Потехин Алексей Антипович
Река Керженец

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

А.А. Потехин

РЕКА КЕРЖЕНЕЦ

[Впервые очерк опубликован в 1859 году.
Русские очерки. т.1. - М.: Государственное издательство художественной литературы. 1956.]

   Пишу к вам из гнезда раскольников-старообрядцев (*), из мрачных хвойных лесов, с крутого берега извилистой, прихотливой в своем течении реки Керженца. Эта река принадлежит почти исключительно Нижегородской губернии, Семеновскому уезду. Леса, покрывающие берега Керженца и его притоков, кормят большую часть населения целого уезда. Столичный или степной житель с трудом представит себе и поймет ту глушь и дичь, которая царствует в здешних лесах даже теперь, в настоящее время, когда постоянная рубка и пожары сильно разделили прежние непроходимые лесные чащи, привольные места для медведей, оленей, раскольников и делателей фальшивой монеты, давших самому Семенову свою особенную местную пословицу: "Хорош город Семенов, да в нем денежка мягка!"
   Из большого, бойкого села Воскресенского на Ветлуге я вздумал проехать в Хохалы, деревню, где помещается лесничество Лыковской дачи, прилежащей Керженцу и его притокам.
   Проехавши одну станцию по большой торговой дороге от Воскресенского в Семенов, для сокращения пути мы свернули на проселок и ехали верст двадцать пять непрерывным лесом, не встречая ни одного селения.
   Все крестьяне Лыковской волости занимаются исключительно рубкою леса, который потом вяжут в плоты и сплавляют их до устья Керженца, впадающего в Волгу. Это их единственный промысел, принятый ими в наследство от дедов и прадедов, и затем они не знают никакого другого, кроме охоты, которою, впрочем, занимаются очень немногие. В своем единственном промысле они дошли до совершенства, и хотя, повидимому, немного нужно искусства, чтобы срубить и обтесать дерево, но нельзя не полюбоваться, с какой необыкновенной чистотою, посредством одного топора, снимается кора с дерева: поверхность его остается так гладка, как у восковой свечи, ни зарубки, ни затесинки -- все бревно как будто отполировано.
   По берегам Керженца и поблизости к нему все крупные, большемерные деревья уже повырублены, и в настоящее время рубка идет по притокам, речкам Черной и Вишне, от селений верст на двадцать и на тридцать. Рубка леса, как известно, производится зимою, и потому все мужское население деревень, занимающихся этим промыслом, как только промерзнут болота и установится хороший зимний путь, переселяется в леса и живет там до вскрытия рек в зимницах: в деревнях остаются только бабы да ребятишки. Здешний крестьянин рад ранней и морозной зиме, ибо чем длиннее зима, тем больше времени для работы, дающей средства существования. Нынешняя зима, теплая и переменчивая, пугала лесорубов.
   Мы приехали в Хохалы около 10-го декабря и узнали, что только дня за два крестьяне имели возможность перебраться в леса, и то только самые заботливые и отважные, потому что болота еще не промерзли. Мне хотелось на месте видеть рубку и жизнь этих лесных дикарей. Не обинуясь оставляю это название за здешними обитателями: мне удалось быть в местах не менее лесных и глухих на Ветлуге, но там более жизни, более движения, более предприимчивости и коммерческих оборотов; там строятся большие суда -- беляны, на которых сплавляются лесные изделия до Дубовки, и редкий из тамошних крестьян не сплывал вниз по Волге; здешний же крестьянин, напротив, кроме своих лесов, своей Черной и Керженца, ничего не видал и не знает: единственное окошко, чрез которое он раз в год смотрит на остальной мир божий -- село Лысково (*), близ которого Керженец впадает в Волгу и капиталисты которого скупают лес, срубленный руками лыковского мужика.
   Лесничий нашел мне извозчика, который брался довести к зимницам на Черной, но признавался, что был там всего один раз и дорогу плохо помнит. Отъехав верст пять от Хохал, мы нашли деревню, от которой следовало поворотить в лес и ехать им до места. Крестьяне этой деревни большею частью уже отправились на свой зимний промысел. Мы зашли в избу одного крестьянина, зимницу которого хотели отыскать в лесу. Избы в здешних местах снаружи очень ненарядны: три маленькие окошка, из которых среднее больше крайних, соломенная крыша и никаких резных украшений, ни вычурных затейливых полотенец под крышей, ни резного гребня по коню, ни кочетов, ни резьбы на воротах; зато лес пошел на постройку крепкий, массивный, и внутри, в избе, простор и приволье. У каждого сколько-нибудь зажиточного крестьянина две избы: одна летняя, другая зимняя, и сверх того еще третья -- черная, для кормления скотины; двор обнесен здоровым бревенчатым забором, и сверх того наделаны просторные хлевы для коров и овец. С первого взгляда виден избыток леса. Чистота в избе поразительная, особенно в летней, которая и смотрит веселее и светлее, потому что в ней и окна побольше. В избе нас встретила старшая хозяйка, женщина лет за пятьдесят, бойкая, живая, но ласковая и добродушная. После первых же приветствий она засуетилась, чтобы нас чем-нибудь попотчевать: подала ситника и меду, очень невзрачного и нечистого на вид, но необыкновенно вкусного и душистого. Здешний мед добывается из бортей, а не из ульев. Вы знаете, что такое улей: вероятно, имеете понятие и о борти. В дереве делается продольная дыра, выдалбливается сердцевина, и образуемая таким образом пустота назначается для помещения пчел; затем продольную выемку снова закрывают деревянной вставкой, оставляя лишь маленькую скважину для входа и выхода пчел. Борти эти помещаются обыкновенно высоко от земли, и, чтобы защитить от медведя, который часто производит в них опустошения, под ними делаются деревянные полати, которые, впрочем, говорят, редко устаивают пред усилиями медведя. Борти запрещены в казенных лесах лесным уставом, из предосторожности от пожаров, на том основании, что при добывании меду из бортей пчел выкуривают дымом. Предосторожность, разумеется, ни в каком случае не мешает, но, как мне объяснили, эта мера, увеличивая объем лесного устава, не уменьшает количества бортей в казенных лесах.
   Вместе с тем хозяйка предложила нам остатков от праздника николина дня -- браги, необыкновенно кислой, и еще более кислого, способного заменить уксус, сыченого, или мореного, меда. Последний напиток, известный также под именем пьяненького кваску (имя, под которым он скрывается от преследования акцизно-откупного комиссионерства) ( * ) ,--искажение тех старинных русских медов, которыми славились наши предки. У староверов он и до сих пор в большом ходу. Я слыхал, что, хорошо приготовленный, он имеет такое свойство, что с одного стакана человек непривычный совершенно теряет способность движения, хотя не лишается памяти и сознания. Здесь я не мог его пить, даже пробовать, вследствие необыкновенной кислоты, но отведывал его в селе Спасском Васильсурского уезда и там же узнал способ его приготовления. Ведро или два воды до сладости сытят медом, вливают в бочонок, кладут туда же кружку дрожжей и ставят эту смесь на печку. В бочонке происходит сильное брожение, и дня в три или четыре сыта совершенно окисляется до вкуса уксуса; тогда ее опять насыщают до сладости медом и опять оставляют бочонок на печи. Повторяя один и тот же процесс несколько раз, по вкусу и желанию, получают сыченый мед. Тот, который я пил в Спасском, имел сладко-кислый вкус и вид мутного полпива; опьяняющее свойство его я не испытывал, потому что не мог выпить более одной рюмки, но она не произвела на меня никакого особенного впечатления. Полагаю, впрочем, что и этот мед был неискусного или дурного приготовления, потому что сопровождавший меня человек, более, нежели я, любознательный, не нашел, чтобы пьяненький квасок имел то свойство, которое ему приписывают.
   Муж и сын нашей гостеприимной хозяйки уже отправились в лес.
   -- Ну, как же вы, бабушка, так и живете целую зиму без мужиков? спросил я.
   -- Так и живем, кормилец.
   -- Чай ведь тошно тоже иной раз?
   -- А что за тошно; без этого нельзя: хлеб себе добывают.
   -- Ну, да в праздники-то, я думаю, приезжают?
   -- Нет, разве исхарчатся, так за харчами приедут.
   -- Ну, а ты ездишь ли к ним когда?
   -- А вот что ни живу -- не бывала и не знаю, что у них там за зимницы такие.
   -- Так ты и дороги туда не знаешь?
   -- И не знаю, и дороги не знаю, кормилец, сказать тебе всю
правду.
   -- Как же, братец, ты бы расспросил кого-нибудь о дороге-то, -- обратился я к ямщику.
   -- Да кого спросить-то?.. Чай и так не спутаемся: дорога-то
одна.
   -- Вестимо, одна! -- подтвердила старуха.
   Между тем в избу вошел седой как лунь, приземистый широкоплечий старик, знакомый г. Л., который сопровождал меня в этой поездке. Старик подсел к нам, и у нас завязалась беседа. Дедушке, по его счету, было уже много за восемьдесят лет, но он был еще бодр, свеж, словоохотлив, и только глаза да ноги отказывались служить ему.
   -- А то бы я не отстал от людей, -- говорил он, -- не стал бы сидеть около баб, коли свои ребята в лесу. Было времечко, не было мне супротивника: всякого побарывал, даром что ростом-то маленек, таких кряжей сламывал...
   По мистическому настроению старика, разговор незаметно обратился у нас к порченым (*).
   -- Мало ли этой пакости бывает. Да вот у меня невестку испортили: начало бабу ломать, корчить. Да я знал, чьи это промыслы, прямо пошел к Акулине. Слушай, я говорю, ты -- баба, ты у меня с невестки сними, а то вот я образом образуюсь (*), коли не снимешь, я тебя застрелю. Вот образовался, -- смотри же.
   -- Ну, что же?
   -- Облегчилась, перестало ломать.
   -- Ну, а если бы не сняла, неужто бы, дедушка, в самом деле и застрелил бы?
   -- Застрелил бы! -- быстро и решительно ответил старик.-- В-вот! Неужто бы за этакую богу ответ дал? Пожалуй, этак она сколько бы народа перепортила. Стар человек, говорю перед богом: пристрелил бы, да и пошел, суду бы себя объявил.
   Короткий зимний день приходил к концу, наступал вечер, а нам предстояло проехать еще верст двадцать, таких верст, о которых русский человек говорит в шутку, что они узенькие, да длинные, и которые меряла баба клюкой, да и махнула рукой.
   -- Вот ты дедушку спросил бы о дороге-то, -- сказал я ямщику.
   -- Ведь чай, дедушка, по Черновской тропе есть уж езда-то? -- спросил наш возница.
   -- Как, чай, не быть!
   -- То-то.
   Больше ямщик не расспрашивал, и мы, распрощавшись со стариком и доброй хозяйкой, отправились в путь. Сначала дорога шла полем, где ямщик искал все поворота направо в лес, потом действительно поворотил направо; но проехавши версты две лесом, объявил, что вряд ли туда едем, и все-таки ехал вперед, не останавливаясь.
   -- Так зачем же ты едешь, коли не туда? Лучше воротиться назад да взять проводника.
   -- Да вишь ты, тут была сосна на самом повороте, такая еще развесистая; я все и смотрел ее, да нет сосны-то, видно срубили, что ли... А я все ее-то и смотрел и вижу, что не тут едем.
   -- Ну, так нечего и ехать: ворочайся назад в деревню.
   Ямщик неохотно повиновался и, пока мы ехали до деревни, все осматривался кругом и искал пропавшей сосны. Уже совсем стемнело, и в деревне зажглись огни, когда мы подъехали к ней.
   Здесь ямщик предлагал лучше переночевать, чтобы с утра ехать, но я хотел непременно видеть жизнь в зимпицах вечером, когда рабочие все возвращаются из леса, где они проводят весь день. Взявши в деревне провожатого с тем, чтобы он нам показал только поворот в лес, где дорога одна, опять оборотили лошадей. Поворот был указан, и провожавший нам растолковал, что, как въедем в лес и минуем осек, то есть изгородь, отделяющую лес от поля, так и поворачивали бы влево, а ни направо, ни прямо не ездили, а там уж, как поворотишь влево, дорога одна.
   -- Да там, известно, уж дорога одна! -- согласился ямщик.
   -- А ты слушай, Кузьма Васильич, -- заметил наш провожатый, -- ты там, около крестов-то, вправо не бери, а прямо поезжай.
   -- Ладно, -- отвечал ямщик и, поспешно подобравши вожжи, прикрикнул на лошадей.
   Я предвидел, что без путаницы дело не обойдется, и, хотя не совсем было благоразумно пускаться ночью в лес с ямщиком, не знающим дороги, но, надеясь на сметку и счастье русского человека, или, сказать откровеннее, сам рассчитывая на русское авось, ни на минуту не задумался и не поколебался ехать.
   И до сих пор не знаю, тут ли мы ехали, но тащились мы необыкновенно долго. Ночь настала темная: ни месяца, ни звездочки на небе, покрытом густыми облаками, из которых к утру полил проливной дождь. Дорога шла лесной просекой, до такой степени узкой, что сани наши, в которых с трудом можно было поместиться двоим, едва проходили между деревьями, а в иных местах и вовсе завязали так, что мы должны были выходить из них и ставить их боком, чтобы протащить каким-нибудь образом. В других местах они задевали за пни, торчащие среди дороги. Лошади, запряженные гусем, то есть одна за другою, беспрестанно спотыкались за валежник и сухие деревья, лежавшие поперек дороги. -- В одном месте мы попали в болото, еще не промерзшее, и лошади вязли по брюхо. Мужик здесь ездит на своих маленьких узеньких дровешках: ему как бы нибудь только пробраться к месту работы, а об исправлении дороги думать некогда. Наконец вот примета: кресты, о которых говорил мужик. Значит, попали все-таки туда, куда нужно; и половину дороги проехали. Здесь мы не поворотили ни направо, ни налево, а поехали прямо, помня данный совет.
   Кресты... Здесь только, в Семеновском уезде, узнал я об этом особенном, трогательном обычае русского человека, и не умею сказать: есть ли он где в других местах нашего отечества, в чем,
конечно, нельзя сомневаться, как и в том, что этот обычай великой древности. Там, где пересекаются две дороги, на каждом перекрестке русский человек привык налагать на себя крестное знамение, и нередко на перекрестках больших дорог вы видите часовенки или просто деревянные кресты, как наноминовение этого святого христианского и старинного русского обычая. А здесь, в лесной глуши, нет такого перекрестка, на котором не стоял бы крест, и иногда не один. Кто же их ставит?
   Здесь считается святым делом, вроде тайной милостыни или никому неведомого приношения в церковь божию, втайне от всех, даже от домашних, срубить крест и ночью поставить его на перекрестке, дабы вызвать на молитву остановившегося на распутье и послужить тем богу живому.
   Мне рассказывал местный лесничий: однажды с ружьем бродил он по лесу своего лесничества. Ему было известно, что в этом лесу рубки не производилось, а между тем вдруг он слышит стук топора. Идет на него и в глуши, далеко от дороги и лесной опушки, находит крестьянина, обтесывающего только что срубленное им дерево. Лесничий принял его за самовольного порубщика и, разумеется, тут же дал ему острастку, ибо, как известно, самовольные порубки строжайше запрещены.
   Крестьянин молчал. Но, к счастию, лесничий был человек рассудительный, и его не могло не удивить, что мужик вздумал воровать лес в цельной, нетронутой роще, и притом вдали от своего селенья и в такой чаще, откуда и вывозка дерев была почти невозможна, тогда как то же самое он мог бы сделать в другом месте с полным удобством. Это заинтересовало лесничего.
   -- Что тебе вздумалось воровать лес именно здесь? -- спросил он мужика.
   -- Наш, батюшка, грех: на том милости просим, -- уклончиво отвечал мужик.
   -- Да бог тебя простит: одно дерево не беда, только ты ведь знал, что в этой роще не рубят и что здесь скорее попадешься; что же тебе вздумалось?
   -- Что делать-то? уж помилуйте! Так, глупость наша.
   Мужик, видимо, не хотел сказать настоящей причины.
   Лесничий не мог добиться толку и, приказавши виновному оставить дерево, пошел прочь от него. Мужик повалился в ноги и стал просить, чтобы лесничий никому не сказывал, что видел, а дерево позволил бы взять ему, и, наконец, признался, что он дал обет поставить крест и, чтобы люди не видали его труда, нарочно ушел в это место.
   
   А между тем мы все едем, и едем очень долго; к счастью еще стояло тепло, а то пришлось бы плохо. Оказалось, что дорога была вовсе не одна, хотя мы и ехали прямо: часто встречались просеки, направо и налево, по которым столько же было удобно ехать, как и по той, которую мы избрали для своего пути. Начали попадаться срубленные деревья. Ямщик сходил, осматривал их и возвращался с уверенностью, что едем все так, к зимницам, если даже и сбились с кратчайшей дороги.
   -- Почему же ты это знаешь?
   -- А бревна комлями туда лежат.
   И я узнал, что срубленное бревно кладется комлем, то есть толстым своим концом в ту сторону, куда его следует вывозить; вывозят же бревна на речку, где вяжут в плоты и где поблизости должны быть зимницы. Наконец запахло дымом, приехали мы к речке, увидели целые вороха бревен, но зимниц не видали: дорога от речки шла и направо и налево. Ямщик и человек, сидевший на козлах, сошли, начали бродить около того места, где мы остановились, ища зимниц и оглашая воздух дикими криками, которыми надеялись пробудить от сна и вызвать лесных обитателей. Но напрасно они бродили, напрасно охрипли кричавши: зимниц не нашли, и отчаянные их вопли: "Эй вы! мужики!.. ау!.. есть ли кто?.." умирали в сыром, туманном воздухе без отзыва, даже без эха.
   Хотя было тепло и мы не озябли, но продрогли порядком, потому что воздух был проницательно - сыр и нас завалило снегом, падавшим с древесных ветвей во время восьми- или семичасового странствования среди лесной чащи.
   Положение наше становилось довольно щекотливо: с полчаса стояли мы на одном месте, не зная, в какую сторону двинуться. Запах дыма наносило со всех сторон, и он не мог быть нашим путеводителем.
   -- Что же делать-то? -- невольно спросил я ямщика, стоявшего в раздумье.
   Он, ни слова не отвечая, с решительным движением сел на козлы и направил лошадей налево.
   -- Разве сюда? Отчего же не направо?
   -- Сюда надо! -- убедительно отвечал ямщик, и с этой минуты я был почти уверен, что действительно сюда надо.
   Мне припоминалась тогда такая же сцена, но совершенно при другой обстановке, и я подивился, как русский человек, куда его ни поставь, везде одинаков и везде верен своему характеру.
   Не дальше как нынешним летом, странствуя по Саратовской губернии, я пробирался с берегов Волги Царицынского уезда на Иловлу. Точка, к которой я направлялся, было село Саламатино. Мне оставалось до него две станции. Ехал я проселками на обывательских, или повинных, как их называют в иных местах. Как теперь вижу, когда я спросил в деревне, где следовало переменить лошадей, десятского, передо мной предстала баба с сердитым выражением лица и со словами: "Я десятский! что надо?", и когда я объявил ей свое требование, она тотчас же подняла первую валявшуюся на земле палку и, вооружась ею, как знаком своего достоинства, тою же палкой указала мне хату, на хозяине которой лежала очередь справлять гоньбу (*), и затем без вести пропала. Я вошел в указанную хату и, к своему огорчению, узнал, что хозяин уехал за сеном. Правда, он скоро явился с огромнейшим возом, но очень неблагосклонно принял гостя, и, вероятно, мне долго привелось бы ожидать лошадей, если б я не догадался предупредить его, что плачу прогоны, а если он поторопится, то дам и на водку. Тогда тот же хозяин стал совсем другой человек: воз, который надо было куда-то к месту свалить, мигом полетел на землю тут же, где стоял; лошадь, которую надо было покормить, оказалась сытою; другая, за которою надо было бежать чуть ли не за две версты, вдруг как из земли выросла; ямщик превесело улыбался мне, выезжая за околицу.
   -- А что, барин, -- спрашивает он меня, -- коли мне теперь тебя везти до Таловки да там сдать, так до Соломатина тебе будет верст пятьдесят, а коли бы я тебя прямо провез степью, так всего бы было верст тридцать.
   -- Так что же? вези, братец, прямо: тем лучше.
   -- А ты за все бы отдал?
   -- Разумеется, отдам с удовольствием.
   -- Сколько же придется?
Я ему рассчитал.
   -- Ничего бы, можно, да только дороги-то не знаю: не бывал я.
   -- Ну так, братец, нечего и делать, коли дороги не знаешь и не бывал никогда по этой дороге.
   -- Да оно степью какая дорога, и следа-то нет, не то что: известно, прямо доезжай... А нечто разве ехать?
   -- Да если надеешься доехать, так отчего же? -- с богом!
   -- Да это как не доехать: не куда денемся. -- И остановился он в раздумье и вдруг ни с того ни с сего хлестнул лошадей и ударился в степь.
   И точно так же, как теперь, ехали мы, долго ехали, но без всякой дороги, без всякой приметы, а так, прямо, куда глаз глядит, и так же, как теперь, застигла нас ночь. Но тогда я не беспокоился и не думал о том -- приедем мы к месту или заблудимся и должны будем ночевать в степи. Меня утомили пустые, голые, серые, покрытые полынью и выжженные солнцем степные прибрежья Волги Царицынского уезда, и я рад был провести ночь в той зеленой степи, которою ехал. После знойной, пыльной атмосферы, которою дышал целый месяц, я с жадностью глотал свежий, несколько студеный, сыроватый и напоенный благоуханными испарениями травы воздух, лежавший над зеленым морем, которое колыхалось вокруг меня. Мне было так хорошо, легко и отрадно смотреть в голубое звездное небо и во всю безграничную, расстилавшуюся вокруг меня гладь и вслушиваться в гармоническую тишину, но не безмолвие спящей степной природы -- ту тишину, которой, казалось, не нарушали, но с которою сливались и топот лошадей и легкий скрип колес, катившихся, как по ковру, по мягкой траве.
   Весело мне было бодрствовать мыслью и сердцем в ту минуту, когда красоты божьего здания закрываются сном вред миллионами глаз...
   Не знаю, что думал мой возница, а ехал все прямо, кажется и звездами не поверяя своего пути. Но вот мы, наконец, уперлись в большую торную дорогу, и как раз на распутье: одна ветвь дороги шла вправо, другая влево. Ямщик мой не знал этой дороги и приостановился в раздумье.
   -- Ну, куда же ехать? -- невольно спросил я.
   -- Знамо, направо! -- отвечал ямщик и поехал направо.
   -- Да ведь ты не бывал здесь? Ну, а если дорога-то нам налево, куда же мы приедем?
   -- Куда больше приехать? приедем в Саламатино! -- возразил он с полной уверенностью. И действительно, мы приехали в Саламатино.
   Так и теперь: я не напрасно поверил словам лесного ямщика; запах дыма стал обдавать нас все сильнее, потом сквозь мрак ночи замерцал огонек -- то был огонек в зимницах.
   -- Приехали! -- торжественно сказал ямщик, останавливая лошадей.
   Начали окликать находившихся в зимнице, но утомившийся на работе народ спит крепко, и мы насилу могли вызвать хозяина. Оказалось, впрочем, что до той зимницы, в которой мы предполагали ночевать, было с добрую версту, но это не беда: нам указали дорогу, и мы скоро добрались до ночлега.
   В темноте ночи я не мог рассмотреть наружного вида зимницы, заметил только, что мы остановились перед небольшим и невысоким зданием. Через окошко, или, попросту сказать, дыру в аршин величиною, которая служила окном и входом, светился яркий огонь с теплины, разложенной внутри зимницы, и густыми клубами вылетал дым. Приветливо манил к себе этот ярко пылавший внутри землянки огонек и обещал отраду нашим прозябшим членам.
   Я спешил пробраться к нему, но с непривычки это было не совсем легко: долго приноравливался я, как бы пролезть через дыру, служившую входом, пока не догадался, что сначала надобно просунуть одну ногу, а за ней другую, и потом, по возможности согнувшись, вдвинуться внутрь всем телом.
   Поступивши таким образом, я очутился внутри зимницы, но в ту же минуту должен был присесть, потому что под потолком стоял дым, захватывал дыхание и невыносимо ел глаза.
   Почти ползком стал я пробираться по земляному полу тесной зимницы, отыскивая какое-нибудь помещение; отыскал у стены маленький древесный отрубок и сел на нем около очага. Приятная теплота огня и сухость воздуха мгновенно согрели меня, дым струился над головою, не касаясь ее; я протер глаза, из которых текли слезы, и свободно уже мог наблюдать предстоящую картину.
   В земле вырывается яма около аршина глубиною и сажени две квадратных в окружности. В нее запускается соответствующий мерою бревенчатый сруб вышиною в рост человека. Пола не настилается, потолок же выводится из бревен несколько сводом. В одной стене, вплоть над землей, прорубается окно, или, вернее, дверь, как уже рассказывал, около аршина величиною.
   Лазейка эта имеет створчатые дверцы размером в вышину на четверть меньше против самого отверстия, для того чтобы, когда они затворены, оставался свободный выход для дыма поверх дверец и в то же время загражден был приток холодного воздуха снаружи, чрез что зимница очень скоро нагревается даже от малого количества дров. -- К стене, противоположной входу, через всю зимницу делаются нары около сажени шириною. На аршин от них, ближе к двери, устраивается очаг следующим образом: делается небольшой сруб в аршин вышиною и аршина полтора шириною и наполняется до краев землею.
   Этот очаг заменяет печь, на нем всю ночь непрерывно горит огонь, нагревая своею теплотою и дымом убогую хату, на нем же варится пища. Вот общий внутренний вид и устройство зимницы.
   На другой день утром я рассмотрел, что по бокам зимницы приделываются хлевы для лошадей, довольно просторные и, кажется, даже более удобные, нежели то помещение, которое устроил человек для себя. Все это убогое здание покрыто одной кровлей, которая выступает вперед его навесом; под ним хранится сено для корма лошадей.
   В зимнице, которую мы избрали своим ночлегом и которая принадлежала мужу доброй хозяйки, угощавшей нас медом, я увидел человек шесть лежавших на нарах. Нары были покрыты грязными рогожами, овчинные полушубки служили изголовьем, дырявые серые зипуны -- одеялом, грязные лапти и онучи висели над головами на закоптелых жердях и валялись между лежавшими. Потолок, стены, два котелка, в которых варится пища, были покрыты копотью на палец. Лица хозяев были черны от грязи и дыма. Когда я через четверть часа пребывания в зимнице дотронулся до лица платком, то увидел, что и на мне уже лежал слой копоти. И в этом дыму, в этой тесноте, грязи и копоти может жить русский человек большую половину жизни!...
   Старший хозяин зимницы был высокий, тощий, костлявый старик лет восьмидесяти. Он лежал с краю и не изменил своего положения при нашем приходе, даже не привстал. Сын его, такой же высокий, но широкоплечий, здоровый мужик лет под пятьдесят, с добрым лицом и длинной рыжей бородой, поднялся с места и встретил нас как хозяин. Остальные лежавшие на нарах были работники хозяина. Они молча посматривали на нас; но мы знали, чем развязывается язык русского человека, и приказали принести из саней большую бутыль, взятую нарочно с этой целью. Впрочем, к крайнему моему удивлению и удовольствию, ни старик хозяин, ни его сын, ни двое работников не хотели даже попробовать вина, несмотря на все наши убеждения. Спутник мой, знавший всех здешних крестьян, послал звать их из соседних зимниц, но пьющими оказались только трое или четверо; между ними особенно отличался бывший ратник, сначала очень забавлявший, а потом надоевший мне своими рассказами о том, как они стояли с дружиною в Хохлах.
   В здешних местах мало пьют водки, и в праздничные гулянья ограничиваются больше брагой и хмельным медом.
   Мало-помалу завязалась оживленная беседа. Не отвергнувшие нашего угощения уже затевали песню, но и прочие, видя нашу простоту и радушие, бросили осторожность и повели откровенный разговор; один только наш старик хозяин оставался молчалив и, как видно, недоволен совершавшеюся перед его глазами пирушкой.
   -- Вот пить да гулять, так, пожалуй, на всю ночь рады, а работать так нас нет! -- брюзжал старик.
   -- Небось, мы на все поспеем, -- возражал ратник. -- Во как, бывало, у нас ротный...
   -- Ладно, ротный. Знай про себя: слыхали!
   -- Что, видно, брат, дедушка-то не любит вам давать воли: не дает лениться-то! -- сказал я.
   -- Да ему что, сполагоря: от него только и есть, что ну, да проворней!.. До света подымет, соснуть не даст, а сам-от не больно за топором-то кланяется, только понукает людей да покрикивает! -- отозвался один из работников,
   -- Ладно! поживи с мое да поломайся с мое, а тут и говори,-- сердито возразил старик.
   -- Да мне-то что? Все едино! я не на него работаю, на себя, -- продолжал ратник. -- Пущай ты, -- обратился он к одному парню, -- ты коренной работник, на жалованье, а я что вывез, за то и денежки получил.
   В это время человек подавал мне трубку,
   -- Да ты уголек подай ему, -- обратился к нему ратник. -- Как мы, бывало, в походе или Хохлах, у нас эти трубки... сколько! Всё угольком раскуривали.
   -- Ну, ребята, давай запоем нашу ратницку... Я начну... слушай.
   -- Ну, зазевал! -- сердито промолвил старик, неприязненно посматривая на расходившегося ополченца. -- Деньги забирать али орать, так мастер, а к работе -- нет.
   Я попросил сына старика растолковать мне, на каких условиях работает на него ратник и прочие его работники.
   -- У нас, видишь ты, какой порядок заведен: вот я теперь знакомство веду с лыковски