Lib.ru/Классика: Прево Марсель. Миссенька

Миссенька

Марселя Прево

Сабина Алиган мистрисс Анне Петерсон (Лимерик).

Вы слегка пожурили меня, милая Апиа, за то, что я целый месяц не писала вам.

"И это в каникулярное время, -- говорите вы. -- летом, в Белькомбе, где деревенская тишь, как нельзя более благоприятствует длинным письмом!"...

Вы напоминаете мне, что в ту еще столь недавнюю пору, когда на вас лежала тяжелая обязанность руководить моей строптивой особою, именно в Белькомбе в течение августа месяца я всегда разделывалась со всеми запоздалыми письмами и открытками, долженствовавшими заменить собою письма. Мы с вами называли ото "исполнением моих гражданских обязанностей".

Так знайте же, моя милая, дорогая мисс (вы не сердитесь, что я по-прежнему называю вас "мисс" с глазу-на-глаз, пока ваш dear Jimmy сидит у себя в конторе?), так знайте же, что писать вам никогда не может быть для меня обузою. Будучи отныне лишенной вашего присутствия, я естественно стараюсь заменить нашу прежнюю очаровательную болтовню обильным словоизвержением на бумаге. Ах! Моя дорогая разумница, как мне недостает вас!.. Вы сами убедитесь в этом, прочитав мое письмо, запоздавшее вследствие разумных треволнений, из которых первым, конечно, был ваш отъезд... Очень вам нужно было возвращаться на свой изумрудный остров и связывать свою судьбу с судьбою господина Джима Петерсона railway engeneer'а!

Неужто Джимми, так терпеливо ожидавший вас целые шесть лет не мог подождать еще месяц-другой? Ведь знаете что: если бы ваша свадьба была отложена до нашего возвращения с дачи, моя жизнь сложилась бы совершенно иначе?.. Вас это удивляет?.. Погодите: не то еще будет.

Начну рассказ мой с того момента, когда вы 3-го июля выбыли из нашей квартиры на улице Монсо, повергнув всех нас в отчаяние... С вашим отъездом наш дом сделался вдруг каким-то пустым и скучным. Вечером за столом папа начал было свои бесконечные разглагольствования в оптимистическом духе (вы их отлично знаете) с целью доказать, что всякая неприятность -- сущие пустяки и что все на свете трын-трава. "Так как мисс уехала от нас, чтобы выйти замуж, на что она имела полное право, то следует изгладить из нашей памяти воспоминание о ней и т. д. и т. д."...

Он говорил это, бедняга, с такой явной тоскою в голосе, так очевидно и несомненно не переставая думать о вас, что мне стало зараз и смешно, и жалко. Помните, мы нашли с вами в прошлом году подходящее папе название: это "отчаянный оптимист". Он воспевает прелесть жизни в минорном тоне с физиономией человека, приговоренного к смерти.

Мама после вашего отъезда погрузилась по горло в свои хлопоты, суетится в десять раз больше прежнего, изнывая под бременем дел первейшей необходимости, как-то: перерывание ящиков, где валяются никому не нужные предметы; составление перечня починок, которые должен произвести их владелец во время каникул; (причем владелец всегда наотрез отказывается от этого); точное распределение хозяйственных расходов на следующий год...

Последнее никогда не доводится до конца, ибо неизменно оказывается, что для составления вышеуказанного проекта не хватает нужнейших документов, забытых в Белькомбе, когда дело происходит в Париже. И, наоборот, забытых в Париже, когда мы находимся в Белькомбе... Вы одна, дорогая Анна, обладали способностью водворять некоторый порядок в беспорядочном муравейнике моей милейшей мамаши, воображавшей, что эта честь принадлежит ей самой... Даже прислуга плачется на то, что с вашим отъездом лишилась милостивого посредника и заступника во всех своих горестях! Одним словом, братец мой Раймонд, который, как вам известно, "в тринадцать лет необыкновенно умен", и про которого папа с гордостью говорить, что он "сыплет перлы", изрек, по поводу вас следующее:

-- Странное дело: все начали говорить о мисс только с тех пор, как она уехала.

Это замечание показалось всем нам как нельзя более метким и справедливым.

Папа, мама, Раймонд, прислуга... А я? Подумайте только, моя бесценная Анна, как мне недостает вас... По правде говоря, я перестала быть сама; собою на другой же день после вашего отъезда. Тончайший и вернейший маятник, регулировавший ход того сложного механизма, который представляет собою моя особа, вдруг остановился -- и вся машина испортилась. Вы были моим разумом, мисс; так же, как маминым порядком и папиным оптимизмом. Не успели вы выйти за дверь, как я закусила удила. Порывы безпредельной, исполненной жажды смерти тоски сменялись у меня бешеным стремлением к удовольствиям во что бы то ни стало; всевозможными самыми неожиданными прихотями... Я отлично сознаю, что сделалась невыносима; мудрено ли, что мои родители -- склонные вообще преувеличивать мои недостатки -- окончательно потеряли терпение. Даже Раймонд, этот юный философ, которого не в состоянии смутить ничто на свете, и тот, выведенный из себя моими безумствами, дикими взрывами хохота, сменявшимися беспричинным нытьем, трескотней и молчанием, однажды вечером за обедом пришел к следующему заключению:

-- А что, папа... Не выдать ли нам поскорее Сабину замуж?

Звонкая пощечина, которой я не замедлила, угостить его, лишь только он произнес эти слова, была ему ответом... Мне не мужа нужно было, а вас, Анна. Я думаю, что наши расстриженные монашки должны приблизительно, ощущать ту же растерянность, которую ощущаю и я... Но вы, хотите все знать, неправда ли? Хорошо! Я буду точна и откровенна, как на исповеди.

Дорогая Анна, прежде всего должна признаться, что не раскрывала рояля, не прочла, ни одной серьезной книги, не написала, ни одного путного письма за две недели после вашего отъезда. Я в полном смысле слова бездельничала, проводя время в мечтах, игре в теннис, беготне по лавкам и чесанье языка с пятью-шестью легкомысленными особами, (вроде Мартины, Зефиры, Юлии и т. д...), которых вы называли "моей сумасшедшей свитой". Во-вторых, каюсь, что частенько дурно вела себя в обществе, главным, же образом на вечеринке у тетки Люси де Прейса: кажется, флиртуя с Робертом де Прейса. я хватила, через край... Положим, флирт наш невинного свойства: ведь Роберт мой двоюродный брат, мы с ним на "ты" с детства и наконец... наконец вам известны, дорогая мисс, наши взаимные планы на будущее. (Вы советовали мне, впрочем, не полагаться на Роберта, считая его пустым: увы, то была истинная правда!) Несмотря на это, не скрою, что мое поведение в тот день отнюдь нельзя назвать образцовым: я танцевала и болтала только с ним одним и в конце концов у него в петличке оказалась камелия, в начале вечера, украшавшая мой пояс... В результате -- сцена с мамой по возвращении домой; я храбро отражаю все удары и затем удаляюсь, хлопнув дверью... На другой день -- взаимные неудовольствия: папенька с маменькой дуются, я изображаю собой олицетворенное презрение. К довершению несчастия является к обеду г. Лерибур-академик. Помните его? Полный старик, любитель пышных фраз и классической музыки. Папа за ним очень ухаживает, потому что рассчитывает быть "его заместителем" к будущему лету. По окончании обеда этой ученой крысе вдруг взбрело в голову попросить меня с елейной улыбочкой "сыграть ему что-нибудь из новой музыки, которую так хвалят". Это было сказано со всей иронией, на которую только он способен, причем было прибавлено несколько колкостей по адресу нашего бесценного Дебюсси... Вышучивать Дебюсси, Анна: каково! Смеяться над кумиром! Я вышла из себя. Схватив "Пеллеаса", я яростно принялась за него... Но уже с первых тактов я почувствовала результаты моего двухнедельного безделья. Непокорные пальцы не повиновались мне; линейки прыгали у меня перед глазами, все ноты мешались. А тут еще злость на самое себя, усугублявшая мою неловкость... Одним словом, дело кончилось скандалом... или, правильнее, ничем не кончилось, ибо я выскочила из-за рояля, разразившись несколькими бешеными аккордами, взятыми на удачу -- злясь на самое себя, на Дебюсси и на Лерибура. А последний имел еще наглость съехидничать:

-- Да... Новая музыка весьма любопытна. И кроме того... она в том отношении удобна для исполнителей, что фальшивые ноты в ней почти не отличаются от верных.

Я не удостоила его ответом, но удалилась из гостиной и больше туда не показывалась. Около трех четвертей одиннадцатого я читала, лежа в постели, как вдруг дверь распахнулась и в комнату вошла мама. Она постаралась напустить на себя грозный вид, который, если бы не легкое угрызение совести, рассмешил бы меня.

-- Сабина, -- сказала она мне, -- мы с отцом твоим говорили о тебе, после ухода господина Лерибура.

-- Господин Лерибур, -- прервала я, -- старое чучело, и я душевно сожалею, что играла для такой образины.

-- Потрудись замолчать! -- вскричала мама. -- Мы с отцом твоим достаточно натерпелись от твоих капризов, неприличного поведения и лени со времени отъезда мисс. Сегодня вечером ты окончательно оскандалилась перед почтенным человеком. Вопреки всем правилам вежливости ты изволила удалиться, не попрощавшись с ним... а что еще хуже: безобразно вела себя вчера у тети Люси, танцуя только с одним Робертом и прячась с ним по углам... да, сударыня, именно по углам: я это отлично видела... Мы с отцом твоим пришли к заключению, что ты не можешь быть предоставлена самой себе, как бы это подобало благовоспитанной барышне в восемнадцать лет... Потому мы будем искать тебе сейчас же другую гувернантку... И мы постараемся, чтобы строгим обращением она поставила тебя в надлежащие рамки.

С этими словами маменька удалилась, клокоча от негодования, но сохраняя достойный вид -- и не удостоив меня поцелуя.

После ее уходе я разразилась диким ревом. Вы, вероятно, помните, что подобные припадки, весьма бурные, кончаются у меня обыкновенно состоянием полного отупения, тяжелым сном, похожим на смерть или летаргию. Проснувшись, я дала себе слово приложить все усилия к тому, чтобы отравить существование менторше, которую мне хотели навязать. Мысль о предстоящей борьбе заранее развеселила меня; при этом я отлично видела, что папа с мамой считают мою искреннюю веселость за новую, как они выражаются "каверзу" с моей стороны.

В поисках за укротительницей, долженствовавшей привести мою особу в чувство, обратились к тете Люси. Мама -- вы. конечно не забыли это -- верит своей невестке, как Богу: та внушает ей благоговейный трепет своим видом строжайшей добродетели; бесчисленным количеством "благотворительных" обществ, в которых она участвует, то в качестве председательницы, то казначея, и своей непримиримостью в "принципиальных вопросах"... В одном из этих "благотворительных" учреждений, заведующих иностранными девицами, пребывающими в Париже, тетя Люси, предупрежденная по телефону, не замедлила откопать драгоценную жемчужину: швейцарку из Цюриха двадцати пяти лет от роду, прекрасную музыкантшу, говорящую на всех языках и преисполненную всевозможных добродетелей... Одним словом, таково было мнение тети Люси, советовавшей впрочем маме навести более подробные справки. Мама ухватилась за предложение руками и ногами: героическая решимость, проявленная ею в поисках за гувернанткою уже доконала ее; она готова была нанять обезьяну в платье, лишь бы сидеть смирно. Итак, фрейлейн Хильде Босхейм было предложено явиться как можно скорее на улицу Монсо. Медлить было нечего: июль подходил к концу и нужно было перебираться в Белькомб.

-- Английский язык ты знаешь. -- заявила мне мама, сообщая о своем выборе. -- но в немецком ты порядочно слаба. Мы с отцом твоим желали, чтоб ты выучилась основательно говорить и писать на этом языке. По крайней мере ты будешь занята и натворишь меньше глупостей.

Знакомство с фрейлейн Хильдой совершилось на следующий день после семейного обеда; гувернантка выговорила себе до обеда отпуск, чтобы повидаться со своими родителями живущими в Триеле, в окрестностях Парижа. Я ожидала увидеть старую деву с крашенным шиньоном в балахоне "реформ" по швейцарской моде. И вместо этого в гостиную вошла хорошенькая кукла, немного постарше меня с виду, весьма прилично одетая. Она была, разумеется, блондинка, но такого оттенка, который вообще встречается редко и который весьма неудачно воспроизводят всевозможные "элексиры для блондинок"; круглолицая, с премиленьким остреньким подбородком; с глазами цвета васильков, которые, как говорят, так любит носить в петличке сюртука "кайзер"; с мелкими, неопределенными чертами лица; полным, может быть, даже чересчур полным станом и кругленькими боками... как нельзя лучше впрочем подходящими к французским людям. На ней был костюм "tailleur" черного цвета, весьма порядочно сшитый; скромная, но без всяких претензий шляпа. Одним словом, в наружности -- ни сучка, ни задоринки; преинтересная девица.

Меня ей представили; я уловила в темно-синих зрачках ее скрытую усмешку, которая далеко не пришлась мне по вкусу. Впрочем, воспитательница в любезных выражениях изъявила свое удовольствие жить и заниматься со мною. По-французски она говорила с легким акцентом, но слишком грамматически правильно, чтобы ее можно было принять за француженку... Когда все расселись, она сообщила, что отец ее школьный учитель в окрестностях Цюриха, что из семи штук ребят она третья по счету; что ей рано пришлось начато зарабатывать хлеб насущный и ради этого покинуть родную страну и отчий дом... Все это было сказано очень мило, положительно и просто; слишком просто и слишком положительно -- на мой взгляд, -- и я насупилась. На папу рассказ произвел сногсшибательное впечатление: вам конечно известно, что под личиною невозмутимого философа, которого корчит из себя мой милейший папенька, в нем кроется "чувствительнейший романтик". Положительно, у него глаза были полны слез, когда фрейлейн повествовала о "Френцхен", последнем из братьев, малютке, которого она. крестила... В эту самую минуту Рип, фокстерьер. мамин любимец, обозрев сначала издалека вновь прибывшую; вдруг разнежился и вскочил к немке на колени; Хильда страстно облобызала его, словно это был сам Френцхен собственной персоной. Мама, окончательно размякнув, шепнула мне: "Она удивительно мила". В порыве восторга мама даже готова была все забыть и примириться со мною. Раймонд пока не изрекал ничего, но не без удовольствия оглядывал взором знатока физиономию и округлости швейцарки. Он вообще всегда заявляет, что терпеть не может "сельдей" и "драных кошек". Только я одна была настороже. Не зная, о чем говорить, когда мы очутились с немкой вдвоем, в стороне от других, я заговорила о музыке: Хильда поспешила заявить, что "пылает любовью" (schvaermte) к этому искусству. Уступая моей просьбе усладить наш слух, она уселась за рояль и сыграла нам "Черные бабочки" Шумана с таким мастерством, что я, по примеру прочих, захлопала в ладоши, а когда она улыбаясь обернулась к вам, довольная своим успехом. Я предложила ей проводить ее в комнату.

-- О нет, нет, ради Боги! -- поспешно воскликнула немка. -- Я не хочу ничего, что нарушало бы заведенный порядок; пусть все будет так, как будто меня пет.

Позвали горничную. Хильда отвесила почтительный поклон папе и маме со словами: -- Имею честь кланяться...

Меня она поцеловала или, правильнее чуть коснулась щеки моей сухим, еле ощутительным, как прикосновение крыла бабочки, поцелуем. В заключение она протянула свою короткую, пухлую руку Раймонду, не спускавшему с нее глаз.

-- Покойной ночи, молодой человек.

-- Покойной ночи, миссенька.

Это название "Миссеньки", придуманное за вечер моим гениальным братом, рассмешило всех, начиная с самой Хильды. И в самом деле: "вы, дорогая Анна, были настоящая "мисс"; а это странная гувернантка. с розовыми щечками, светлыми волосиками и синими глазками, эта "игрушечная гувернантка, добытая стараниями тети Люси была только "Миссенькой". Все наши тем охотнее ухватились за эту кличку, что слово "фрейлейн" было для нас неудобопроизносимо и мы безбожно коверкали его, в особенности мама, не имевшая ровно никаких способностей к иностранным языкам и произносившая какое-то варварское сочетание звуков, напоминавшее слово "флайель".

Могу вас заверить, дорогая Анна, что я от всей души желала жить в мире с моей повой воспитательницей. Почему же в таком случае не прошло и трех недель, (четыре дня в Париже, а остальное время в Белькомбе), как я уже ненавидела ее всем существом своим и чувствовала себя до такой степени несчастной из-за нее, что задумала однажды, уехать из дому и искать у вас приюта.? Воображаю физиономию господина Джима. Петерсена engeneer'a в ту минуту, когда к нему в дом, как снег на голову сваливается взбалмошная французская девица?! Теперь мне смешно даже и подумать об этом... Но тогда мне, право, хотелось скорее плакать...

В семье нашей -- вам это отлично известно и мы с вами не раз тужили об этом -- я далеко пе почитаюсь образцом добродетели: все мои мысли и деяния заранее относятся к разряду нелепых и неуместных, иначе говоря, неприличных и порочных. Благодаря вам, вашему искусному и дипломатичному заступничеству перед моими родителями это далеко не лестное мнение почти не давало себя чувствовать за шесть лет вашего правления... Не успели вы выйти за дверь, как все всплыло наружу, не без некоторого, признаюсь, участия с моей стороны. Но положение ухудшилось и стало совершению невыносимым с того момента, когда между мною и моими родителями втерлось лицо, действовавшее столь же искусно, как и вы, лица, но с противоположной целью, а именно с целью вырыть пропасть между мною и моими домашними, доказать, что я жалкая лебеда, случайно выросшая на ниве среди тучных колосьев.

-- Но какой смысл, -- спросите вы, -- было этой швейцарке восстановлять против меня семью?

Мне самой этот вопрос приходил в голову, но ответь на него я получила лишь гораздо позднее. Должна сказать, впрочем, что первые дни до отъезда из Парижа и затем по приезде в Белькомб были довольно сносны. Миссенька старалась прежде всего не противоречить мне: мы или занимались очень мало, или вовсе не занимались, болтали, гуляли. Так как она была далеко не глупа, то я не скучала с нею. Но только -- я не доверяла ей. Помните. Анна, мы с вами как-то разделяли весь род людской на людей-собак и людей-кошек? Так знайте: я сразу же убедилась, что Миссенька принадлежит к кошкам. Ее изысканная любезность, предупредительная ласковость -- все это было рассчитано заранее и имело определенную цель. Моей особе она отпускала ровно такое количество любезностей, какое было необходимо, чтобы жить со мной бок-о-бок; она живо сообразила, что я в доме не имею никакого значения. Наоборот, с Раймондом она была чрезвычайно любезна; хитрый мальчишка под прикрытием тринадцати лет позволял себе с нею всевозможные вольности при благосклонном созерцании папеньки с маменькой... Но особенное искусство обнаружила воспитательница в уловлении в свои сети моих дражайших родителей. Она сразу пронюхала их слабости: у мамы честолюбивую фанаберию на звание образцовой хозяйки дома, добродетельнейшей матроны; у папы смертную охоту прослыть заправским "философом. Я "грешница", признаюсь, не настолько проникнута дочерним почтением, чтобы принять на веру столь скользкие истины, и вообще составив себе известное мнение, я готова, скорее позволить разрубить себя на части, чем начать говорить или даже слушать противное. Миссенька же напротив принялась щедро расточать моим родителям все те похвалы, на которые я была так скупа и на которые даже не отваживался Раймонд, несмотря на всю свою гибкость...

Она стала брать у мамы уроки домоводства, счетоводства и сельского хозяйства; часами уединялась с папою, ведя длиннейшие беседы или, правильнее, выслушивая лекции по метафизике, временами прерывая их страстными Ach... или Grossartig... [Ах... замечательно]. В заключение она со слезами в голосе стала умолять о разрешении перевести на ее родной язык знаменитые произведения моего несравненного папеньки "Основы разумного оптимизма" и "Теорию лучшего", дабы поведать их всему миру. Нечего и говорить, что разрешение это было получено без особенного труда.

Раймонд, разумеется, обрел в лице немки самую восторженную ценительницу всех его острот и "словечек кстати". В этом отношении я вполне с ней согласна: братец мой весьма сообразительный и не по летам разумный малый; но я не считаю нужным твердить ему это с утра до ночи... тем более я не позволяю хватать себя за руки, за волосы и за все прочее, что благосклонно разрешалось ему Хильдою, и в чем Раймонд преждевременно развитой не только в умственном отношении -- находил особенную прелесть...

Итак, не прошло и двух недель со времени прибытия к нам Миссеньки, как я, к полнейшему отчаянию своему, убедилась, что перестала быть "своим человеком" в доме... Но дела пошли еще хуже, когда тетя Люси с Робертом, по примеру прошлых лет, поселилась у нас в Белькомбе. Тетя Люси, превозносимая всеми до небес за то, что откопала такую диковину, возгордилась не на шутку и, разумеется, постаралась показать товар лицом. Начались сравнения между мной и Миссенькой, причем, как вы легко можете предположить, я очутилась в положении спартанских илотов. Что касается до Роберта... Но тут необходимо сделать некоторое отступление.

Дорогая Анна, вы хорошо знаете мою натуру; я никогда не скрывала от вас моих чувств к кузену. Я не имела обыкновения восторгаться его гениальностью, ни даже его характером; я знала, что он лентяй, эгоист и пустельга; тем не менее, несмотря на ваши мудрые предостережения, я была твердо убеждена, что он настолько любит меня, что сумеет побороть самые крупные из своих недостатков, когда женится на мне. Будущим мужем я привыкла считать его с юных лет и по мере того, как, становясь старше, я начинала яснее понимать смысл брака, желание мое крепло и становилось горячее. Да оно и понятно. Я постоянна в своих симпатиях и, если полюблю кого, то уже навсегда. Могу сказал, положа руку на сердце. что никогда ни с кем не флиртовала, кроме Роберта, причем флирт этот никогда не возбуждал во мне ни малейших угрызений совести...

И вот случилось так, что при первой же встрече с Миссенькой. Роберт был словно громом поражен. Иначе, я не могу назвать то состояние нервного возбуждения, в которое повергла его эта встреча.

Заметьте, что Миссенька, эти прелестная фарфоровая куколка с румяными щечками, отнюдь не принадлежит к числу женщин, могущих пробуждать внезапную бешеную страсть. Это швейцарская девица, каких пруд-пруди, и я ни за что не желала бы применяться с ней наружностью. Меж тем вы знаете, что я далеко "не в своем вкусе". Кроме того. Миссенька не кокетничала с Робертом и не завлекала его. Напротив: увидев красивого молодого человека, она напустила на себя вид целомудренной весталки, который имела, обыкновение напускать всякий раз, когда какое-нибудь лицо мужского пола приближалось к ней.

И, несмотря на все это, зная моего Роберта наизусть, зная отлично все прежние его увлечения -- над которыми я всегда, легко торжествовала, -- я не запомню, чтобы он когда-нибудь так сразу и так сильно "втюрился".

Он, от природы развязный и дерзкий -- вам это отлично известно -- перед Миссенькой вдруг сробел и поджал хвост, словно гимназист. Он заговорил, путаясь и сбиваясь на каждом шагу, со всевозможными подходцами, попробовал было намекнуть на неотразимую прелесть блондинок (каков нахал! в присутствии моей особы, обладательницы волос цвета вороньего крыла)... Одним словом он держал себя дураком, а. Миссенька. неприступной королевою. И тем не менее я глубоко страдала, как в этот день, так и в последующие, не считая ночей, которые я проплакала все напролет...

С течением времени я стала мало-помалу убеждаться, что Роберт не только не ищет моего общества, но напротив, тщательно и весьма очевидно избегает его. Обращение его с Миссенькой постепенно изменилось, стало проще, менее натянутым и церемонным. Они совсем не говорили друг с другом, но мне от этого было не легче. Впервые передо мною был какой-то незнакомый и непонятный мне Роберт: не тот, которого я, бывало, видела насквозь, со всеми его незатейливыми амурами. Что-то чужое, постороннее ставало между нами...

О, милая моя Анна!.. Как я мучилась! Удивительно ли, что это отразилось на моем характере? Увы! Я не умею скрывать свои чувства, надевать маску! Я отлично сознаю, что сделалась резка, капризна, взбалмошна., одним словом, невыносима. Родители мои, тетя Люси, даже сам Роберт не преминули обратить на это внимание и жесточайшим образом обрушились на меня за мои выходки. Что касается до Миссеньки, то она противопоставила мне ангельскую кротость, как нельзя лучше подчеркивавшую черноту моих деяний; она пускалась в какие-то бесконечные, таинственные беседы с папой и мамой, неизбежным результатом которых являлось для меня брань, выговоры, кислые п недоверчивые физиономии вокруг меня -- и я одновременно убедилась и в злости, и в фальшивости моей воспитательницы.

Что Миссенька была фальшива, это подсказало мне мое сердце при первом же знакомстве с нею, но мало-помалу я нашла множество доказательств, подтверждающих это.

Прежде всего в физическом отношении. Хотя она терпеть не могла, чтоб к ней входили без предупреждения, но так как наши комнаты были рядом, то я легко могла убедиться, что эта хваленая аккуратница на самом деле была большой неряхою там, где дело не касалось ее наружности. Мне попалась брошенная на видном месте склянка с жидкостью -- источник дивного белокурого цвета ее волос -- и щетка, с помощью которой совершалось магическое превращение. Поистине магическое: нужно было очень пристально вглядываться (что я и сделала.), чтобы заметить крошечные, темно-каштановые пятнышки в тех местах, где золотые нити соприкасались с головою... С этой минуты и жемчужные зубки, слишком белые и ровные, возбудили во мне немалое подозрение и, благодаря упорному наблюдению, я убедилась, что рот немки был столь же фальшив, как и ее голова...

Два другие незначительные факта, еще лучше охарактеризовали в моих глазах -- только в моих одних -- темную и лживую душу моей воспитательницы.

Однажды утром в воскресенье жесточайшая головная боль, которой я, как вам известно, часто бываю подвержена., помешала мне поехать с нашими к обедне.

Миссенька в качестве строгой пуританки всегда оставалась по воскресеньям дома, дабы посвящать эти часы уединения -- говорила она -- чтению священного писания. Забыла ли она о моем присутствии или она не на шутку считала, меня за полнейший нуль... Не успел автомобиль, в котором уехали наши, скрыться из виду, как я увидела, что Миссенька выходит из комнаты, и усаживается в парке в покойном кресле, напротив моих окон. Вслед затем она раскрыла книгу в желтой обложке и с таким жадным вниманием углубилась в нее, что уж одно это обстоятельство открыло бы мне истину, если бы, вместо предполагаемого благочестивого заглавия, мои зоркие очи не разглядели рокового "Афродита"...

Другой факт, окончательно обрисовавший мне нравственный облик моей гувернантки, был несколько иного рода. Я обнаружила, что Миссенька роется у меня в ящиках и читает мои письма. Никаких тайн у меня, как вам известно, нет, но я терпеть не могу, когда посторонние суют нос в мои дела. А посему мне весьма не понравилось, что мои ящики подверглись осмотру и что, например, было прочитано Миссенькой письмо Эсфири: эта сумасшедшая девчонка не нашла ничего умнее, как нависать письмо в лирическом роде, закончив его словами "Целую тебя... Альфред" (не правда ли, эта пошлость совершенно в ее вкусе!).

Я связала все свои письма веревочкой и положила сверху лист белой бумаги со следующей надписью: "предупреждаю госпожу Хильду Босхейм, что не люблю сыщиков".

На другой день я убедилась (благодаря сделанной мною заметке), что ящик был снова открыта... Но это оказалось в последний раз. Миссенька, прочитав предостережение, приняла его к сведению...

-- Наша девочка совсем от рук отбилась, -- шептала Миссенька маме, не обращая внимания на мой чуткий слух... -- С ней что-то творится... Но что именно...

II обе они, и мама, и Миссенька ломали голову над этим вопросом.

Я, конечно, отлично понимала, что "это было". Но мне было больно в том сознаться самой себе. Мне было больно сознаться, что я страдала больше всего из-за Роберта, что я -- это слово даже и теперь колет мое самолюбие -- ревновала его к Миссеньке.

Все философские нравоучения папы, все охи и ахи мамы и тети Люси, все злые колкости Раймонда, все это, включая и подлость Миссеньки, я перенесла бы, если бы только Роберт сделался по-прежнему моим обычным Робертом -- ветренным, легкомысленным, правда! -- но нераздельно принадлежащим своей старой подруге детства, прожившей с ним столько лет под одной кровлей!

Когда для меня стало очевидным, что Роберта меня не любит, я впала в полное отчаяние, Белькомб, и все домашние стали мне противны. Тогда-то и созрел в голове моей план бежать, бежать за тридевять земель к единственному в мире человеку, который мне предан и любит меня: к вам, Анна.

Чувствуете вы, как мурашки пробегают у вас по телу, при одной мысли, что это могло случиться?.. А, между тем, оно было близко к осуществлению. Если бы Роберт еще день продолжал пребывать в состоянии холодного равнодушия, я забрала бы свой чемодан и была бы такова. Все вещи у меня были уже уложены и маршрут намечен. Подумайте об этом и содрогнитесь!

Но вдруг, словно предчувствуя, до какой крайности могло довести меня отчаяние, Роберт смягчился. Он не сделался прежним Робертом до появления Миссеньки, но во всяком случае осмелился, хотя робко и принужденно, взглянуть на меня, заговорить со мною. Это не был наш прошлогодний "божественный флирт", но во всяком случае флирт сносный. И что особенно приятно, он расцвел перед очами Миссеньки. Кажется даже, я хватила через край, в похвальном стремлении позлить Миссеньку: я убеждена -- впрочем инстинктивно, без всяких доказательств, -- что она была задета за живое. Миссенька не сделала мне ни одного замечания; первое время она даже притворялась, что ничего не видит; но я почувствовала ее влияние в кислых нравоучениям мамы относительно неприличной манеры держать себя с Робертом, "которая всех возмущает"... Между тем, пребывая в начале лишь бесстрастной зрительницей, Миссенька мало-помалу начала проявлять неудовольствие по поводу моего сближения с Робертом. Она стала подстерегать наши беседы с глазу-на-глаз. Однажды после завтрака, когда мы с Робертом, забившись в угол дивана, в течение получаса перешептывались друг с другом, мы вдруг увидели, как Миссенька, отшвырнув от себя резким движением газету, которую она якобы читала, вышла из комнаты, красная, как пион... В ту же минуту Роберт смутился, заерзал на месте, стал рассеян. Прижатый к стене моими насмешливыми расспросами, он принужден был, однако, отвечать. Он клялся и божился, что не любит васильковых глаз; с жаром отрекся от восхищения перед золотистыми волосами, столь неосторожно обнаруженного им в первый злополучный вечер... Но, увы, все было напрасно: что-то словно сковывало ему уста в ту минуту, когда сердце его, казалось, готово было раскрыться. Не будучи в состоянии доискаться истины, я решила, что Роберт, очевидно, повел было атаку на Миссеньку, которую целомудренная дева отразила, прикрывшись щитом добродетели. Но при этом, думалось мне, "нечто" осталось между теми: может быть, надежда с одной стороны, легкое сожаление с другой... Все это было далеко нелестно для бедной Сабины. Но что же делать? Бедная Сабина думала, что она погибает, теперь она нашла соломинку, за которую и ухватилась с радостью...

Так обстояли дела, дорогая моя Анна, как вдруг случилось нечто неожиданное...

23-ье августа -- приснопамятный день -- протек для обитателей Белькомба в тиши и спокойствии. К завтраку приехали соседи (Люсерни); вся компания отправилась пикником в развалины Кур-л'Аббэ. Миссенька отказалась от прогулки под предлогом невралгии. Обед прошел в большом оживлении, благодаря неожиданному приезду Ламбер-Нуарфон (сестра Роберта с мужем), путешествующих по Бретани. Впрочем, они уехали сейчас же после обеда, торопясь добраться вовремя до следующего остановочного пункта. Все чувствовали себя утомленными и к одиннадцати часам разбрелись по своим комнатам. Не прошло и трех четвертей часа, как весь дом уже спал сладким сном; так, по крайней мере, казалось...

Я с своей стороны собиралась заснуть, довольная проведенным днем и в особенности поездкой в Кур-л'Аббэ: Роберт вдали от васильковых очей Миссеньки был проще и ласковее, наши прежние задушевные отношения как будто готовы были вернуться.

,,Однако, думалось мне, он с ней не развязался окончательно; когда я начинаю его дразнить по этому поводу, он дуется... Что такое произошло между ними?.." В этом месте размышления мои готовы были расплыться в состояние сладкой дремоты, как вдруг легкий шорох и заглушенный звук шагов вблизи пробудили меня. Шорох был еле уловимый, осторожный... Эта именно осторожность и напугала меня. Тонкая деревянная стена отделяла мою комнату от комнаты Миссеньки, и мне часто случалось невольно слышать, как моя соседка ходит у себя взад и вперед по комнате даже после того, как был потушен огонь. При этом она нисколько не стеснялась: нередко даже она напевала какой-нибудь "lied" (припев), который, впрочем, отнюдь не мешал мне уснуть... Но на сей раз желание соблюсти тишину. было столь очевидно, что первой моею мыслью было: "В комнату Миссеньки забрался вор"... Странное обстоятельство: ни единого луча света не проникало сквозь щель под дверью, соединявшей наши комнаты. Сев на постели, я прислушалась. Вам известно, каков у меня слух: я прекрасно различаю тиканье часов, спрятанных в комоде под грудой белья!.. Чьи-то заглушенные шаги, время от времени. крадучись, скользили по паркету. Порой наступала полная тишина. Вот чуть слышно открылся зеркальный шкап: дверца его слегка заскрипела, п потому уже не была закрыта. Затем так же бесшумно открылась дверь комнаты: я почувствовала это по легкому движению воздуха у себя.

"Это вор уходит, сделав свое дело", -- мысленно сказала я себе. II. не раздумывая долго, я соскочила с. постели, подбежала, к двери, ведущей в комнату немки п шопотом окликнула:

-- Миссенька!..

Никакого ответа... Я закричала громче. Опять ничего. Тогда, не на шутку обеспокоенная, я открыла, дверь, никогда не запиравшуюся на. ключ...

-- Миссенька!.. -- крикнула я вторично в темноту. По-прежнему никакого ответа.

Я принялась шарить по стене рукою, ища электрический штепсель... Комната, осветилась: она оказалась пуста. Кровать не была смята; шкап, как я и предполагала, стоял раскрытый; дверь, ведшая в коридор, была широко распахнута...

Мгновенно картина, созданная моим воображением, сменилась другой: я перестала страшишься за судьбу моей воспитательницы, настигнутой дерзким вором; я поняла все: Миссенька ушла, из комнаты на свидание с Робертом.

Я вернулась к себе, накинула свой "night-gown" и осторожно, стараясь производить, как можно, меньше шума, вышла в коридор.

Я сразу же убедилась, что в нашем этаже не происходило ничего необычайного. На цыпочках подкралась я к лестнице и, свесившись через перила, прислушалась. Снизу доносилось мерное, отчетливое, тиканье столовых часов. С верху -- ни звука... Прошло, по крайней мере, три минуты, в течение которых мое бедное истерзанное сердце билось в унисон с маятником часов среди ночной тиши... Затем вдруг мне показалось, что это сердце отстает и замирает в страхе. Я услышала шепот в верхнем этаже. Мой изощренный слух прекрасно различил, откуда доносился этот шепот...

Почему взбежала я немедленно по лестнице? Почему наконец сделав это, не вошла в ту комнату, откуда доносились их голоса? Почему вместо того, чтобы неожиданно настигнуть их, я прошла в первую комнату, ту, где их не было, и заперлась там на. ключ? Я совершила все это с быстротой и безмолвной решимостью лунатика. И наконец я очутилась обессиленная в кресле, среди глубокой тьмы, чуть озаренной тонкой полосой света, струившейся из-под двери в соседнюю комнату. Надеюсь, дорогая Апиа, что вы дрожите, как сосновый лист! Ведь это стоит Конан-Дойля, неправда ли?.. Большой дом., шаги ночью... выслеживанье... шепот... и, к довершению всего ваша любезная Сабина, забившаяся в глубине кресла, свидетельница, весьма оживленной и в данную минуту не особенно любезной беседы между господином Робертом де-Прейса и госпожой Хильдой Босхейм.

Да, беседа была далеко не из любезных в тот момент, когда, я их настигла... Они так раздраженно спорили, что, забывая всякую предосторожность, начинали говорить во весь голос, Миссенька в особенности.

-- Я уверена, уверена. -- твердила она. -- Я это отлично поняла по ее физиономии за обедом. Она насмехалась надо мною... Дразнила меня... Ах! Не разуверяйте меня, пожалуйста... Конечно, во время пикника вы только и делали, что объяснялись ей в любви... И вообще этот ваш неприличный французский флирт, как я его ненавижу! Я слишком несчастна, я уеду... убью себя...

Засим последовали заглушенные рыдания, превосходно воспроизведенные и очевидно -- мимики я не видела -- потрясающие. Мне показалось, что Роберт сдвинулся с места, подошел к ней. По-видимому, он встал на колени и начал что-то шептать. Его речь не долетела до меня; но, разумеется, это были клятвы в верности. Наконец я ясно расслышала:

-- ...Да ведь вы же велели мне быть с "ней" любезным.

-- Да, -- подтвердила Хильда. -- Но вы отлично знаете, что это нужно было ради вашей мамы и "ее" самой! Gaenschen капризничала.

Лестное прозвище Gaenschen (по-немецки "гусыня") в устах Хильды означало: Сабину Алиган, Вашу покорнейшую слугу! И Роберт не счел нужным оспаривать его!

-- Ну так что же... -- пролепетал он.

-- Нужно было был любезным, по не увлекаться! А вы, Роберт, вместо того чтобы флиртовать из предосторожности, делали это ради удовольствия! Вы просто-напросто ветреный француз; самый ветреный из всех. Вам угодно было завладеть сердцем бедной неопытной швейцарской девушки, у которой нет ничего на свете, кроме чести, и в то же время вас тешит флирт с распущенной девчонкой...

Должна признаться, что Роберт сделал было попытку протестовал против вышеприведенного эпитета. Он робко пробормотал:

-- Ну, это уж слишком...

-- Да, распущенной, -- почти вслух подтвердила Миссенька. -- Не трудитесь повторять то, что вы уж много раз говорили и что так оскорбляет меня: будто она умеет лучше меня давать вам отпор. Конечно, я бессильна пред взглядом ваших карих глаз: я ведь сама простота п невинность... Сердце мое слишком молодо, оно не умеет делиться...

Снова раздалось кудахтанье, долженствующее означать рыдания... Роберт произнес с неподдельной тревогой в голосе, доставившей мне немало удовольствия:

-- Что вы говорите! Сабина делит свое сердце? Ну, уж нет; говорите про нее, что хотите, только не это... Она -- само постоянство. Она цепкая, как пиявка.

Миссенька в тот же миг перестала плакать и разразилась громким хохотом.

-- Как "пиявка", говорите вы: ах! как это забавно! Как вы, французы, остроумны! Gott im Himmel (Боже мой)! Пиявка... Как это подходить к Gaenschen. Однако, это не мешает ей надувать вас и мечтать о другом молодом человеке... Нечего пожимать плечами, Роберт. Я это отлично знало. Я нашла письмо, написанное тем... другим молодым человеком... я прочла это письмо, потому что обязана иметь наблюдение. над душой моей воспитанницы.

-- Кто это такой? -- спросил Роберт.

-- Какой-то Альфред... который, знаете, не стесняется: в конце письма он "крепко целует ее"...

..Письмо этой сумасшедшей Эсфири, -- подумала я... Поверила ли действительно Миссенька этому письму, или она врет нарочно? Вот вопрос!.."

-- Мне припоминается одна из фраз в письме -- продолжала Миссенька: -- "Как бы я хотел быть возле тебя, мой очаровательный друг! Часы, проведенные вместе с тобою -- счастливейшие в моей жизни"... Посмотрите, пожалуйста: вы ревнуете!..

Роберт вскочил со стула и взволнованно зашагал по комнате.

-- Альфред?.. -- повторял он. -- Какой черт, Альфред?.. Нет никакого Альфреда среда молодых людей, которые у них бывают... Погодите... Нет, это не может быть!.: Альфред Гиллемье?.. Пятидесятилетний мужчина, женатый, отец семейства?

-- Очевидно, это он, -- прошипела ехидна. -- В письме говорилось еще: "Мне пришлось поместить дочь мою Фоллету в санаторию в Нейльи, потому что у нее болезнь кишок"...

-- Положим, дочку его не так зовут, -- размышлял вслух Роберт. -- Но, быть может, это прозвище. Как бы там ни было, вот так штука! Ах ты шельма... а я-то какой простофиля!..

Теперь из соседней комнаты доносились по какие-то бессвязные слова, какой-то еле уловимый шепот:

-- Верите ли вы теперь, Роберт, -- лепетала Миссенька, -- что только одна ваша Хильда достойна вас?

И этот болван Роберт отвечал:

-- Да, Хильда, я вам верю. Я люблю вас одну.

С меня было довольно. Та же непреодолимая, властная сила, которая привела меня сюда, теперь гнала меня прочь; безмолвно спустилась я с лестницы и две минуты спустя уже лежала у себя в кровати. Но только -- я закрыла на ключ дверь в комнату Миссеньки. Мне хотелось, чтобы обитательница этой комнаты никогда не переступала порог моей: быть отделенной от нее только одной перегородкой -- этого мне было мало.

Не успела я улечься в постель, как тотчас погрузилась в сон, непробудный и глубокий, как тот, каким мы представляем себе вечный сон. Это счастливая особенность моей натуры, неправда ли, Анна: она сразу прерывает все треволнения и, по удачному выражению нашей кухарки, "человек не пережевывает своих горестей". На другое утро горничной пришлось трясти меня за руку в девять часов, чтобы я очнулась. Я была совершению спокойна; пульс у меня был нормальный, ничто у меня не болело, но только -- простите за неизящное выражение, -- я словно осовела. Одна единственная мысль вертелась у меня в голове: "Роберт меня больше не любит"... Горе как-то согнуло, сгорбило меня нравственно. Теперь Роберт и Миссенька могли вволю назначать друг другу ночные свидания, изъясняться в нежной любви -- мне это было безразлично... И вместе с тем все в жизни стало мне безразлично, даже сама жизнь... Я встала, оделась, увидела Миссеньку; день начался и протек по-прежнему. Я провела его, словно во сне, вполне равнодушная ко всему, меля окружающему. Роберт не преминул осторожно поухаживать за мною, следуя мудрым наставлениям Миссеньки. Я любезно пошла ему навстречу. И это было единственным моим впечатлением за целый день; впечатлением, разумеется, не приятным, но острым. Я слушала Роберта, глядела на пего, я сопоставляла его слова и поведение с тем, что было в прошлую ночь. Я старалась распознать его настоящую физиономию, оцепить его по достоинству, порвать с -ним навсегда. Это добровольное упражнение доставляло мне какое-то жгучее удовольствие...

Не бойтесь, дорогая Анна: я не стану изображать вам постепенно, как в кинематографе, состояние души моей в последующие дни. Впрочем, в эти дни ничего не случилось; ровно ничего.

По единогласному признанию всех, характер мой -- этот ужасный характер, улучшился; и кажется, я не учинила ни единой дерзости моим дражайшим родителям; я присела за музыку; я сделала успехи -- все находили это -- в немецком языке. Никому и в голову не пришло приписать эту перемену к лучшему чему-нибудь иному, как благодетельному влиянию Миссеньки; и все хором славили мою воспитательницу.

Все, исключая брата моего Раймонда.

Прежде всего, потому что он самый прозорливый в нашей семье, а затем потому, что Миссенька, вероятно, боясь возбудить неудовольствие Роберта, не разрешала. Раймонду былых вольностей. Тогда Раймонд начал следить за Миссенькой и даже время от времени подпускать ей шпильки. Он стал звать ее не иначе, как Миссенька-праведница, отчего последняя краснела, как клюква. Что, если б я позволила себе подобную дерзость! Но Раймонду всегда все сходило с рук.

"Этот проклятый мальчишка в конце концов все пронюхает", -- думала я.

И эта мысль терзала меня. Почему? спросите вы. Увы! дорогая моя Анна, потому что я отчаянно самолюбива! Самолюбие парализовало мое сердце в тот момент, когда я узнала об измене Роберта; я не желала страдать, и это нежелание привело меня в то состояние отупения, в котором я нахожусь в настоящее время. Но, если бы другие люди узнали о моих страданиях, предохранительная повязка с моей раны оказалась бы сорванной, и мои мучения удесятерились бы... А потому я была нема, как рыба: никто не должен был знать правду из уст моих... Я старалась сбить с верного пути Раймонда, проницательный взор которого один был мне страшен. Когда же он однажды, отведя меня в сторону, сказал мне: "Сабина, на твоем месте я понаблюдал бы за этой белокурой девицей, которая тебя так превосходно воспитывает"... -- я отвечала, что он осел, и что ему следует держать язык за зубами. II проклятое самолюбие заставляло меня благодушно взирать на двойную подлость, совершавшуюся по отношению меня.

Меж тем конец августа приближался. Роберт, приглашенный своими приятелями охотиться в Венгрию, должен был уехать 28-го. К стыду моему, мысль, что этот юноша, которого я не любила, уедет из нашего дома, мучила п волновала меня. Не думайте, Анна, что я сама ошиблась; не думайте, что я любила его... Нет: с этим уже было покончено; мечта всей моей юности разлетелась в прах... Но отъезд Роберта был последним, заключительным актом той любовной мелодии, которая разыгрывалась многие годы в душе моей. Смутно и вместе с тем твердо сознавала я, что теперь уже Роберт не приедет в Белькомб одновременно со мною; что зимою я выйду замуж за первого попавшегося, лишь бы только иметь право не встречаться с ним. Итак, это были наши последние "каникулы в Белькомбе"... Одному Богу известно, сколько волнений, надежд и воспоминаний таилось для меня в этих словах за последние четыре года и даже с того момента, когда ещё маленькой девочкой я играла с Робертом, думая про себя: "Он будет моим мужем!"

Впрочем, и он относился к этому отъезду далеко не безучастно. Я замечала, что по мере того, как приближалось 28-ое число. Роберта был настолько озабочен, что даже забывал о своем показном флирте со мною. Я исчезла с его горизонта; он позабыл о моем существовании. Я обратила также внимание на его более продолжительные, чем всегда, беседы с Миссенькой с глазу-на-глаз, а в особенности на взгляды, которыми они обменивались: неизбежными, когда люди постоянно думают друга о друге; более явные и красноречивые, нежели слова...

Роберт уехал 28-го, как предполагалось. На другой же день он написал своей матери письмо с "поклонами всем", в том числе и мне, разумеется. В тот же день, когда было получено это письмо -- 30-го -- пришла депеша из Триеля, вызвавшая Миссеньку к старой тетке. Г-жа Шютцхютте (так прозывалась эта почтенная особа) находилась на одре болезни. Все спешили выразить свое сожаление Миссеньке, глаза которой распухли и покраснели. Впрочем, никто особенно не удивлялся: за последнее время Миссенька неоднократно сообщала нам о своих опасениях по поводу здоровья тетки.

Она уехала в тога же день, напутствуемая самыми трогательными и горячими выражениями участия и любви. Она не скрыла от нас вероятной близости рокового исхода, а именно, того обстоятельства, что фрау Шютцхютте уже успеет отдать Богу свою бессмертную душу раньше, чем Миссенька прибудет в Триель, и что посему мы сможем слова заполучить нашу драгоценную воспитательницу через три-четыре дня...

Итак, мы очутились в Белькомбе в тесном семейном кругу с тетей Люси в придачу. Последняя, между прочим, была в сквернейшем расположении духа вследствие отсутствия сына. Папа находился в состоянии плохо скрываемого беспокойства, ибо немецкий перевод первой части "Основ разумного оптимизма" был далек от окончания... Мама со своей стороны неумолчно стонала, и охала по поводу тех неудобств, которые причинял ей отъезд Миссеньки.

Прошло два дня. Два скверных дня для меня. Дурное расположение духа моих родителей избрало мою особу козлом отпущения. Было установлено, что с отъездом Миссеньки, все мои пороки возродились. Я снова оказалась -- по всеобщему признанию -- растрепанной, растерзанной, капризной: то слишком веселой, то слишком скучной, то слишком развязной, то недостаточно любезной.

А Миссенька между тем не возвращалась и не возвещала о своем прибытии. Конечно, ее молчанию нашлось оправдание:

-- Бедняжка! У нее тетя так больна!.. Может быть, даже умерла! Такое золотое сердечко: как оно должно страдать...

Наш семейный квинтет окончательно расстроился. Папа вступил с тетей Люси в политический спор и дошел до столпов, объявив ей, что большинство из так называемых "богоугодных дел" не что иное, как забава для сварливых старух. Мама прогнала дворецкого, который, воспользовавшись отсутствием Миссеньки, стал набавлять на всю провизию. Я смертельно поссорилась с братцем...

Одним словом, расстройство по всей линии... Вдруг -- телеграмма: уж не от Миссеньки ли? Нет, это супруги Ламбер-Нуарфов возвещают о своем прибытии на обратном пути из Бретани: они будут обедать у нас и затем ночевать. Временная передышка. Тетя Люси льет слезы от радости, что увидит дочь свою (которой, между прочим, в свое время так отравляла жизнь, что Жюльетта в семнадцать лет решительно потребовала у Ламбера, чтоб тот женился на ней, хотя он был двенадцатью годами старше ее). Все мы радуемся оживлению, которое неизбежно внесет эта веселая и безалаберная парочка в нашу кислую атмосферу...

В этот день я около семи часов поднялась к себе в комнату, чтобы одеться к обеду. Франсина подала мне шкатулку. куда я прячу мои незатейливые драгоценности. Вы их знаете: пять колец, нитка мельчайшего жемчуга, черепаховая гребенка с розочками и довольно красивое старинное ожерелье из золота и мелких камней, доставшихся мне от бабушки с маминой стороны. Торговец за все эти драгоценности не дал бы и трех тысяч франков. Шкатулка даже не запирается: но я обыкновенно ношу с собою ключ от шкапа, куда ее прячу. Случается также, что этот ключ валяется где-нибудь на шкалу, на камине, где ни попало... Можете себе представить, Анна, что я нашла в шкатулке, открыв ее? Вы догадываетесь, что драгоценностей там не оказалось, иначе, я не стала бы упоминать вам о шкатулке. Но вы, конечно, не догадываетесь, что там что-то было. Вместо вещей там лежало запечатанное письмо. Надпись на конверте гласила: "Сабине Алиган". Я тотчас же узнала почерк Миссеньки и, разорвав конверт, прочла следующее странное послание:

"Белькомб, 29 августа.

"Милостивая Государыня!

"Я не воровка: мне желательно, чтобы вы немедленно убедились в этом -- тем более, что с первого взгляда обстоятельства как будто подтверждают противное. Вещи, которые я увожу с собою (они не представляют особенной ценности, и мне не пришлось взламывал замка, чтобы добыть их: шкап ваш был открыта, а шкатулку вы научили меня открывать сами) -- я увожу не с тем, чтобы присвоить их себе. Впрочем, мне, вероятно, придется продать их. Но я непременно рассчитываю выслать вам всю сумму сполна лишь только смогу; а это случится должно быть на днях.

Уезжаю из вашего дома с тем, чтобы съехаться заграницей с господином де-Прейса, который обещал на мне жениться. Господин Прейса богат или во всяком случае будет богат. К несчастью, мать дает ему еще слишком мало, а так как нам нужно на что-нибудь жить до того времени, пока она согласится, на наш брак, то я и принуждена занять у вас эту небольшую сумму. Роберт ничего от этом не знает; пожалуйста, и вы не говорите ему ничего! Что вам стоит обойтись без этих драгоценностей некоторое время? Ведь они не особенно хороши, а вы достаточно богаты, чтобы купить себе новое. Вы, конечно, не захотите осрамить бедную девушку. Впрочем, если вам очень неприятно, что я заняла у вас, то напишите мне письмо в Бремен до востребования. Заверяю вас честью, что сейчас же отошлю вам их обратно. Но тогда на вашей совести будет несчастье двух молодых, любящих друг друга существ.

Роберт скоро напишет тете Люси. Он расскажет о наших планах и будет почтительнейше просить ее согласия. Мне хотелось бы, чтобы и вы со своей стороны попросили за нас. Мне так хочется поскорее назвать тетю Люси "мамашей", а госпожу Ламбер-Наурфон "сестрицей". А так как наша свадьба состоится во что бы то ни стало (мы с Робертом непременно этого желаем), то к чему напрасно строить против нас козни?

Прощайте, Сабина, или, правильнее, до свидания, так как я, все-таки надеюсь, что все устроится к лучшему, и что мы с вами встретимся добрыми друзьями в Белькомбе. (Знаете: ведь Роберт никогда серьезно не помышлял о том, чтобы жениться на вас. Это была просто детская дружба, а потому вы не должны огорчаться, что дело у вас ничем не кончилось). Мне очень жаль, что не удалось дольше заниматься с вами немецким языком. Мне очень у вас нравилось, вы очень милы, хотя, может быть, слишком бойки. Скажу даже, что вы мне нравитесь больше ваших родителей; их я уважаю, но они представляются мне большими чудаками. Может быть, это происходит оттого, что они не обладают таким превосходным желудком, как мы с вами; впрочем, они очень добрые люди. Мне также очень нравится братец ваш Раймонд: он большой насмешник, а когда вырастет, станет великим Дон-Жуаном -- все дамы п девицы будут сходить с ума по нем.

Прошу вас передать всем вашим мое нижайшее почтение и верить, что я остаюсь вам искренно преданная

Хильда Босхейм.

P. S. -- Повторяю, что по первому вашему требованию немедленно верну вам драгоценности. Но я пе допущу, чтоб вы обвинили меня в похищении их: данное письмо доказывает, что это ложь. А если вы сделаете такую ужасную вещь, я принуждена буду показать письма, которые вы писали моему жениху, что вряд ли вам будет приятно. --

X. Б.".

Несмотря на угрозу шантажа, скрывающуюся в ядовитом post-scriptumе, знаете, Анна, какое впечатление произвело на меня это поистине изумительное послание? На глазах разинувшей рот от изумления Франсины я опрокинулась в кресло, трясясь от неудержимого хохота, который злил и раздражал меня, но вместе с тем являлся красноречивым ответом на ту комически-сантиментальную плутню, которую не в состоянии было бы выдумать воображение ни одной француженки.

-- Успокойтесь, барышня, -- умоляла Франсина. -- Ведь у вас нервы "лопнуть".

Это была правда. Нервы мои, натянутые донельзя за последнее время, готовы были "лопнуть", по выражению Франсины. Но неожиданная развязка явилась спасительной дозой лекарства. Я вдруг, к непрестанному изумлению моей камеристки, успокоилась, вложила письмо в конверт, заперла шкатулку в шкап и продолжала свое одеванье.

Обед прошел весело. Никто ни с кем не ссорился: в честь Ламбер-Нуарфонов было заключено перемирие. Мне пришлось, однако, прослушать обычную порцию славословий по адресу Миссеньки, омраченных кое-какими рискованными шуточками Раймонда. Таким образом, сестра Роберта имела возможности познакомиться с той, которая льстила себя надеждою назвать ее в ближайшем будущем "сестрицею". Я молчала, как убитая и только слушала. Меня тешил комизм этой сцены, и я с удовольствием думала: "Стоит мне только захотеть... одно только словечко!"...

Но, в сущности, на душе у меня было тяжело. Подлость, о которой знала я одна только, была далеко не смешна, а так как сердце у меня от природы не злое, то мне было больно за моих родителей.

В течение вечера я решила, что мне трудно одной сберечь тайну за целую ночь. Поэтому, когда был отдан приказ идти спать, и все распрощались, я догнала маму в коридоре, ведшем в ее комнату, и сказала, что мне нужно с пей поговорить.

В ту же минуту она насупилась: перемирие Ламбер-Нуарфон было очевидно только перемирием.

-- Говорить со мною? В полночь? Да ты с ума сошла... Мало тебе было целого вечера?

-- Мама, это я могу сказать тебе только наедине...

-- Ну. Вот, с тобой, говори! -- произнесла она недовольным тоном с видом обреченной жертвы.

Вы легко себе представите все "ахи", "охи"; не может быть!", "ума, не приложу" и т. д., вырывавшиеся из уст моей дражайшей маменьки, когда я показала ей пустую шкатулку и прочла письмо...

Ах, милая моя Анна! Какое счастье, что в нашей семье важные события случаются редко! Сраженная этим неожиданным ударом, мама являла собою весьма жалкое зрелище. Я пришла к ней за советом и поддержкою, а она, вместо того в исступлении кричала "Все пропало!" так, что мне еще пришлось за ней ухаживать! Папа, вызванный немедленно, оказался не лучше. Они с мамой растерянно спрашивали друг у друга:

-- Что же делать? Что же делать?.. Предупредить Люси; это необходимо... Но как ей сказать?.. Сын, которого она так любила, которому так верила!.. Позволить себя увезти какой-то девице!.. Кому могло прийти в голову что-нибудь подобное?.. А она-то какова: такая тихоня, такая скромница. Нет... это не может быть... Кто-нибудь подшутил над нею... Сабина, да ты уверена, что письмо от нее?.. Прочтем-ка его еще раз...

Гвалт и суматоха продолжались до двух часов пополуночи... А тем временем непреодолимый сон, неизбежный спутник всех моих треволнений, клонил долу мою бедную, истомленную голову... Предоставив моим родителям сокрушаться и вздыхать о случившемся, я отправилась спать: я едва держалась на ногах... Утром смешанный гул перебивавших друг друга голосов разбудил меня. Все семейство, включая Раймонда и Ламбер-Наурфон'ов заседало и спорило вокруг моей постели, выжидая моего пробуждения. С отяжелевшей от обилия мыслей головою и осовелыми от сна глазами я принуждена была отвечать на кучу посыпавшихся на меня вопросов.

-- Не замечала ли я чего-нибудь между Робертом и Хильдою? Все видели, что я не любила Хильды; но какая была тому причина?.. Не проговорился ли мне Роберт когда-нибудь? Не было ли столкновения у нас с Робертом или у меня с Миссенькой?

Придя в себя мало-помалу, я отвечала, что никакого "столкновения" нас с Робертом, а тем более с Миссенькой пе было. Разумеется, о ночном свидании немки с Робертом я ни гу-гу: уж очень это было тяжко для моего самолюбия.

Эта тайна умрет с нами, неправда ли, моя милая Анна? Впрочем, я заявила, что роман кузена с гувернанткою не ускользнул от моего внимания.

-- Да и ты, Раймонд, кажется, кое-что заметил. -- добавила я. -- Неправда ли?

-- Еще бы! -- флегматично изрек Раймонд. -- Это всему свету в глаза бросалось. Нужно было быть большим простофилей, чтобы ничего не видеть...

Пропустив мимо ушей, малопочтительный эпитет, папа с жаром воскликнул:

-- Как? Оба вы подозревали недоброе и ничего не сказали ни мне, ни матери!.. Да это из рук вон что такое! Вы, значит, их сообщники!

-- Очень нужно мне было трогать вашу цацу, бесценную Миссеньку!.. Да наконец, кто же, как не я один осмеливался поддевать ее.

-- Это правда, -- согласилась мама. -- Только один Раймонд распознал правду, как всегда. Какое ты у меня сокровище! -- Страстные объятия и поцелуи по адресу сокровища. Вдруг мама опомнилась: внезапная мысль осенила ее: -- А знаешь что, мой мальчик, ведь эта девица была очень нежна с тобою... особенно до приезда Роберта... А как она неприлично отзывалась о тебе в письме... Уж не пробовала ли она увезти и тебя?

Картина увоза Миссенькой Раймонда, переходящего в этом году в третий класс, развеселила всех присутствующих, несмотря на переживаемые треволнения. Все как-то воспряли духом и собрались с мыслями. Было решено, что папа напишет строгое послание по адресу, обозначенному Миссенькой, предлагая последней отказаться от всяких матримониальных притязаний на Роберта де Прейса; тетя Люси присовокупит несколько материнских наставлений своему сыну. Если Роберт немедля вернется в лоно семьи, то не только не будет подано никакой жалобы законной власти, но даже не потребуется возвращения драгоценностей...

-- А я, -- заявила тетя Люси, -- наведу в Обществе попечения о молодых иностранках справки касательно этой Хильды. Справочный отдел у нас превосходно организован.

-- Как бы не так! -- вскипел папа. -- Хороша, твой справочный отдел и твое Общество! Нет уж: другой раз к себе не заманите! Да впрочем, все эти ваши так называемые "благотворительные" общества, просто говорильни для старых дур!

Они вышли ив комнаты, осыпая друг друга бранью, сопровождаемые остальными членами семьи, старавшимися водворить мир... Раймонд, оставшись позади с любезным видом подошел ко мне и ласкаясь поцеловал меня в волосы, проговорив:

-- Что, Сабина? Раскипятились наши папенька с маменькой!.. Очень им нужно лезть из кожи вон! Оставили бы Роберта в покое. Вот спустит твои вещицы, так поневоле домой вернется, и Миссенька-праведница от него отвяжется... А они вместо этого, вон какую кашу заварили... Погоди! Еще не то будет... -- Помолчав немного, он добавил: -- Нечего сказать: выудила тетя Люси рыбку... Фальшь с ног до головы!.. Заметила ты ее зубы? А? Неправда ли? Вот, как волосы -- не знаю. Как будто настоящие, а впрочем... Он остановился, понюхал мои и заявил: -- Они не пахли по-настоящему, как твои.

Таковы были умозаключения моего братца. Миссенька права: он развит не по летам.

Не стану утруждать вас, дорогая Анна, подробным пересказом всех тех усилий, которые были приложены нашим семейством для возвращения блудного сына. Скажу только, что предположения Раймонда оправдались блистательнейшим образом. Переговоры с беглецами были ведены столь искусно, что по прошествии двенадцати дней после бегства заблудшая овца все еще не была возвращена в родимый хлев; размер выкупа успел уже возрасти до пятидесяти тысяч франков, и -- к довершению всех благ -- из-за спины Миссеньки-праведницы вставал грозный силуэт отца-мстителя, грозившего преследовать Роберта за совращение малолетней. К счастию, справочный отдел "благотворительного" заведения, столь прославленный тетей Люси, выполнил свое назначение, может быть, несколько поздно, но зато блистательно... Ах, голубушка Анна! чего только мы не узнали про мою воспитательницу! Во-первых, что ей только что минуло двадцать один год, что, впрочем, видно было по ее физиономии. Во-вторых, что она была в труппе "dancing girl", кочевавшей по Англии п Австралии. В-третьих, что ее престарелые родители из Триеля... впрочем, мне всего не рассказали, разумеется. Но я догадалась обо всем, что от меня скрывали...

На днях Раймонд, который осведомлен не хуже меня во всяком случае, сказал тете Люси:

-- Тетенька, нет, ли в вашем Обществе другой свободной праведницы... на сей раз для меня... Чтобы помочь мне приготовить уроки, заданные на лето?..

Тетя Люси даже не отвечала ничего... Она ходить, как пришибленная. Неблагородно добивать ее.

А я? А я, милая Анна, вот что: благодаря всем этим происшествиям я завоевала себе в нашей семье известное "положение", если можно так выразиться; такое, какого у меня никогда не было даже в то время, когда ваше благодетельное влияние распространялось на мою особу. Все так привыкли сравнивать меня с Миссенькой, к моей невыгоде, что после отъезда Миссеньки это сравнение по привычке продолжалось. Только теперь Миссеньку разносят беспощадно. Так как мои родители -- люди весьма увлекающиеся и сразу перескакивают от одной крайности к другой, то я столько же выиграла, сколько беглянка проиграла. Отныне всеми признается, что избыток естественности и правдивости менее опасен, чем слишком строгая выдержка, и что молодой девушке лучше сохранять свою настоящую физиономию, хороша она или дурна, чем принимать облик ангела...

"Душа на распашку" нынче в большом почете в нашей семье. Не знаю, долго ли ото продолжится, но мне приятно чувствовать вокруг себя веяние любви, смешанной с известной дозой раскаяния. А так как за мной меньше следят, меньше мне противоречат, то, разумеется, я стала лучше. Я решила во что бы то ни стало доказать, что, несмотря на мой взбалмошный характер и мои причуды, я способна "переклюкать" Миссеньку даже на излюбленном ею поприще. Я присела за музыку и за немецкий язык и делаю большие успехи. Я строчу одно запоздалое письмо за другим: помогаю маме вести хозяйство. С гостями я изысканно любезна. Лерибур (помните, ученый старикашка) провел у нас двое суток и я без умолку проговорила с ним: по-видимому, он не мог опомниться от изумления, что обрел в голове моей кое-какие крохи мозгов. Папа на верху блаженства: он захотел узнать мое мнение по поводу его последней статьи: "Размышления оптимиста" и, выслушав мои почтительные замечания, изменил конец одной из глав.

-- В смысле ума, -- объявил он, -- немке далеко до тебя, как земле до неба. Ей нравились мои статьи, но она сморозила несколько глупостей по поводу Спенсера и Геккеля.

Итак, дорогая Анна, я могла бы быть довольна и счастлива, как никогда, если бы... Вы догадываетесь, что скрывается за этим "если". Я знаю, что во время вырвала свое горемычное сердце из груди своей; знаю, что утраченное мною не имеет никакой цепы; клянусь вам, что не люблю больше отсутствующего и без малейшего сожаления уступаю его Миссеньке, на всю жизнь, если ей угодно... Но, как бы то ни было, в груди у меня пусто: то, самое важное и прекрасное, ради чего я жила, любила жизнь, лелеяла надежды, его уже нет... И в то время, как я изучаю какую-нибудь фугу Баха перевожу "Германа и Доротею", просматриваю счет молочницы или беседую с папой о его будущем великом творении: "Основы человеческого счастья", я порою чувствую, как что-то вдруг останавливается во мне... По удачному выражению Раймонда "моя машина делает "стоп". Бесполезность всего того, что я совершало, отчетливо обрисовывается передо мною. Зачем жить, если больше жить не для кото?.. О, как было бы сладко надолго, надолго погрузиться в то безмятежное оцепенение, которого не в состоянии возмутить никакие душевные волнения...

Чувствую, что вы негодуете... "Сабина! Сабина! полно нервничать!"

Да, дорогая Анна, совершенно справедливо: сознаю, что нервы у меня растрепаны... И я не вижу другого способа, исцеления, каля" увидеть вас, пожить, хотя немного возле вас. О! не бойтесь: я не навязываюсь вам на всю жизнь. Всего один месяц, в Лимерике... если только милейший Джимми на это согласен. А затем я вернусь во Францию с новым запасом сил, я в этом уверена. Хорошо? Родители мои разрешают мне ехать... Я буду паинькой... совсем паинькой... Джимми меня и не заметит. Ради Бога, не отказывайтесь принять меня. Я не буду разыгрывать из себя скорбную Офелию, обещаю вам... Бывают минуты, когда я смеюсь. Сколько раз я смеялась, описывая вам мой плачевный и комический роман... Вот, и теперь я смеюсь... Но в такие моменты, когда мне хочется плакать, никто здесь не имеет сказать мне нужных слов...

Вы, конечно, сумеете. Впрочем, вы же и виноваты во всем служившемся. Да, Анна: вам не следовало выходить замуж, а нужно было продолжать мое еще далеко незаконченное воспитание: тогда никакой Миссеньки у нас не было бы, а тот, кого нет, ле уехал бы. Теперь пожинайте, что посеяли. И кроме того... кроме того... кроме того... вы мне нужны... мне нужна ваша ласка, ваш здравый смысл. Вы не отвергнете меня? Нет!

Если действительно -- как вы заверяли меня, уезжая из Франции -- мое присутствие не стеснит вас, напишите мне поскорее. Тогда я не поеду в Париж, а прежде, чем наши уедут из Белькомба, отправлюсь на ваш изумрудный остров.

Ах, Анна! Анна! Снова увидеть вас! Поболтать, посмеяться, покаяться... поплакать, может быть, немножко -- чуть-чуть обещаю вам, возле вас... Какая отрада! Какое счастье!.. Вы представить себе не можете, с каким нетерпением я жду вашего ответа.

Обожающая вас воспитанница ваша Сабина.

Р. S. -- Последние новости! Потрясающие известия!.. Роберт написал тете Люси письмо, в котором почтительнейше просит у нее позволения жениться на Миссеньке. Он знает, что у нее крашеные волосы, знает, что у нее фальшивые зубы, знает, что она была "dancing girl" и все прочее... Он знает также, что швейцарское семейство замышляет наиковарнейший шантаж против нас... Пусть так, он влюблен, он желает жениться... О, любовь, как ты прекрасна. Дорогая Анна... Скажите... Ведь я могу к вам уехать?..

----------------------------------------------------------------------------

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 9.

Оставить комментарий Прево Марсель (перевод: Без указания переводчика) (yes@lib.ru) Год: 1912 Обновлено: 24/01/2026. 70k. Статистика. Рассказ: Проза, Переводы Рассказы	Скачать FB2 Ваша оценка:
Аннотация: Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 9.

Прево Марсель Миссенька

Миссенька

Сабина Алиган мистрисс Анне Петерсон (Лимерик).

Прево Марсель
Миссенька