Потапенко Игнатий Николаевич
Игра слов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   
   Игнатий Потапенко. Повести и рассказы из духовного быта
   

Игра слов

Очерк

   Дьяка Арсентия звали в два места. Батюшка еще утром, после обедни, сказал ему:
   -- Приходи к нам вечером, Арсентий! Ты человек неженатый, тебе негде... И матушка будет рада!
   На это Арсентий, конечно, поклонился, не сообразив всех обстоятельств дела, и обещал непременно быть.
   Но когда уже вышли от обедни и весь народ расползся по селу, и Арсентий направился из церковной ограды в церковный же дом, на пути ему встретилась здоровая краснощекая дивчина в цветном шерстяном платке на голове, в городской ватной кофте и в высоких сапожках. Эта встреча произвела на него такое впечатление, что у него щеки зарделись и глаза заблистали. Он приподнял свою черную поярковую шляпу, которая так шла к нему, что он даже в морозы не решался заменять ее шапкой, и сказал, весь почему-то сияя:
   -- Доброго здоровья, Горпина Игнатьевна!
   -- А вы приходите к нам вечерять! -- вместо приветствия ответила ему Горпина. -- И батька просил, и мамка наказывала!
   В первую минуту он не сообразил, что из этого может получиться, но вдруг вспомнил, что он дал слово батюшке. Он хотел было возразить, обернулся, но Горпины уже не было: юркая как кошка, она уже исчезла.
   Арсентий взялся за голову и почувствовал в ней боль, что с этой головой случалось всегда, когда в ней заводились "трудные" мысли.
   Дьяк Арсентий... Не следует, однако, представлять его непременно в узеньком кафтане, с жиденькой бородкой, с тонко заплетенной косичкой на затылке. Ничего подобного не было. Это был дьяк новой формации, не носивший ни кафтана, ни косички, ни даже бородки, а одевавшийся совершенно по последней моде, разумеется, той моде, какая была в Збрыдловке и даже в уездном городе. Он брил то место, на котором у него не хотела расти борода, а росло Бог знает что, любил носить пестрые галстуки и отлично умел завязывать их морским узлом и вообще одевался настолько франтовато, что отец Зиновий, очень строгий в своих приговорах, называл его "вавилонской блудницей", намекая этим на пристрастие Арсентия к деревенским дивчинам. Но Арсентий был молод, ему было всего каких-нибудь 25 лет, и конечно, такое пристрастие ему можно простить.
   Но среди дивчин, к которым у него было пристрастие, все же он выделял Горпину, и не потому, чтобы она была пригожей других, -- Боже сохрани, в его глазах все дивчины были хороши, -- а единственно потому, что у ее батьки, Игната Шины, было две мельницы -- одна на горе, а другая на ровном месте, -- и соответственно этому всякого добра много. Арсентию надо же было когда-нибудь жениться, как и всякому другому человеку, -- мало ли что может случиться. Ну, вдруг захотят его дьяконом сделать, а две мельницы, да даже и одна мельница, -- вещи не вредные. Что же касается Игната Шины, что же еще может быть более лестного для солидного хозяина, как выдать дочку за дьячка и таким образом породниться с лицом духовного звания. А уж о Горпине и говорить нечего. Она спала и видела себя дьячихой...
   Ну, так вот какое положение. Когда Арсентий вошел в сени церковного дома, то окончательно понял, что сделал непоправимую ошибку.
   -- Ах ты, доля моя горькая! -- воскликнул он вслух. -- Ну и голова же у меня! Недаром еще в семинарии говорили, что это не голова, а бочонок с квасом!
   Эти слова он произнес, не замечая, что за столом у него сидит и смотрит на него с бесконечной иронией, прищурив левый глаз, гость.
   -- А ты на это дело наплюй, Аря! Да возьмись за ум! -- промолвил гость, почему-то звонко щелкнув пальцами.
   -- Викеша! Ты откуда? -- радостно воскликнул Арсентий, увидев своего неизменного друга и почуяв в его голосе что-то ободряющее. Это был Викентий Продумченко, человек с очень длинным носом, длинными ногами и со столь же длинным титулом "исправляющего должность учителя приходской школы". Лицо у него было рябое и безволосое, хотя он и не брился. Дружба его с Арсентием завязалась еще в семинарии, где они оба вместе и общими усилиями ленились. Разница между ними была та, что в то время как у Арсентия в трудные минуты жизни ум неизвестно куда прятался, Викентий в таких случаях проявлял необычайную находчивость, а также и в том, что Викентий не признавал франтовства, одевался грязно, а Арсентия называл за его приличный вид "кавалером", и в том, наконец, что Арсентию свойственна была любовь к жизни и ко всем ее радостям, а Викентий говорил, что все это медного гроша не стоит и что если бы ему объявили, что завтра его повесят, он только попросил бы позволения выпить последнюю рюмку водки. Поэтому любимым его словом было слово "наплевать", которое он произносил с таким выражением, что всякому присутствовавшему при этом тотчас хотелось плюнуть.
   -- Да уж там откуда ни было... -- ответил Викентий на вопрос Арсентия. -- А ты чего нос повесил? Наплюй, говорю, и возьмись за ум!
   -- Гм... -- скептически заметил Арсентий, -- возьмись! Было бы за что взяться! А как ты за него возьмешься, когда его нет? Откуда я его возьму?
   -- Откуда? А вот откуда!
   И при этих словах Викентий вытащил из кармана гигантскую бутылку зеленого стекла, а из другого -- бумажный сверток, и все это водрузил на стол.
   -- Вот он -- источник вдохновения, ручей оживительной влаги! Понял? А прочее -- одна игра слов!
   Разумеется, Арсентий понял, что это была водка, а в бумаге -- соленый огурец, как потому, что был еще пост, так и потому, что нет на свете лучше закуски после водки, как соленый огурец. Но и он, во всякое другое время способный отнестись к этому только одобрительно, теперь взглянул на это неблагосклонно.
   -- Э, куда теперь! Я и так ума не приложу! Ты лучше посоветуй!
   -- И посоветую! -- ответил Викентий и, не обращая внимания на его неодобрение, разыскал две рюмки, вытер их бумагой и приготовился к пиршеству. -- Садись и рассказывай!
   Арсентий сел и начал рассказывать про свои затруднения. Викентий же в это время налил водку в рюмки и так выразительно чокнулся своей рюмкой с его рюмкой, что Арсентий, без всякой душевной борьбы, взял ее и выпил, а затем рука его естественным путем сама потянулась к огурцу. А тем временем рюмка была вновь полна, и таким образом дьяк незаметно для самого себя осушил их пять. Рассказ его, начатый тихим, подавленным голосом, уже сопровождался, по-видимому, ненужными ударениями кулаком по столу и такими странными восклицаниями:
   -- Батюшка что? Разве я его боюсь? Даже нисколько! Ежели бы в другое время, я бы и не посмотрел... Наплевать бы -- и делу конец! А то ведь -- кутья, понимаешь? Все одно как бы служба... Невозможно! Понимаешь ты?
   Викентий только подмигивал ему и наливал вновь. Тогда Арсентий переходил к другому затруднению и высказывал тоже свободные взгляды.
   -- Опять же Шина... Что такое Шина? Мужик, и больше ничего. Что у него две мельницы, эка важность! Мельница? Что такое мельница? Ветер, и больше ничего!.. Ветер дует, а крылья вертятся... Вот тебе и мельница...
   И он при этом губами изобразил ветер, который дует, а руками -- крылья мельницы. Но крылья действовали так решительно, что зацепили лежавшие на столе огурцы и кстати -- метрическую книгу, ведение которой лежало на обязанности дьяка Арсентия. И то и другое распласталось по полу.
   -- Ничего, -- сказал Арсентий, -- это не вредно.
   -- Наплевать! -- подтвердил Викентий и налил еще по одной.
   Должно быть, прошло много времени, пока зеленая бутылка совсем опустела, потому что вот уже на дворе сумерки, которые кажутся еще темнее оттого, что идет густой лапчатый снег. Арсентий ни капли уже не беспокоится по поводу своего затруднения. Он решил его так просто, как только мог решить истинный мудрец. Ему почему-то пришло на ум выражение Викентия: "А прочее -- одна игра слов". Он и решил, что батюшка и матушка, и Игнат Шина, и его жена, и кутья с взваром {Взвар -- отвар из сушеных трав, ягод или фруктов, подслащенный изюмом и медом.}, и даже самая Горпина со своим приданым в виде двух мельниц, -- что все это есть не более как игра слов, и что стоит ему только выйти из дому и пойти прямо, и он тотчас найдет все, что ему надо. А что ему надо, этого он и сам не знал.
   И он вышел на улицу. Вот батюшкин дом. Знакомые зеленые ворота. Маленький палисадник, обнесенный высоким плетнем. Он весь в зелени. Цветы цветут, и от них так и веет чудным ароматом ладана, смешанного со смирной. Чудеса! Двадцать четвертое декабря, на дворе стоит мороз, снегу нападало по колено, а у батюшки в палисаднике -- весна... "Ну, это игра слов, это ясно!" -- думает Арсентий. А цветы зреют, зреют, и вот уже на них появляются плоды. "Какие славные просвиры! -- думает Арсентий. -- Как удались! Дьяконше ни за что таких не испечь! У нее все выходят какие-то приземистые, а ведь дерет по семи копеек! Где же справедливость?"
   А у батюшки в доме светятся огни, значит, трапеза готова. Отлично. Он входит во двор, на него накидываются собаки. У батюшки злые собаки, огромные, мохнатые, они бегут к нему, становятся на задние лапы, падают в его объятия и целуются с ним. Но он так привык уже к невероятному, что считает его в порядке вещей.
   -- Однако, пожалуйте! Вас ждут! Только за вами и остановка! -- вдруг раздается нежный тягучий голос матушки. Она стоит в сенях, держа свечку в руке.
   Он входит в горницу. За столом сидит батюшка, по правую его руку -- матушка, а по левую -- мельница, не та, что стоит на горе, а другая, которая на ровном месте. Мельница машет крыльями и улыбается ему и говорит: "Я твоя!".
   -- Хорошо! -- отвечает Арсентий. -- Только как же ты моя, когда я еще не женился на Горпине?
   -- Это ничего! -- говорит мельница. -- Тебе и не надо на ней жениться, а ты женись на мне!
   -- Как? На мельнице?
   -- Ну да! что же тут такого? Разве ты не знаешь? Вышло предписание! Всем дьячкам жениться на мельницах. Ведь я сирота, у меня ни отца ни матери... И за это тебя дьяконом сделают...
   И мельница заплакала. Арсентию стало жалко ее. Как же, в самом деле? Сирота, ни отца ни матери. Кто ее возьмет? И притом выгодно: дьяконом сделают и своя мельница есть.
   -- Хорошо! я женюсь! -- отвечал Apceнтий.
   -- Так по рукам? -- спрашивает Шина, который неизвестно каким образом оказался здесь.
   -- По рукам! -- отвечает Арсентий. -- А мельницы отдашь мне?
   -- Одну теперь, а другую -- когда умру!
   -- Ладно! Ну, Горпина, поцелуемся! Теперь ты почти что дьячиха!
   Он целуется, но вовсе не с Горпиной, а с матушкой, а Горпина вместе с отцом благочинным, который приехал, очевидно, делать ревизию, восседает на облаке и носится над столом.
   -- Однако же надо и кутьи поесть! -- говорит матушка, указывая на яства, стоящие на столе. Тут и кутья, и взвар, и жареный лещ с кашей, и жидкий капустняк {Капустняк -- щи из квашеной капусты.}, и пироги с рисом. И, сказавши эти слова, матушка поднялась и всем своим грузным телом села в блюдо с пшеничной кутьей... Это было с ее стороны так странно и так нехорошо, что даже батюшка на нее покосился и сказал:
   -- Негоже!..
   ...Кадильный дым клубами подымался из всех кадильниц, певчие пели стройно и согласно, протодьякон гудел своим могучим басом. Где-то раздавалась музыка, но не обыкновенная земная музыка, а небесная, райская музыка. Вдали виден был пейзаж: зеленая поляна, по ней ручеек течет, за ручейком -- горка, на горке мельница, на мельнице -- крылья, а на одном крыле сидит Горпина и манит Арсентия пальцем. И слышится таинственный звон колокола...
   Тогда Apceнтий стремительно бежит на средину комнаты, падает на колени и, сложив молитвенно руки, восклицает:
   -- Ваше преосвященство! Я женюсь на Горпине! сделайте меня дьяконом! Самым маленьким, хотя бы самым маленьким дьяконом! Ваше преосвященство!
   И вдруг он получает сильнейший щелчок в нос... Кто это? Перед ним заспанное рябое лицо Викентия.
   -- Аря, Аря! вставай! к заутрене звонят! Сейчас батюшка придет! Народ собирается... Ну и дрызнули же мы с тобой, Аря!.. ой-ой-ой!
   Арсентий осматривается. Он лежит на полу в соседстве с огурцом и метрической книгой. Над ним стоит Викентий со свечой в руке. И в самом деле звонят к заутрене. Он схватывается и начинает приводить себя в порядок.
   -- Фу-ты! -- бормочет он, протирая глаза. -- Так это, значит, была одна игра слов! Ах ты, Господи Боже мой! Кутью, значит, мы проспали! Ну, будет же мне нагоняй от батюшки, да и от Горпины!
   -- Наплюй! -- философски заметил Викентий и, отворив настежь дверь, впустил в комнату струю морозного воздуха, чтобы окончательно привести в чувство Арсентия.
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru