Потапенко Игнатий Николаевич
Овца

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   
   Игнатий Потапенко. Повести и рассказы из духовного быта
   

Овца

Рождественский очерк

   Ученик богословского класса Лука Колупненко остался в семинарском корпусе совершенно одинок. У всякого нашлись какие-нибудь родственники, хоть самые дальние, а у него не нашлось никого.
   И вот уж два дня, как он не знает, что с собою делать.
   На нем был длинный черный сюртук и большие, сильно стучащие казенные сапоги. Вообще на нем все было казенное, и на казенный счет он третьего дня сходил в баню. И сам он чувствовал себя как бы казенным человеком.
   И не было в жизни Луки Колупненка такого момента, когда бы он не чувствовал себя казенным человеком. Воспоминания его о временах минувших были самые смутные. Кажется, когда-то у него были родители, где-то в глухой деревне; кажется, было у него детство. Но ничего этого наверно он не знал.
   Маленьким мальчиком привезли его в бурсу и сейчас же стали бить, за что -- неизвестно. Било начальство, били ученики старших классов -- огромные бородачи, говорившие басом, били товарищи -- такие же маленькие, как и он. И должно быть, от этого самого он сделался таким смирным-смирным, что его прозвали "овцой" и очень редко называли по фамилии.
   Но затем вдруг перестали бить, может быть, потому, что он тоже вдруг и как-то для всех неожиданно вырос и сделался большим балбесом и у него стала расти борода; а может быть, потому, что вообще все в бурсе сверху донизу изменилось, и даже самой бурсы не стало, а на ее месте учредился семинарский корпус.
   Но все равно как в бурсе, так и в корпусе он остался казенным человеком, ни разу за всю жизнь никуда не уезжал на праздники и продолжал оставаться смирным и носить прозвище "овцы". Учился он плохо, и его несколько раз оставляли в том же классе, но, во внимание к тому, что у него не было никого, а еще главным образом потому, что он был смирен как овца, его не лишали казенного кошта, и таким образом он дошел до последнего богословского класса в качестве казенного человека.
   Наконец Колупненку надоело ходить, и он сел. Но сел не просто, а как-то свирепо, как никогда еще в жизни не случалось.
   Но вдруг он решительно поднялся, ударил кулаком по парте и сказал самому себе: "Нет, я больше не желаю! Не желаю я быть овцой, не хочу слушаться отца инспектора и ходить на задних лапках перед отцом ректором. Не хочу я быть смирным! Я сделаю что-нибудь такое... Я не знаю что сделаю! Мне это надоело. Мне э-т-о н-а-д-о-е-л-о!".
   И, решив таким образом, Колупненко встал и опять начал ходить по классу.
   В это самое время на маленькой колокольне семинарской церкви раздался звон.
   "Ага, -- сказал Колупненко, -- это к вечерне звонят... Ну, пусть звонят, если им угодно. А я в церковь не пойду... Помилуй Бог! Я четырнадцать лет каждую субботу и каждый канун праздника исправно хожу к вечерне... Так можно же, я думаю, мне один раз не пойти... Да просто я не хочу -- и только... Ну, вот не хочу, да и не хочу!"
   И он подошел к окну, сел на высокий подоконник, скрестил на груди руки и смотрел на стеклянную дверь. Мимо двери прошли оставшиеся ученики первого, потом второго, третьего, а потом и четвертого класса. Вышли двое из дверей напротив, где помещался первый богословский класс, и тоже направились в церковь, а Колупненко все сидел и сидел, скрестив на груди руки.
   Наконец, показалась смешная фигура помощника инспектора -- небольшого господина с брюшком и с остроконечной головой, которого называли "редькой". Появился Редька и заглянул в старший богословский класс.
   У Колупненка почему-то руки опустились, и сам он как-то сполз с подоконника. Но это произошло не по его вине, а как-то само собой.
   Редька нажал ручку двери, и острый конец его головы просунулся в класс.
   -- А вы, Колупненко, разве не хотите идти в церковь? -- спросил помощник инспектора.
   "А разумеется, не хочу! Ну, вот не хочу, да и только... Ну, что ты со мной поделаешь, Редька?.. Я посмотрю, что ты со мной сделаешь..."
   Это Колупненко не сказал, а только подумал, а вслед за тем ответил помощнику инспектора:
   -- Я, Ардальон Орестович, сейчас иду. Я cию минуту...
   -- А, ну хорошо... Так идите же, Колупненко, а то ведь уже началось...
   "Ну вот... Скажите пожалуйста!.. Началось! Что ж такое, что началось? А если я, например, не желаю... Ну, вот не желаю, да и только..." -- подумал Колупненко и при этом подошел к другому окну, на котором лежал его картуз, черный, в виде блина, с черным плисовым околышком, тоже казенный, и, взяв его, тихими покорными шагами направился к двери.
   Колупненко вошел в церковь, поклонился, как полагается, и ощутил в своей голове следующие мысли: "Ну, хорошо. В церковь я, положим, пришел. Ладно. Не стоило ссориться с Редькой. Редька -- человек хороший; для чего с ним ссориться? Но если он думает, что я пойду на клирос и буду петь в хоре, так это напрасно. С какой стати? Потому что у меня бас, так я непременно должен горло драть?.. Не желаю... Почему я должен всю жизнь горло драть? Когда был маленьким, пел дискантом, а потом вырос и стал петь басом. С какой стати? Вот не желаю и не пойду. Пусть-ка он меня заставит. Не раздерет же он мне рта, когда я не захочу..."
   И, думая таким решительным образом, Колупненко прошел через всю церковь, поднялся на одну ступеньку, отвесил низкий поклон перед Архангелом Гавриилом, потом повернул направо, где несколько семинаристов пели вечерню, и, поймав на лету начатое уже песнопениe, подхватил на полуслове довольно густым, хотя и не выходящим из пределов благолепия басом: "...и Святому Ду-ху...".
   А потом пошли другие песнопения, все очень хорошо ему знакомые, и он пел их вместе с другими, всякий раз слушая предварительно тон, который задавал регент, -- семинарист, на два класса младше его, стоявший первым слева и ежеминутно кусавший зубами свой камертон и подносивший его к правому уху.
   Колупненко смотрел на него и думал: "И чего это ты свой камертон к уху подносишь? Скажите пожалуйста -- тон задает. Очень мне нужно слушать твой тон... Все равно, сколько ни задавай, а я не буду петь в тон... Надоело мне это. Надоело мне петь в тон! Четырнадцать лет пою в тон. Ведь надоест же когда-нибудь! Вот возьму и резану поперек... Вот тогда и злись и кусай губы...".
   А в это время регент кусал не губы, а камертон, а потом тихонько напевал: "м-гу-гу-гу-гу-гу...".
   И Колупненко преисправно уловлял из этих "гу" именно то, которое годилось для баса, и стройно вступал в общий аккорд.
   Таким образом пропел он всю вечерню. Когда вышли из церкви и весь посторонний народ удалился из пределов семинарских, в глубине коридора раздался очень звучный звонок. В это время уже стемнело и наступил вечер.
   "Ага, -- мысленно сказал Колупненко. -- Это зовут на вечерю. Тоже ведь с затеями: кутья и взвар будут! как же! Мне говорил эконом, что это приготовлено! Кутья, должно быть, на патоке, а взвар из каких-нибудь прогнивших, недоеденных червями груш и слив. И чтобы я стал есть эту гадость! Да ни за что. Гм... тоже! Эконом! Рыжая собака! На каждом бурсаке полсотни целковых наживает. Знаю я. В банке у него тысячи лежат... знаю, да молчу. Молчу потому, что я смирный, потому что я овца. И с отцом инспектором пополам делится. И это тоже знаю... Все знаю хорошо. Все. Недаром я четырнадцать лет терплю бурсацкую жизнь. Все узнал досконально. Ел, ел, четырнадцать лет всякую дрянь ел. Господи, чего только не пришлось есть, чем только не кормили меня! И гнилым мясом, и червивыми сухарями, и протухлой крупой, а я все ел, все ел, и удивляться надо, как вынес, как жив остался... Ну а теперь вот на меня нашло... И я не желаю... Вот не желаю... Просто пойду на улицу да в первый попавшийся дом зайду и скажу: вот я бедный, несчастный бурсак, который четырнадцать лет подряд без передышки ел от руки рыжего эконома тухлую крупу... А нынче вот праздник, так ради праздника посадите меня за свой стол... Нет, погоди... Я прежде вот что сделаю. Вон там, в конце коридора, как раз они и стоят -- отец инспектор и рыжий эконом. Вот я подойду к ним и скажу: ах вы, сякие и такие! вы думаете, что я стану есть вашу тухлую крупу? Как бы не так... Ел я ее четырнадцать лет... И ничего не говорил, а нынче на меня нашло... Э, вы думаете, что Колупненко овца? Ну, да как же. Вот вы сейчас узнаете, какая я овца. Не овца я, а..."
   -- Эй, Колупненко, ты что там замешкался? Иди в столовую. Не ждать же тебя...
   Это кричал ему отец инспектор с другого конца коридора.
   -- Я сейчас, отец инспектор!.. я сию минуту! -- ответил Колупненко и, скромно опустив голову, пошел в столовую.
   А в столовой, где в проходе между двумя столами ходил Редька, он с величайшим усердием истреблял и скверную кутью, и подозрительный взвар, и еще какие-то пироги с горохом. А Редька, как на зло, еще взял и подошел к нему и спросил:
   -- А что, Колупненко, вам, кажется, не нравятся пироги?
   -- Пироги? -- голосом, полным смущения, ответил Колупненко. -- Нет... что ж, пироги хорошие... Отличные пироги, Ардальон Орестович!
   "Не стоит с ним ссориться, не стоит! -- думал в это время Колупненко. -- Вот уж после ужина удеру с ними штуку, какой они от меня и не ждали... А, ну так что ж, что не ждали? Все равно удеру штуку, и еще какую штуку! Я возьму да и уйду со двора... Ну да, эка важность, что отец инспектор велел ворота и калитку запереть!.. Эка важность, скажите пожалуйста!.. Точно я не могу и через стенку перелезть! Там в саду есть каменная ограда, а в одном месте даже желобки бурсаками проделаны, чтобы удобнее было перелезать... И многие перелезали и уходили ночью, куда им хотелось... Положим, я, Колупненко, ни разу этого не делал, потому что я был овца и еще потому, что если бы перелез, то мне некуда было бы идти... Родни у меня нет, знакомых ни души, а денег никогда ни одной копейки не было... Ну а все-таки я перелезу... Сегодня уже непременно перелезу и пойду... Куда я пойду? Ну, да уж пойду. Эка важность, что мне некуда идти, что у меня нет ни родных, ни знакомых и что денег тоже нет... Эка важность, что денег нет!.. А я вот без денег приду в трактир -- ну да, в трактир, что ж такое? Многие бурсаки ходят в трактир и говорят, что там весело, -- ну, приду в трактир и скажу: дайте мне стакан вина, а только у меня денег нет, но у меня деньги будут потом, когда я кончу семинарию и женюсь, и буду попом. Я отдам вам, да. И мне дадут вина, и я напьюсь. Ага! А что? А что, Редька? А что, отец инспектор? а что, даже сам отец ректор, отец архимандрит? Не ожидали? Все говорят: овца Колупненко! Покажу я вам, какая я овца. А ведь я женюсь когда-нибудь... правда! Ведь правда, в самом деле женюсь. Уж этого мне не может запретить ни Редька, ни отец инспектор, ни даже сам отец ректор".
   Но эти размышления были прерваны благодарственной молитвой, которую читал один из младших воспитанников. Колупненко, поспешно прожевывая еще пирог с горохом, которым был наполнен его рот, встал и начал креститься по направлению к углу, где была прибита икона.
   Все вышли из столовой. Из другой двери появился отец инспектор и, поравнявшись с Колупненко, сказал очень любезно:
   -- Что это у тебя, Колупненко, такой недовольный вид, как будто ты собираешься поджечь семинарию?
   "Ага! Вот так штука! -- подумал Колупненко. -- Хорошая мысль -- поджечь семинарию! Вот бы в самом деле! Ай-ай-ай -- и Редька сгорел бы! Вот так штука!"
   -- Нет, отец инспектор, это вам показалось! -- кротким голосом ответил Колупненко. -- Это, должно быть, оттого, что я очень наелся.
   -- А, наелся. Это хорошо! Пирогов с горохом? Хе-хе! Ну, только смотри, Колупненко, чтобы тебе что-нибудь страшное не приснилось! От пирогов с горохом это бывает! Ну, иди же теперь на молитву, да и спать ложись. Завтра рано к заутрене, а там разговляться. Отец эконом отличных колбас закупил; прекрасные колбасы, я их видел. А ты любишь колбасу, Колупненко?
   -- Люблю, отец инспектор! Очень люблю! -- ответил Колупненко и при этом радостно улыбнулся.
   Он в самом деле до страсти любил колбасу.
   -- Ну, вот и отлично. Так завтра будешь есть колбасу. А теперь иди спать!
   "Не пойду я спать... Не хочу я спать. Что, в самом деле? Четырнадцать лет каждый вечер гонят тебя спать. Это, наконец, может надоесть... Нет, я знаю, куда пойду... Гм... Поджечь семинарию! А оно бы хорошо! Ей-ей, хорошо! Отлично бы!"
   Так думал Колупненко, направляясь в общую залу, где происходила уже вечерняя молитва. Отслушав молитву, на которой был Редька, он вместе с другими, под предводительством Редьки, поднялся во второй этаж, где была спальня, разделся и улегся.
   Редька ушел. Огни загасили. Стало совсем темно. Вот тут-то и произошло нечто такое, чего не ожидали не только Редька, отец инспектор и отец ректор, архимандрит, но и никто на свете.
   Колупненко тихонько поднялся и осторожно, чтобы не слышала ни одна душа, напялил на себя казенные штаны, казенный сюртук, казенный картуз и казенные сапоги и при этом почему-то удивительно явственно чувствовал, что это не столько штаны, сюртук, картуз и сапоги, сколько именно казенные, что все это казенное; а затем на цыпочках вышел и спустился по лестнице вниз.
   Вот он идет по коридору, а в коридоре ярко горят лампы, и навстречу ему бредет Редька.
   -- Как, -- говорит Редька, -- это Колупненко? Это овца? Почему же ты не в церкви? В церкви совершается всенощное бдение, а ты здесь, а?
   -- Эге, -- ответил он, -- я, конечно, действительно Колупненко, это вы правду сказали, госпожа Редька, только уж я не овца. Нет, я далеко не овца. И вот вы скоро это узнаете...
   И, сказав это, он идет дальше и встречает эконома, но только по странной случайности он не дьякон, как это было в действительности, а архимандрит: на нем высокая монашеская шапка и длинный клобук, из-под которого торчит золотисто-рыжая борода.
   -- А! -- сказал ему Колупненко. -- Это ты, эконом! Ты думаешь, я испугался твоей рыжей бороды? Как бы не так! Ты воображаешь, что я буду есть твои пироги с тухлым горохом? Как бы не так! Ты думаешь, что я до сих пор овца? Как бы не так! Вот я вам всем покажу, какая я овца. Я вам покажу! Я вам покажу!.. Четырнадцать лет не показывал, а теперь покажу. Вы думаете, что я смирный, так уж ничего никогда и не покажу? А вот увидите, вот увидите!.. -- и Колупненко пошел дальше.
   Но тут уже произошло нечто необъяснимое. Как это все случилось, этого даже профессор философии и психологии, который всегда говорил, что только для дурака существуют необъяснимые вещи, а человек с умом и с философским взглядом всегда и все может объяснить, -- так даже и он не объяснил бы.
   Прежде всего он отправился в сад и по тем самым желобкам, которые проделали семинаристы, перелез через стену и очутился на улице. Ну, в трактир он зашел так себе, мимоходом, и тоже мимоходом выпил целое ведро водки, да, целое ведро.
   Он первый раз в жизни пробовал этот напиток и нашел, что он ничем не отличается от воды, и ему даже странным показалось, что он так много дурного слышал про водку; ничего в ней дурного нет.
   А выпив ведро водки, он пошел и женился...
   Да, вот в том-то и штука, что женился; взял пошел и женился. И никогда в жизни он не мог бы объяснить и рассказать, как это произошло; но только это не подлежит сомнению: он женился и теперь он женат. Так что ж из этого? Экая важность, что он -- семинарист и что семинаристам жениться не позволяют! Экая важность, скажите пожалуйста! Довольно того, что он четырнадцать лет не женился, а тут вот взял и женился...
   Кого ему еще бояться? Может быть, отца инспектора или отца архимандрита? Или, чего доброго, -- ха-ха-ха -- Редьки? Ну, вот скажите пожалуйста... Да он не только их не боится, но даже знать не хочет.
   И чтобы разом, навсегда покончить с этим делом, он взял зажег спичку и поднес ее к самому фундаменту семинарского здания. Здание в одно мгновение вспыхнуло и горит, горит, горит...
   Пламя подымается все выше и выше, и по всему городу идет звон... звонят на всех колокольнях, звонят на полицейских каланчах, пожарные мчатся со всех концов, и колокольчики, подвязанные к дышлам, тоже звонят, звонят, звонят...
   -- Дзинь-дзилинь-дзилинь...
   -- Да вставай же, Колупненко! Экий ты какой! И во сне все время разговаривает. Вот говорил я тебе вчера, что от пирогов с горохом бывают страшные сны. Ну, вставай же... С праздником тебя поздравляю, с Рождеством Христовым.
   Колупненко схватился, вскочил на ноги, тряхнул головой и с усилием открыл глаза. Внизу служитель усиленно звонил, призывая семинаристов к заутрене.
   Подавленный, смущенный, с сильно бьющимся сердцем, он старался разглядеть, кто перед ним стоит и поздравляет его, и, наконец, промолвил дрожащим голосом:
   -- Я... я сейчас... Я cию минуту, отец инспектор...
   В это время из-за спины отца инспектора выглянула остроконечная голова Редьки, и Колупненко тогда окончательно понял, что это был сон, что во всем виноваты пироги с горохом, что, слава Тебе, Господи, Редька не сгорел, а он, Колупненко, остался овцой... И это уже -- на вечные времена.
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru