христианством, Рабле дал ему столь же "широкое" толкование, как и Эразм, приравнивая евангельские легенды к античным мифам и считая те и другие лишь символами. Рассказав легенду о смерти Великого Пана, Пантагрюэль заключает: "Все же я толкую это как смерть великого спасителя верующих..., ибо он -- наше Все, все что мы имеем, все, чем мы живем, все, на что мы надеемся, -- все есть он, в нем, от него и через него" (кн. IV, гл. 28). Здесь Р. предельно обнажает свою мысль: его религия -- философский пантеизм.

Своим зачаточным, но уже вполне отчетливым материалистическим методом мышления, всем боевым характером своей сатиры и своим жизнеощущением, борьбой своей не только с мистикой и метафизикой, но и (в противоположность напр. Ронсару и Плеяде) со всякой романтикой и эстетизацией образов и чувств Р. проявлял себя идеологом передовой буржуазии своего времени, революционно настроенным по отношению ко всему средневековому, феодальному, и стремящимся построить новый, гуманистический идеал жизни. Эта классовая позиция Р. ярче всего сказалась в его отношении к разным слоям общества. С наибольшей охотой и мастерством он изображал толпу, плебейскую среду, низы общества, включая интеллигентную деклассированную богему (Панург). Напротив, он почти не выводил представителей господствующих классов, а если и выводил, то в остро сатирическом плане, награждая их выразительными, не всегда удобопереводимыми именами: граф Спадассен, капитан Мердайль, герцог де Бадефесс, принц де Гратель и т. п. (кн. I, гл. 31, 33). Отношение Р. к различным классам фиксируется в гротескном описании "того света", к-рое дает побывавший там Эпистемон (кн. II, гл. 30): цари и великие мира сего выполняют там самые унизительные обязанности, между тем как скромные мещане и бедняки занимают первые места.

Как идеолог буржуазии эпохи первоначального накопления Р. -- убежденный сторонник абсолютизма. Помимо основной линии королевской политики, сводившейся к борьбе с крупными феодалами, Рабле привлекало к Франциску I то широкое покровительство, к-рое в первую половину своего правления (примерно до 1535) тот оказывал гуманизму. И возможно, что наиболее положительные образы романа Р. -- Грангузье, Гаргантюа и особенно Пантагрюэль, миролюбивые и добрые, пекущиеся о благе подданных "короли-философы" -- имеют многие черты идеализированного Р. образа Франциска I. Но после наступившей реакции образ Пантагрюэля как короля тускнеет: в последних книгах он почти уже не показан правителем, а только путешественником и мыслителем, воплотителем философии "пантагрюэлизма".

Вполне соответствует идеологии Р. и стиль его -- яркий, кипучий, необыкновенно красочный. Приемы комического у него крайне разнообразны -- от наивной игры слов до тонкой философской иронии. В стиле и в языке Рабле еще много средневекового: хаотическое нагромождение слов, грубоватый гиперболизм, нарушения "хорошего вкуса", столь вменявшиеся Р. в вину "классиками" XVII и XVIII веков. Но во всем этом проявляется также плебейская природа стиля Рабле, его ориентация на низы. В целом -- это сочный и исключительно гибкий язык, язык Ренессанса.

Р. -- один из величайших мастеров описаний, острого диалога, портретирования. Р. очень много сделал для развития французского языка. Как гуманист он конечно вносил в него множество античных элементов. В его романе насчитали около 1 000 латинизмов и более 500 эллинизмов, из которых десятка два введены им самим. Однако, предвосхищая теории Плеяды, Р. проповедывал в этом отношении умеренность и в эпизоде с "лимузинским школяром" (кн. II, гл. 6) жестоко расправился с "обдирателями латыни", коверкающими французский язык. С другой стороны, Р. весьма обогатил язык разными вульгаризмами и провинциализмами, в особенности конечно туренскими.

Роман Р. -- энциклопедия знаний того времени. Бесчисленны встречающиеся у Р. заимствования и цитаты из различных (числом более 100) авторов, особенно древних, причем материал этот Р. использует крайне разнообразно, иногда с полной серьезностью для доказательства какой-нибудь мысли, иногда ради комического эффекта, иногда в чисто орнаментальных целях, но всегда осваивая его и "модернизируя" в соответствии со своими идейными и художественными намерениями.

Р. не создал лит-ой школы и не имел прямых продолжателей, но влияние его на последующую литературу огромно. Из крупных французских писателей, на к-рых гуманистический и натуралистический юмор Р. оказал заметное воздействие, назовем Мольера (воспроизведшего мотивы Р. в нескольких своих пьесах), Лафонтена (стихотворные "Сказки"), Лесажа, Вольтера (гротески "Кандида"), Бальзака ("Смехотворные рассказы" к-рого -- прямое подражание Р.), отчасти Э. Ожье, из новейших -- А. Франса (некоторые рассказы) и Р. Роллана ("Кола Бреньон"). За пределами Франции влияние Р. всего заметнее в произведениях Свифта и Жан-Поля Рихтера.


Библиография:


I. Лучшее издание произведений Р.: Œuvres de F. Rabelais, éd. critique, publiée par A. Lefranc, с обширными комментариями Р. Champion, 1912 и сл. (не закончено); из прежних изданий A. de Montaiglon et L. Lacour'a, 3 tt., P., 1868--1872, и Ch. Marty -- Laveaux, 6 tt., P., 1868--1903. Русск. перев. восходят к XVIII в.: Повесть славного Гаргантуаса, страшнейшего великана, СПБ, 1790. Новейшие: Гаргантюа и Пантагрюэль, перев. А. Н. Энгельгардта, изд. ред. "Нового журнала иностранной литературы", СПБ, 1901 (сильно сокращенный и неточный); Гаргантюа и Пантагрюэль, перев. В. Пяста, под ред. И. Гливенко, с предисл. П. С. Когана, рис. Г. Доре, "ЗиФ", М., 1929 (почти полный и лучший).

II. Gebhart E., Rabelais, la Renaissance et la Réforme, P., 1877; Stapfer P., Rabelais, sa personne, son génie, son œuvre, P., 1889; Millet R., Rabelais, P., 1892; Schneegans H., Geschichte der grotesken Satire, Strassburg, 1894; Vallat G., Rabelais, sa vie, son génie et son œuvre, P., 1899; Thuasne L., &EACUTE;tudes sur Rabelais, 1904; Lefranc A., Les navigations de Pantagruel, P., 1905; Tilley A., F. Rabelais, 1907; Plattard J., L'œuvre de Rabelais (Sources, invention et composition), P., 1910; Martin-Dupont N., F. Rabelais, P., 1910; Sainéan L., La langue de Rabelais, 2 vv., Paris, 1922--1923; Plattard J., &EACUTE;tat présent des études rabelaisiennes, P., 1927; Веселовский А. Н., Рабле и его роман, "Вестник Европы", 1878, No 3 (переиздано в Собрании сочинений, т. IV, вып. I, СПБ, 1909); П--в, Рабле, его жизнь и произведения, "Русская мысль", 1890, No 7; Анненская А., Ф. Рабле. Его жизнь и литературная деятельность, СПБ, 1892; Фохт Ю., Рабле, его жизнь и творчество, М., 1914; Спасский Ю., Воскресение великого пана, "Литературная газета", 1934, No 132, 2/X.

III. Plan P. P., Bibliographie rabelaisienne, P., 1904 (библиография произведений Р.), журн. "Revue des études rabelaisiennes", 1903--1912, преобразовавшийся в 1913 в "Revue du seizième siècle"; Boulenger J., Rabelais à travers les âges, P., 1925.


A. Смирнов


Источник текста: Литературная энциклопедия: В 11 т. -- [М.], 1929--1939. Т. 9. -- М.: ОГИЗ РСФСР, Гос. ин-т. "Сов. Энцикл.", 1935. -- Стб. 468--478.

Оригинал здесь: http://feb-web.ru/feb/litenc/encyclop/le9/le9-4682.htm


## II.


РАБЛЕ́ (Rabelais), Франсуа [1494, близ Шинона (историч. пров. Турень), -- апрель 1553, Париж] -- франц. писатель. Род. в имении своего отца Антуана Рабле, юриста и землевладельца, сына зажиточного крестьянина. В молодости Р. был монахом францисканского монастыря в Пуату, где ревностно изучал латынь и самоучкой др.-греч. яз., тогда еще мало кому доступный во Франции. Эти занятия навлекли на него преследования со стороны невежеств. монастырского начальства, но за Р. заступились друзья, в том числе глава франц. гуманизма и советник короля Г. Бюде, с к-рым Р. переписывался. С разрешения папы Р. в 1525 перешел в монастырь бенедиктинцев, а в 1527 и вовсе покинул монастырские стены. Начались характерные для гуманиста Возрождения годы странствий по университетским городам Франции и ее торговым центрам, обогатившие Р. знанием жизни, культуры, экономики. Он изучал право в Пуатье, медицину в Монпелье, где ему присудили степень бакалавра (1530), позже -- д-ра медицины (1537). Большой успех имели здесь его лекции. В должности врача Р. работал в Лионе, Нарбонне, Монпелье и за пределами Франции.


Портрет французской школы (ок. 1535).


Лит. деятельность Р. начал в Лионе (1532), издав "Афоризмы" ("Aphorismes") Гиппократа (с собств. комментариями), собрания юридич. актов, а также альманах и пародийные "Предсказания Пантагрюэля" ("Pantagruéline prognostication"). Тогда же в качестве продолжения одного лубочного романа о великанах, имевшего огромный успех, вышло первое недатиров. издание "Пантагрюэля" (2-я часть романа Р.; датиров. 2-е изд. 1533), а затем и "Гаргантюа" (1534) -- обе книги под прозрачным псевд. Алькофрибас Назье (анаграмма от Франсуа Рабле). Откровенное и дерзкое свободомыслие романа ("Третья книга", 1546, "Четвертая книга", 1552), встреченного современниками с восторгом (11 прижизненных изд. "Гаргантюа", 19 изд. "Пантагрюэля", 10 изд. "Третьей книги"), навлекло на Р. преследования. Каждая книга Р. подвергалась запрещению со стороны Сорбонны, в связи с чем он часто вынужден был скрываться за пределы Франции. Покровителями Р. были просвещенные сановники бр. Дю Белле, личным врачом к-рых он был. Гильом Дю Белле, одно время наместник короля в Пьемонте, послужил как правитель прототипом для "доброго Пантагрюэля" "Третьей книги"; в свите Жана Дю Белле, парижского епископа (позже кардинала), Р. совершил три путешествия (отчасти бегства) в Италию (1533, 1535, 1548), сыгравших важную роль в его духовном развитии. В замке кардинала дописывалась "Четвертая книга". В 1551 кардинал Дю Белле исходатайствовал для Р. два сел. прихода (один из них Медонский), но обязанностей священника Р. не исполнял (трехвековые легенды о шутовских выходках "медонского кюре" развеяны новейшими исследователями). Незадолго до смерти он отказался от обоих приходов. Аутентичность (подлинность) посмертной "Пятой книги Пантагрюэля" (1564) в наше время критикой почти единодушно отвергается; она создана неизв. автором, вероятно, с использованием каких-то материалов, оставшихся после Р.

При всем разнообразии гуманистич. деятельности Р. (медицина, юриспруденция, филология, археология и др.), он как писатель -- "муж единой книги". Но эта книга -- энциклопедич. памятник культуры франц. Возрождения, религ. и политич. жизни Франции, ее философской, педагогич. и научной мысли, ее духовных устремлений и социального быта; произв., сопоставимое по худож. и историко-культурному значению с "Божественной комедией" Данте и "Человеческой комедией" О. Бальзака. Это произв. (начиная с подзаголовка "книга полная пантагрюэлизма") -- насквозь концептуальное, с последовательно выдержанным гуманистич. углом зрения. Универсальный смех над отжившим миром в духе "Похвалы глупости" (сохранилось восторженное письмо Р. к Эразму Роттердамскому) и безграничная вера в обновление жизни, в социальный и технич. прогресс, принимающая форму предсказаний великих открытий и изобретений (панегирик "пантагрэлиону" в конце "Третьей книги") или форму утопии будущего свободного общества (описание Телемского аббатства) сливаются в двузначном смехе Р. За необузданной фантастикой и с виду хаотич. построением книги, "... наиболее причудливой в мировой литературе" (France A., Œuvres complètes, v. 17, P., 1928, p. 45), читатели "Гаргантюа и Пантагрюэля" во все времена ощущали великую трезвость и стройность мысли. Сам Р. определяет "пантагрюэлизм" как "...глубокую и несокрушимую жизнерадостность, перед которой все преходящее бессильно..." ("Гаргантюа и Пантагрюэль", М., 1966, с. 437). Концепцию Р. исторически питает "...величайший прогрессивный переворот из всех, пережитых до того времени человечеством..." (Энгельс Ф., см. Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 20, с. 346). Художественно она воплощена в "пантагрюэльских" ("всежаждущих") натурах его героев-великанов и их компании, в параллелизме "вина" и "знания", двух лейтмотивов, означающих телесное и духовное раскрепощение личности, "...ибо между телом и духом существует согласие нерушимое" ("Гаргантюа и Пантагрюэль", с. 321). "Пантагрюэлизм" отвергает подавление чувств. потребностей, любой вид аскетизма -- религиозного, морального, хозяйственного, политического, -- как и ограничение духовной свободы, любой вид догматики. Отсюда и реализованная метафора (материализация духовного, одухотворение материального) -- форма комического, -- органичная для худож. видения Р., для его стихийного материализма и чувства всеобщей взаимосвязи в жизни природы и общества. Этой концепцией пронизано и образотворчество Р. Все враждебное Природе ("порождения Антифизиса", на языке Р.) демонстрируется на эпизодич. образах. Комизм противоестественного -- это всякого рода косность, самодовольный обскурантизм, тупая догматика, фанатизм -- гротески зашедших в тупик маньяков, застывших односторонностей сознания (утрировка -- любимый прием Р.). Р. поэтому осмеивает и обжор (остров Гастер, где поклоняются Желудку), и культ отвлеченного знания (остров Квинтэссенции). Эпизодические ("преходящие") персонажи и изолированные "острова" служат для любознат. пантагрюэльцев отрицат. примерами в их "образовательном" путешествии к Истине.

Также, но по-иному, гротескны основные, проходящие через все повествование, герои; в них раскрывается естеств. и всесторонняя человеческая натура. Основа гротеска здесь -- динамичность жизни, разрастание (до фантастич. размеров), перерастание (любого данного состояния), парадоксальность (перехода в противоположное), избыточность льющихся через край жизненных сил, способность натуры к неожиданным "мутациям", относительность и зыбкость любых определений (ограничений) человека. Индивидуализация типов у Р. далека и от средневековой (корпоративной), и от позднейшей; "антропологические" характеры Р. (как и у М. Сервантеса, У. Шекспира) отмечены интересом к максимуму, к "потолку" саморазвития натуры, одновременно универсально человеческой и индивидуально характерной. Уже имена двух центральных и противоположных по характеру героев указывают на универсальность (Пантагрюэль -- "Всежаждущий", Панург -- "Человек Всё могущий", "Ловкач"); Панург -- "...это вкратце все человечество" (France A., Œuvres complètes, v. 17, P., 1928, p. 94). Но и Пантагрюэль -- не "представитель" гуманизма Возрождения, а как бы само гуманистич. движение или -- тоже "вкратце" -- все человечество в чаемом близком будущем. Более конкретно -- Панург "олицетворяет народ" (см. "Бальзак об искусстве", М. -- Л., 1941, с. 383).

Исторически в бродяге Панурге воплощен народ эпохи Возрождения, беспокойный народ на заре капиталистической эры, брожение социальных низов как жизненная основа критического начала в гуманизме Возрождения, на языке Р., -- "пантагрюэлизма". Вечными "вопросами" Панурга и сомнениями в данных ему ответах мотивируется в последних трех книгах и сюжет путешествия в поисках Истины, т. е. саморазвитие человеческого духа, развитие жизни. Снисходительность Р. к порокам Панурга, даже откровенное восхищение им ("а в сущности чудеснейший из смертных"), гротескное единство Панурга и Пантагрюэля (внутр. родство их как нерасторжимой пары) -- полны глубокого смысла: народный писатель Р. -- величайший оптимист. Идеальные "добрые короли" Р. далеки от позднейшего идеала "просвещенного абсолютизма": политич. мысль Р. чужда пафоса регламентации, проникнута верой в разумность стихийного хода вещей. Пантагрюэль противопоставлен "демоворам" ("пожирателям народа"), поглощению народа гос-вом, отождествленным с правителем-государем. Характерен для Р. гротеск брата Жана, "самого монашеского монаха": именно ему в первой книге, где нет еще Панурга, дано основать своего рода "антимонастырь" Телемского аббатства, идеал свободного общества с девизом "Делай что хочешь...". Отрицание Р. всегда относится к учреждениям и нравам, к преходящим обществ. формам, а не к человеческой природе.

Р. прежде всего -- гений комического. Источник смеха Р. не только уже отмеченное движение жизни во времени, но и "несокрушимая жизнерадостность" здоровой человеческой натуры, способной возвыситься над временным своим положением, понять его как временное; комизм независимости сознания, несоответствия его обстоятельствам, комизм "спокойствия духа" (скрытая ирония в неизменно положительных сентенциях невозмутимого мудреца Пантагрюэля, открытая ирония трусливого Панурга над самим собой и своими "страхами"). В целом смех Р. -- не сатира, к, к-рой он часто близок по материалу (социальные пороки), но не по тону, веселому и веселящему, глумящемуся над злом, но лишенному тревоги, страха перед ним. Он далек и от юмора, витающего между комическим и грустным; смех Р. не претендует на сердечность и не взывает к сочувствию. Это многозначный по оттенкам, но всегда бодрый, радостный, "чисто комический", праздничный смех, как в античном "комосе" ("гулящая компания ряженых") на празднествах Диониса; извечно нар. чувство смеха как симптома счастья, довольства жизнью, беспечности, здоровья. Но смех, согласно д-ру медицины Р., обладает и обратной, исцеляющей и возрождающей силой, рассеивая скорбь, чувство разлада с жизнью как упадочное "болезненное" состояние духа (в медицине 16 в. широко распространена теория лечения недугов смехом). Вслед за Аристотелем Р. заявляет, что "смех свойственен человеку". Смех свидетельствует о ясном духовном зрении и дарует его; "освобождая от всяких аффектов", замутняющих сознание, смех играет для познания жизни "терапевтическую" роль.

Слава Р. в потомстве и его "репутация" как мастера комического весьма поучительны: на протяжении четырех столетий постепенно раскрывается величие и многогранность его смеха. Современники свидетельствуют о всенародной популярности Р. в 16 в.: Р. равно ценят гуманисты и простой народ (страницы "Пантагрюэля" читались на площадях во время карнавалов); никому тогда роман Р. не казался загадочным. Но уже для 17 в. с его культом приличий, для классицистов забавный Р. -- всего лишь писатель нецивилизованной природы, хотя и безумно смешной (см. М. де Севинье, "Письма", письмо от 4.XI.1671), или -- когда за ним признается и мудрость -- в целом "неразрешимая загадка", "химера" (см. Ж. де Лабрюйер, Характеры, или нравы нынешнего века, М., 1964, с. 37); более всего ценили тогда Р. свободомыслящие (Ж. Лафонтен, Мольер, мастера бурлескных жанров). 18 в. открывает критическое, гражд. начало смеха "Гаргантюа и Пантагрюэля" как сатиры на папу, церковь и все события того времени (см. Вольтер, Письмо к Дюдеффан от 12.IV.1760), шутовством зашифрованной; отсюда и расцвет аллегорич. истолкования Р.; общественность франц. революции видела в нем великого предшественника, родной город Р. в годы революции переименован в Шинон-Рабле.

Подлинный культ Р. утвердился в период романтизма, когда его ставят рядом с Гомером, Данте и Шекспиром, "родоначальными гениями" европ. лит-р (см. F. R. Chateaubriand, в кн.: Boulenger J., Rabelais à travers les âges, P., 1925, p. 76). Органич. сращение в образах Р. противоположных начал -- высокого и низменного, оценивается В. Гюго как идеал гротеска, выдвигаемого романтиками в качестве ведущего принципа для совр. иск-ва. Для Бальзака Рабле -- величайший ум человечества нового времени ("Кузен Понс").

Со 2-й пол. 19 в. позитивистская критика (П. Стапфер, Э. Жебар, в России Александр Н. Веселовский) стремилась установить историко-культурное значение романа Р. В 1903 было организовано "Общество изучения Рабле" во главе с А. Лефраном, регулярно выпускавшее "Обозрение работ о Рабле" (с 1913 "Обозрение XVI века"). Выходило (1912--31) монументальное, но доведенное только до "Третьей книги" богато комментированное критич. изд. "Гаргантюа и Пантагрюэля". Множество изысканий посвящено текстологии (Ж. Буланже), топографии (А. Клузо), биографич. реалиям фантастики (А. Лефран), языку Р. (Л. Сенеан), его биографии (итоговая работа Ж. Платтара), источникам идей и громадной эрудиции (Платтар), влиянию Р. в веках (Буланже, Сенеан). Меньше внимания уделялось в 20 в. Р.-художнику (за исключением мастерства стиля) и совсем мало -- комич. началу. Единомышленники Лефрана не придают большого значения раблезианскому смеху, оценивая его как "маскировку" (см. A. Lefranc, Rabelais, P., 1953, p. 196) или "забаву ученого" (см. J. Plattard, Fr. Rabelais, P., 1932, Conclusion), тем самым возвращаясь к репутации смеха Р. в 17 в. Взятые вне специфически художественной формы, идеи Р. после исследования источников оказываются поэтому "заимствованными", "противоречивыми" и "разочаровывающими читателя".

Во всей глубине кризис совр. раблеведения на Западе обозначился после выхода известной книги историка Л. Февра. Худож. мышление Р., свободное от рассудочности последующего иск-ва, пронизанное стихийной диалектикой, Февр истолковал как родственное "дологическому мышлению", недоступное сознанию нового времени; "донаучные" идеи Р. объявлены духовно "бездетными" (см. L. Febvre, Le problème de l'incroyance au XVI siècle. La réligion de Rabelais, P., 1947, p. 466), не оказавшими влияния на последующую мысль, а смех -- "лишенным значения", всего лишь архаическими (до эпохи Реформации!) фамильярными шутками благочестивого католика. Исследователь 20 в. не должен, согласно А. Лефевру, доверять своему чувству комического, читая Р., к-рый тем самым становится "писателем не столько непонятым, сколько просто непонятным" (Lefebvre H., Rabelais, P., 1955, p. 10).

В монографии М. М. Бахтина (1965) обоснована новая интерпретация романа Р. как вершины многовековой нелитературной, неофиц. линии нар. творчества, слившейся в эпоху Возрождения с гуманизмом, а в романе Р. единственный раз во всей мощи вошедшей в лит-ру.

Роман раскрывается как образец "празднично карнавального" иск-ва с особым двузначным "амбивалентным" смехом, где хула и хвала, смерть и рождение слиты как две стороны процесса "возрождения через осмеяние", с особым поэтич. языком "гротескного реализма", понимание к-рого позднее было почти утрачено, чем и объясняется парадоксальная история репутации Р. в потомстве. Роман Р., согласно Бахтину, играет поэтому исключительную "освещающую" роль для понимания художественного творчества прошлых эпох мировой литературы, -- помимо его значения для фольклорного искусства.

В России популярность Р. начинается по сути только после 1917; единств. дореволюц. перевод "Гаргантюа и Пантагрюэля" А. Н. Энгельгардта (1901) совершенно неудовлетворителен. В 1929 появился сокращенный перевод В. Пяста. Новейший перевод Н. М. Любимова (1961) -- одно из высших достижений переводч. иск-ва в рус. лит-ре.


Сочинения:


Œuvres, éd. critique, publ. par A. Lefranc [e. a.], v. 1--5, P., 1913--31 (незаконч.);

Œuvres complètes, texte établi et annoté par J. Boulenger, [P., 1934];

в рус. пер. -- Гаргантюа и Пантагрюэль, пер. Н. Любимова, М., 1966.


Литература:


Веселовский А. Н., Рабле и его роман, в его кн.: Избр. статьи, Л., 1939;

Евнина Е. М., Ф. Рабле, М., 1948;

Вайман С., Худож. метод Рабле, [Душанбе], 1960;

Пинский Л., Смех Рабле, в его кн.: Реализм эпохи Возрождения, М., 1961;

Бахтин М., Творчество Ф. Рабле и нар. культура средневековья и Ренессанса, М., 1965;

Stapfer P., Rabelais, sa personne, son génie, son œuvre, P., 1889;

Schneegans H., Geschichte der grotesken Satire, Stras., 1894;

Lefranc A., Les navigations de Pantagruel, P., 1905;

Plattard J., L'œuvre de Rabelais. Sources, invention et composition, P., 1910;

его же, La vie de F. Rabelais, P., 1929;

Sainéan L., La langue de Rabelais, v. 1--2, P., 1922--23;

его же, Problèmes littéraires du XVI siècle, P., 1927;

его же, L'influence et la réputation de Rabelais, P., 1930;

Boulenger J., Rabelais à travers les âges, P., 1925; Lote G., La vie et l'œuvre de F. Rabelais, P., 1938;

Febvre L., Le problème de l'incroyance au XVI siècle. La réligion de Rabelais, nouv. éd., P., 1947;

F. Rabelais. Ouvrage publié pour le 400 ans de sa mort, Gen., 1953;

Tetel M., Rabelais, N. Y., [1967] (имеется библ.).


Л. Е. Пинский.


Источник текста: Краткая литературная энциклопедия / Гл. ред. А. А. Сурков. -- М.: Сов. энцикл., 1962--1978. Т. 6: Присказка -- "Советская Россия". -- 1971. -- С. 128--133.

Оригинал здесь: http://feb-web.ru/feb/kle/kle-abc/ke6/ke6-1281.htm