Пугачев Емельян Иванович
Протокол показаний Е. И. Пугачева на допросе в Яицкой секретной комиссии

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Протокол показаний Е. И. Пугачева на допросе в Яицкой секретной комиссии 1

  

16 сентября 1774 г.

   /л. 100/ 1774-го года сентября 16 дня в отделенной секретной коммисии 2, что в Яицком городке, государственной злодей, похитивший имя в бозе почивающаго императора Петра Третияго 3, Емелька Пугачев допрашивай и показал.
   Родиною я -- донской казак Зимовейской станицы Емельян Иванов сын Пугачев, грамоте не умею, от роду мне тритцать два года. Отец мой -- донской же казак, Иван Михайлов 4 сын (оной умре) (Далее в черновике протокола зачеркнуто: "отец назад тому 12 лет умер, а мать 3 года" (ЦГАДА. Ф.6.Д.663.Л.1).). Брат мой, Дементей Пугачев 5, находился в Турецком походе 6, а ныне где обретается, -- того не знаю. Имею еще две сестры, большая -- Ульяна, в замужестве Донскаго войска за казаком Федором Брыкалиным; а другая -- Федосья, в замужестве ж за вывезенным еще в малолетстве пруской нации за полонеником Симаном Никитиным сыном, по прозванию Павловым 7, которой потом и написан Донскаго же войска в казаки, и переведен был с протчими для житья в Таганрог, которой, уповательно, и теперь там находится.
   До семнадцатилетняго возраста жил я все при отце своем так, как и другия казачьи малолетки в праздности; однакож не раскольник, как протчия донския и яицкия казаки, а православнаго греческаго исповедания кафолической веры", и молюсь богу тем крестом, /л. 100об./ как и все православныя християне, и слагаю крестное знамение первыми тремя перстами (а не последними). На осмнатцатом году своего возраста 9 написан я в казаки в объявленную же Зимовейскую станицу на место отца своего, ибо оной пошел тогда в отставку. А на другом году казачьей службы женился Донскаго же войска Ясауловской станицы на казачьей Дмитрия Недюжева дочери Софье 10, и жил с нею одну неделю: наряжон был в Пруской поход 11. Сие было в котором году, -- не помню, также -- и которая была кампания. Командиром в то время был при том наряженном Донском войске полковник Илья Федоров сын Денисов 12, которой и взял меня за отличную проворность к себе в ординарцы так, как и от других станиц у него состояло для разных посылок немалое число.
   По выступлении с Дону пришли мы в местечко Познани 13, где и зимовали. Оной корпус, сколько ни было войск в Познани, состоял в дивизии графа Захара Григорьевича Чернышева 14. Потом из Познани выступили в местечко Кравин 15, где ночною порою напали на передовую казачью партию прусаки и, хотя урону большаго не было, однакож, учинили великую тревогу. А как тут были в ведомстве у меня полковника Денисова лошади, то в торопости от прусаков, не знаю как, упустил /л. 101/ одну лошадь, за которую мою неосторожность объявленной Денисов наказал меня нещадно плетью. Из Кравина выступили в Кобылин 16. Тут или в другом месте, -- не упомню, пришло известие из Петербурга, что ея величество государыня императрица Елисавета Петровна 17 скончалась 18, а всероссийский престол принял государь император Петр Третий 19. А вскоре того и учинено с пруским королем 20 замирение 21, и той дивизии, в коей я состоял, ведено итти в помощь прускому королю против ево неприятелей 22. А не доходя реки Одера, идущую тут дивизию, над коей, как выше сказано, шеф-генерал граф Чернышев, встретили пруския войски, и чрез Одер вместе перешли. А на другой день по переходе сам его величество ту дивизию смотрел. Были у прускаго короля -- сколько время, -- не упомню, и отпущены были в Россию 23.
   При возвращении ж в Россию, перешед реку Одер, пришло известие из Петербурга, что ея величество государыня Екатерина Алексеевна 24 приняла всероссийский престол 25, и тут была в верности присяга, у которой и я был. В то время было мне лет дватцать, а о названии себя государем и в голову еще не приходило.
   /л. 101об./ Возвратясь из того похода в дом свой, жил я в своем доме четыре года, в которое время (Далее в черновике протокола зачеркнуто: "родилось у него два сына и две дочери, имяна их -- сыновей: первой -- Трофим, а другой Степан; Трофиму 10 лет, а Степан нескольких недель умре" (ЦГАДА. Ф.6.Д.663.Л.2об.)) прижил с женою своего сына Трофима 26, коему от роду ныне 10 лет, и дочь Аграфену 27, оной (Далее в черновике протокола зачеркнуто: "Аграфене пятой год" (ЦГАДА. Ф.6.Д.663.Л.2об.)) ныне шестой год.
   Потом командирован я был в числе ста человек в Польшу при есауле Елисее Яковлеве. А пришед туда, та команда принята была в свое ведомство господином генералом Кречетниковым 28. Служба наша в то время состояла: выгонять из Польши российских беглецов, кои жили тамо в разных раскольничьих слободах. А как таковых множество собрано было, то генерал Кречетников отправил нас, донских казаков, при афицерах в город Чернигов, где беглецы и отданы были в ведомство тамошнему коменданту 29.
   А я с протчими казаками приехал в дом свой, и жил полтора года, и прижил меньшую свою дочь Христину 30, коей ныне четвертой или пятой год.
   Потом по насланной из Государственной Военной коллегии грамоте командировано было из Донскаго войска в ныне прошедшую Турецкую войну 31 четыре полка. Командиром при оных был атаман Тимофей Федоров сын Греков 32. /л. 102/ В которой поход и я в полку Кутейникова 33 во второй сотне хорунжим был послан. И пришед в Бахмут, стояли целую зиму. А весною пошли на польскую границу, где, совокупясь с военными командами, командир в то время был его сиятельство, господин генерал-аншеф граф Петр Иванович Панин 34, и пошли под Вендоры. А как оныя взяли 35, то выступили на зимния квартиры в город Елисавет. И из села Каменки отпущен я был в дом свой так, как и другая сто человек казаков, в отпуск. Однакож я за болезнию своею -- на месяц, -- а по прошествии сроку ведено было явиться опять к команде, где обретаться будет армия (Далее в черновике протокола следует текст "когда я, чтоб, будучи в армии, назывался государя Петра Перваго крестным сыном, -- о том мне никогда и в разум не приходило, и сие на него выдумано" (ЦГАДА. Ф.6.Д.663.Л.3об.)).
   Приехав в свой дом, хотя болезнь моя не умалилась, а умножилась, однакож, как вышел срок моему отпуску, собрал свою команду и прямым трактом пошол на реку Донец. А перешед оной, увидел, что по причине своей болезни ехать никак не мог. Но, чтоб служба за мною не стала, нанял за себя казака Михаилу Бирюкова, которой в армию за меня с теми ста человеками казаков и поехал. А я, весьма будучи болен, приехал в дом свой и лежал с месяц.
   Как же увидели тут /л. 102об./ станичныя командиры, что я к выздоровлению безнадежен, ибо на ногах и на груди были величайшия раны, сказали мне, чтоб взял я станичной атестат и билет для свободнаго проезда и ехал в город Черкаск для отставки. Которой я, получа в руки, также о свободном проезде и билет, в город Черкаск поехал.
   А по приезде явился к войсковому атаману Степану Данилову сыну Ефремову 36. Оной сказал мне, чтоб шол для излечения ран в лазарет, -- "а как-де не излечисся, то и тогда отставка тебе дастся, ибо-де я увижу, что ты, может быть, со временем и вылечисся". Однакож я не пошол в лазарет, боясь того, чтоб больше болезнь моя не умножилась, а разсудил пользоваться на своем коште, о чем и Ефремову доносил, сказывая притом, что между тем поеду я в Таганрог к сестре своей 37 для свидания. На то Ефремов сказал: "Очень хорошо, пожалуй-де, поезжай, вить ты и билет имеешь для проезду куда хочешь". Почему я и приехал в Таганрог, зятя своего 38 дома не получил, а сестра незапному моему приезду весьма обрадовалась.
   А чрез несколько дней и зять мой в дом приехал. Между многих разговоров зять сказывал: "Нас-де хотят обучать ныне /л. 103/ по-гусарски, и всяким регулярным военным подвигам". А на то я отвечал: "Как-де его? Кажется, не годится, чтоб переменять устав казачьей службы, и надобно-де о сем просить, чтоб оставить казаков на таком основании, как деды и отцы войска Донскаго служили". На то зять мой Симон Павлов говорил: "У нас-де много уже и переменено: старшин-де у нас уже нет, а названы вместо оных ротмистры. А когда-де нас начнут обучать не по обыкновению казацкому, то мы, сколько нас ни есть, намерены бежать туда, куда наши глаза глядеть будут". На сие я ничего не сказал; а жил тут три недели, стал собираться домой, то сестра моя стала проситься для свидания с материю своею 39, которую я с позволения зятя своего с собою и взял.
   Приехав на речку Тузлов, разстоянием от города Черкаска верст сорок, стал кормить лошадей, в которое время и зять мой меня нагнал в числе трех человек казаков и сказывал, что они бежали для того, что не хотят служить под новым обрядом службы. На то я говорил: "Что вы его вздумали, беду и с мною делаете, ниравно будет погоня, так -- по поимке -- и меня свяжут, в тех мыслях, якобы вас подговорил, а я в том безвинно отвечать принужден буду". На то они говорили: "Что-де ты /л. 103об./ ни говори, мы назад не поедем, а поедем туда, куда бог наразумит". А на то я им сказал: "Когда вы уже сие предприняли, так бегите на реку Терик, там-де много живут людей, рек и лесов довольно, и так прожить будет способно. А тамошния-де жители странноприимчивы и вас для житья примут". Почему они ехать туда и согласились. А как лошадей выкормили, то и поехали вместе. Не доехав же Зимовейской станицы, зять мой, простясь со мною и с женою, а моею сестрою, в числе трех человек поехал в сторону, а я приехал в дом свой. Сестра, побыв у меня в доме, пошла к свекру своему, Зимовейской же станицы казаку Никите Павлову.
   На другой день показанной зять мой Никитин, он же и Павлов, оставя бежавших с ним казаков в лесу, сам к отцу своему в дом приехал. А как отец ево спрашивал, зачем приехал из Таганрога? То он отвечал: "За женою, ибо-де брегадир 40, в Таганроге бывшей, взыскивал на мне, что жена моя без спросу уехала, хотя и с братом, но на мне-де взыскивают строго, говоря притом: "Сюда-де жон на житье силою привозят, а ты отпускаешь"". И тем от отца отговорился, не сказывая отнюдь ему своего к побегу намерения.
   Жил зять мой /л. 104/ у отца своего только одни сутки и, сказав ему, что едет обратно в Таганрог, и не быв у меня, из Зимовейской станицы выехал. А в полночь приехал к моему двору и спрашивал; "Покажи-де нам дорогу на Терик". На то я ответствовал: "Ты-де за солью на Маныч хаживал, так поди сею дорогою, а она и доведет тебя до Терика". Потом просил меня, чтоб я перевез ево чрез Дон. И хотя я от сего отговаривался, однакож, по усильной прозьбе их, перевез и с сестрою своею. По перевозе же говорил я зятю: "Что естли вас поймают, так будут взыскивать на мне, для того что сестра у меня в доме была и после с тобою бежала". А зять мне говорил: "Сие будет неправосудно. Вить в станице знать будут, что я взял уже сестру твою на свои руки, так в чем тебе ответствовать должно?" Потом, простясь я со своим зятем и сестрою, назад в дом свой возвратился, а они на Терик в путь свой отправились. По разстании зять мой ездил по степи недели три и, не нашед того тракта, куда на Терик ехать, возвратились в станицу Зимовейскую, где, по распросе атаманом, принуждены они были признаться, что бежали. А как спрошены были, кто чрез Дон -- как туда поехали -- их перевозил, то и принуждены /л. 104об./ они были сказать на меня.
   А как я услышал, что зять мой меня оговорил, и будет мне беда, то, не сказав жене своей и матери, коя еще жива была, бежал и жил недели две в степи около речек, а потом в дом свой приехал 41. Когда ж узнали обо мне в станице, то взяли под караул и отослали в Чирскую станицу в розыскную команду. А в розыскной во всем я признался, и послан был в город Черкаск в колодке по станицам, чтоб за безопасным канвоем туда был доставлен. А как привезен был в Цымлянскую станицу, где казак Лукьян Худяков 42 упросил протчих, чтоб отдали ему на поруки для доставления в Черкаск. Когда ж тутошной атаман тому казаку по прозьбе ево отдал, то Худяков снял с меня колодку и послал в Черкаск с своим сыном малолетком, оному от роду было тогда около дватцати лет. Которой малолеток и повез было, но отец сказал сыну своему на ухо, чтоб с дороги меня отпустил, для того что я с Худяковым водил хлеб и соль, так и учинил сие по приязни. И так сын Худякова вывез меня в степень, дал свободу 43.
   И пошел я, не быв в своем доме, в Малороссию, Изюмскаго полку в слободу, называемую Кабанью 44, /л. 105/ к мужику Осипу, прозывающемуся Коровка 45, коему и сказался, что я -- беглой донской казак и не знаю-де, куда деться. На то Коровкин отвечал: "Да поди-де в Польшу. Пройти туда можно между фарпостов. Поживи там несколько времяни, и выди в Россию, и скажи на фарпосте, что польский выходец. А как-де есть указы, что польских выходцов селить велено по желанию 46, то и выберешь для житья любое место. А я-де тебе дам своего сына 47 для провождения и осведомления в Польше о житии раскольников мест", -- ибо и он, Коровкин, -- раскольник. А как я, хотя и не раскольник, да вижу по скаске Коровкина, что способ для свободнаго прожития целой век хорош. Жив у него три дни, с сыном ево приехал в Стародубской монастырь 48, где живут все раскольники, и беглым тут великой притон. Тут сказал я о себе, что беглой же донской казак, и жил у раскольническаго старца 49 пятнатцать недель, и выспрашивал, где бы лутче прожить. На то старец отвечал: "Лутче-де неможно, как итти в Польшу, а оттуда вытти на фарпосты, объявиться выходцом, взять указ, -- где хочешь поселиться, -- и туда проехать, а со временем-де можешь и жену свою, хотя воровски, к себе достать, и жить целой век спокойно". Почему я с тем же сыном /л. 105об./ Коровкина между фарпостов в Польшу проехали и, по скаске объявленнаго старца, в слободу Ветку 50 приехали. В оной слободе живут все раскольники, всякаго сорту люди. Побыв в той слободе три дни, оставя товарища своего Коровкина в оной, сам пошол пешком в Россию с тем, чтоб сказаться так, как научон.
   И пришед, на фарпост Добрянской 51, явился, а по спросе объявил себя выходном. Где жил в карантине шесть недель и объявил свое желание поселиться в Казанской губернии, на реке Иргизе 52. Онаго места хотя я еще и не знал, однакож везде сказывали, что сие место к поселению для такого сорта людей, какого я, способно.
   И с данным мне с того фарпоста пашпортом 53 за подписанием майора Мельникова, в числе таковых же выходцов, из коих знаю только одного беглого солдата Алексея 54, а прозванья не знаю, а сей также сказался, что из Польши выходец, с которым и ехал я до Малыковки, где явились у управителя 55, но кто он таков, -- не упомню. Управитель приказал нам несколько дней пообождать, а между тем намерен был отправить в Синбирскую провинциальную канцелярию для записки в назначенное место. Сие происходило прошлаго 772-го года. А как в то время был /л. 106/ рекрутской набор, то объявленной товарищ мой нанялся за малыковскаго крестьянина в рекруты, которой был, как слышно, и принят, и после ево уже не видал.
   А я с позволения малыковскаго управителя, не быв в Синбирске, поехал на Иргиз, в Филаретовской монастырь, к настоятелю Филарету 56, у котораго, яко выходец, жил три дни. И вместе с оным поехали в Малыковку попросить управителя, чтоб позволил, не быв в Синбирске, прожить недели три, ибо лошадь была у меня худа, так не на чем скоро отправиться. Однакож, управитель понуждал всячески, чтоб поскоряе явиться, но, наконец, позволил без объявления прожить недели три. Почему я обратно с тем Филаретом к нему в монастырь приехал.
   А на другой день поехал я в Мечетную слободу для житья, ибо в монастыре, хотя я и раскольником уже назывался, жить было неблагопристойно. В Мечетной слободе жил я у крестьянина раскольника Степана Косова 57 с неделю. Сие происходило 772-го года ноября в первых числах.
   А 15-го числа того ж месяца той же Мечетной слободы с крестьянином Семеном Филиповым 58, выпросив у Филарета лошадь и денег, поехали в Яицкий городок для покупки себе и Филарету рыбы. Приехав туда, пристали к казаку яицкому Денису Пьянову 59 и жили у него неделю (Далее в черновике протокола зачеркнуто: "в которое время покупали рыбу" (ЦГАДА. Ф.6.Д.663.Л.10)). А как /л. 106об./ в ту бытность с казаком Пьяновым познакомились и обедали за одним столом (Далее в черновике протокола следует текст: "Денис Пьянов спросил ево, Пугачева, -- кто он за человек, -- и как он отвечал, что иностранной торговой человек", А как в ту бытность с казаком Пьяновым он, Пугачев, познакомился, а притом слышал в Мечетной слободе от жителей, что учинило войско Яицкое убивство генерала и протчих, то хотелось разговором с Пьяновым [узнать], отчего и каким образом все произойти могло" (ЦГАДА. Ф.6.Д.663.Л.10об.)), то в одно время не стало за обедом хлеба. И хозяин, Денис Пьянов, сожалея о сем, говорил: "Вот-де до чего мы дошли, что уже и хлеба на обед не достало". А как я спросил сему причины, то Пьянов говорил: "У нас-де было в Яицком городке убивство. Войсковой руки казаки 60, в том числе и я, хотя не дрался, однакож при той свалке был, убили генерала фон-Траубенберга 61 и многих ево команды, также и старшинской руки казаков и чиновных людей немало 62. А как-де дошло сие убивство до сведения ея величества, то прислан был для усмирения генерал Фрейман 63. И когда де он шол, то войсковыя казаки выехали было против ево на сражение и не хотели впустить в Яицкой городок, однакож Фрейман осилил 64. И войско, кое против ево выезжало, возвратясь в городок, увидя свою беду неминучу, согласились все бежать за море, в Золотую Мечеть 65 (Далее в черновике протокола зачеркнуто: "Однакож Фрейман прислал от себя в городок передовых" (ЦГАДА. Ф.6.Д.663.Л.10об.)). И многия-де разбежались, в том числе и я шатался по степи и на Узенях 66 был в укрывательстве". Напротив чего я говорил: "Так вы-де хотели, видно, то же самое зделать, как наш Некрасов 67, зделав измену, подговоря многих, и бежали за Кубань, на реку Лобу, а перед выходом-де обещал каждому казаку по двенатцати /л. 107/ рублей на человека. А как вывел в поле, то ни по полушке и не дал". На что Денис Пьянов говорил: "Да как-де быть-та? Великое гонение! Вот-де я и теперь в бегах, того и смотрю, как придут и возьмут под караул". А я отвечал: "Да как же быть? Хотя по поимке тебя и поколотят, да, может, и простят. А когда пойдете за границу, так почтут вас изменниками, и получите величайшей от государыни гнев". Более сих разговоров я с казаком Пьяновым никаких не имел 68; и, купя в Яицком городке рыбы, с тем же Мечетной слободы мужиком Семеном Филиповым (с коим приехал) и возвратились в дом, в Мечетную слободу. Потом я, согласясь с хозяином своим, Носовым, купил еще в Мечетной слободе у приезжих мужиков в долг четыре воза рыбы, и поехал я для продажи оной рыбы в Малыковку.
   Бывшей же со мною в Яицком городке крестьянин Семен Филипов, по уезде моем в Малыковку, расказал Мечетной слободы жителям, что по бытности на Яике подговаривал я всех яицких казаков на Лобу-реку и давал на выход войску на каждую семью людей по двенатцати рублей. Почему те жители и репортовали о сем малыковскому управителю 69.
   А как я в то время был в Малыковке для продажи рыбы, то управитель велел меня взять под караул и потом распрашивал /л. 107об./ по показанию мечетных жителей, якобы я точно вызывал Яицкое войско на Лобу-реку, и задаться вечно турецкому султану, и на выход войску давал по двенатцати рублей на человека, а на границе-де оставлено у меня до двух сот тысяч рублей, да на семдесят тысяч рублей товару, из которой суммы якобы я то бежавшее войско и коштовать хотел; и ежели понадобится войску денег на проход далее, то паша даст еще до пяти милионов рублей. Всходствие того на меня доносу показанной управитель меня и спрашивал 70. А как я таковых речей по бытности в Яицком городке у казака Пьянова не говорил и сказывал точно те, как выше сказано, то есть, про Некрасова, то управитель щол, что я учинил запирательство (Далее в черновике протокола зачеркнуто: "стал спрашивать, что прямо за человек: "Какой-де ты? Не польской ли выходец и шпион, не солдат ли беглой или казак, или барской человек?" (ЦГАДА. Ф.6.Д.663.Л.12об.)). И хотя я ему и сказался точным своим названием из-под побоев, однакож он, щитая меня подозрительным человеком, мучил. И под пристрастным распросом, дабы признался в том, в чем Мечетной слободы крестьянин Филипов доказывал, и выспрашивал: не солдат ли, не казак ли, не барской ли я беглой человек, а между тем все-таки сек (В подлиннике ошибочно: "секут") немилосердно батогами. Но я утвердился на прежнем своем показании. А с чего неговоренныя мною слова, якобы подговаривал казаков /л. 108/ на Лобу-реку, давал деньги, и протчая неправда показана на меня, -- не знал. Потом управитель начал меня отправлять в Синбирскую канцелярию. При отправлении ж читали мне допрос, в котором написано было, якобы я во всем показуемом на меня признался, то я управителю говорил: "На что-де то взводить на меня напрасно, чего я не говорил, и в чем я не признаюсь? А дайте мне с показателем Семеном Филиповым очную ставку, так я ево изобличу во лживом на меня показании". Однакож тот Филипов представлен из слободы не был, а допрос управитель не переписал. Кто ж вместо меня, по неумению грамоте, приложил к допросу руку, -- не знаю, да и я никого не просил. И так в Синбирск в путь отправлен 71. Деньги ж, кои у меня были, равным образом и рыбу, в Малыковке растащили, но кто имянно, -- не знаю.
   В Синбирской канцелярии допрашивал я не был 72, а послан в Казань, где и содержали меня сперва в губернской скованаго в ручных и ножных кандалах. И тот день 73 спрашивай был: "Что за человек?" (Далее в черновике протокола зачеркнуто: "Потом читан был ему учиненной в Малыковке допрос. Допрашивай в губернской секретарем, коего свои зовут "губернским", а как прозывается, -- не знает, только не Абрамовым" (ЦГАДА Ф.6.Д.663.Л.13)) А как сказал, что Донскаго войска казак, то и ведено было посадить в губернскую же.
   Не помню же, в какое точно время, только долго спустя, призвали меня к секретарю 74, как ево зовут, -- не знаю, которой и велел читать малыковской допрос. Как же в том допросе /л. 108об./ написано было то самое показание, в чем Мечетной слободы жители на меня доносили, и чего я точно не знаю, и отнюдь в том в Малыковке не признавался, то я и тут говорил, что в оном управителю не признавался, а для чего на меня тот в самом деле неправильной допрос управитель отважился в Казань прислать, -- не знаю, и настоял крепко в произнесенных мною точных словах. Секретарь же, не чиня мне никакого письмянного допроса 75, а только плюнул и приказал с рук збить железа 76. А потом он же, призвав к себе лекаря, велел осмотреть: не был ли я чем прежде наказан. Когда же лекарь раздел донага и увидел, что был сечен, а не узнал, -- чем, и спрашивал: "Конечно-де ты, Пугачев, кнутом был наказан, что спина в знаках?" На то я говорил: "Нет-де, не кнутом, а сечен только во время Прускаго похода по приказу полковника Денисова езжалою плетью, а потом через малыковскаго управителя терпел пристрастной распрос под батогами". И так послали меня опять в свое место, где содержался. Как уже сказано, что допроса мне тут письмянного зделано не было, то я никакой нужды и не имел кого просить, кто бы вместо меня руку к допросу прикладывал.
   Посидя я в губернской, переведен потом был в острог скованой же в ножных /л. 109/ кандалах. И употреблялся с протчими колодниками во всякия казеныя работы, а большою частию на Арском поле около дворца 77.
   Во время того моего содержания под караулом короткую приязнь я имел с одним колодником, Парфеном Дружининым 78, которой содержался за прочот казенных денег, и приговаривал мне, что: "Быть-де мне за прочот мой сечену кнутом, от чего я и бежал бы-де куда ни есть, только не знаю, где скрыться будет". На то я говорил: "Естли бы-де можно было отсель уйти, так бы я тебя вывел на Дон, и там бы, верно, нашли место, где прожить". И так оной разговор согласием к побегу скончался.
   А как в остроге из караульных приметили мы в одном солдате, малороссиянине 79, наклонность и неудовольствие в его жизни, то при случае сказали ему о нашем намерении, а солдат и согласился. И все трое вообще начали изыскивать удобной случай, дабы из острога бежать. Между тем пропало у меня, не помню, -- сколько, -- денег. А как многия о сем узнали и хотели отыскивать, однакож я об них не тужил, а сказал протчим: "Я-де щитаю сие за милостыню, кто взял, -- бог с ним". Вина же я тогда не пил и времнем молился богу, почему протчия колодники, также и солдаты почитали меня добрым человеком 80. Однакож в то время отнюдь еще не помышлял, /л. 109об./ чтоб назваться государем, и сия жизнь не была тому причиною, чтоб вкрасться людям и после, как назовусь государем, чтоб можно было и на сию благочестивую жизнь ссылаться.
   В оное же содержание под караулом по порядочной моей жизни от подаяния собрал я, сверх пропадших у меня денег, около или и больше тритцати рублей. Что много у меня сих денег было, то ни от чего другова, как по хорошей моей тогда жизни многия на имя подавали; некоторые -- вдруг по рублю и больше (Далее в черновике протокола зачеркнуто: "Говорит он, Пугачев: "В том не сумневайтесь, клянусь богом, что никто мне суммою не дарил, а случалось так, что подавали и по рублю ему, и однажды получил он и от одной персоны по рублю" (ЦГАДА. Ф.6.Д.663.Л.15)) и спрашивали при подаче имянно: "Кто здесь Емельян Пугачев? Вот-де ему рубль" (Далее в черновике протокола зачеркнуто: "Но сие ни от чего другого, как потому что был тогда бодрым человеком" (ЦГАДА. Ф.6.Д.663.Л.15)).
   В одно время купец Дружинин говорил мне: "Что ж, Емельян, мы можем бежать". А как я сказал, что "хорошо", да и солдат то одобрил, тогда Дружинин дал своему сыну 81 денег, коему, по-видимому, было лет пятнадцать, как зовут -- не знаю, и велел купить лошадь и телегу. Когда же оная была готова, и сын Дружинина, пришед, о сем объявил, то он, Дружинин, сыну своему говорил: "Когда-де мы отпросимся у караульных к попу 82 (как его зовут, -- я не знаю, ибо он знаком Дружинину) и ты-де тут с кибиткою поблизку подъезжай, но с тем, чтоб никто тебя не видал, где мы будем".
   Сие произходило прошлаго 1773-го года в майе месяце (Далее в черновике протокола зачеркнуто: "майя 29 дня" (ЦГАДА. Ф.6.Д.663.Л.15об.)), и в последних числах 83. Согласясь с тем Дружининым /л. 110/ и с показанным малороссийской нации солдатом, умыслясь, поутру стали проситься у караульнаго офицера 84 с тем, чтоб отпустил для испрошения милостыни к попу. А офицер нас и отпустил. А солдат, согласник к побегу 85, и другой 86, которой того заговору не знал, к попу канвойными за нами пошли. Пришед к попу, не застали его дома. И Дружинин говорил, что "надобно-де возвратиться назад в острог, ибо-де, по небытности попа дома, не с кем напиться и напоить допьяна другова солдата", -- которой не был к побегу согласен, -- "а с попадьею-де пить нехорошо, да она же и пить не согласится, а без хозяина чинить сие дурно". И так в острог возвратились.
   А того же дни чрез два часа, сие было в обед, а [по] спросу же караульнаго офицера с теми же солдатами к тому попу пошли. А между тем телега от сына Дружинина приготовлена. Пришед к попу, Дружинин договорился с попом, чтоб сходил тот поп в питейной дом и на данныя Дружининым деньги купил вина и меду. Поп на то согласился, вина и меду купил. А как сие, окроме ево, Пугачева, выпили и показалось мало, то Дружинин послал попа еще за вином, дав также из своего кошелька деньги, а поп и еще хмельнова принес. И так напились допьяна. А более /л. 110об./ старались подпоить несогласнаго к побегу другова солдата. Поп же со всем своим домом о умысле нашем к побегу отнюдь не знал. И так, простясь с ним и сказав, что идут в острог, из дома попа вышли. А поп, проводя за двор свой, возвратился назад и хлопнул калиткою 87.
   Как же скоро вышли, то сын Дружинина на одной лошади, запряженной в кибитку, едет навстречу. Которому Дружинин, хотя и знал, что сын ево едет, но чтоб отвесть в смотрителях подозрение, закричал: "Ямщик! Что возьмешь довесть до острога?" А сын ему сказал: "Много ли вас?" А как ему сказано, что четверо, то запросил пять копеек. За которую плату все четверо, а сын Дружинина -- пятой, и сели. А сей мнимой для других извощик накрыл их привязанною на кибитке рогожкою. И так поехали, говоря несогласному солдату к побегу, что едут в острог. Как же закрытыя все рогожкою ехали уже долго, то солдат спрашивал: "Что-де мы так долго едем?" А я на то ему отвечал: "Видно-де не в ту дорогу поехали". Когда же выехали на Арское поле, то рогожку открыли и солдат удивился, -- что за чудо, -- и спрашивал: "Зачем выехали из Казани?" -- "Оставайся-де с благополучием!" А сами в путь поскакали. Онаго солдата отнюдь мы не били, и естли-де он /л. 111/ прежде так показывал, то солгал 88.
   Скакали мы мимо Царицынскаго села 89 и далее, не кормя лошадь целыя сутки, и приехали в одну деревню, где живут татара, как называется, -- я не знаю 90. Тут Дружинин взял свою жену 91, которая жила в укрывательстве от поисков губернской канцелярии. И у того же татарина, у коего жила Дружинина жена, купил он, Дружинин, лошадь за четыре рубли; подпрегли к первой, сели все и поехали в тот городок 92, где Дружинина жительство. А проехав, не приставая в оном с версту, остановились. И послал Дружинин сына своего за другими ево детьми 93. Сын Дружинина пошел было по приказанию отца своего, но признан был теми жителями или посланными от губернской для поиску их, кои хотели было сказать, однакож он ушол, а прибежав, о сем сказал. И так мы в путь поскакали 94.
   На другой день приехали на реку Вятку на перелаз 95. Тут спросили нас, куда мы едем? На то мы им ответствовали, что едем на Кураковской завод 96. И так нас перевезли. А как порядочно дороги не знали, каким образом чрез Яик на Иргиз для жительства проехать, когда же на Иргизе не покажется, то пробраться на Дон, и о сем дорогою у повстречающихся распрашивали. На дороге чрез несколько в пути дней попался нам навстречу человек, коего спросили: как переехать Каму и где. На что тот неизвестной человек отвечал: "Можно-де переехать /л. 111об./ повыше Котловки 97, тут-де есть перевоз". Где мы и переехали. А переехав, спросили: "Где на Яик дорога?" На то ответствовано нам было, чтоб мы ехали на село Сарсасы 98, куда мы и приехали.
   В оном селе был мне знакомый человек, Алексей Кандалинцов 99. Оной знаком потому, что приезжал в Казань отдавать в зачот рекрута на поселение людей, и бывал в губернской в то время, как я там содержался, и подавал мне милостыню. Я же тогда из любопытства спрашивал ево так, как