# Октава

Игнатий Николаевич Потапенко

Игнатий Потапенко. Повести и рассказы из духовного быта


## Октава


## Очерк


I


Дело было в субботу. Певчие явились часа в три дня на спевку, были все в сборе, и никто ничего не подозревал. Наблюдательность их не шла настолько далеко, чтоб заметить, какие свирепые глаза были у регента Вертоградова, когда он взял в руки скрипку, засучив предварительно рукава парусинового пиджака, и, сильно нажимая смычком по струнам, начал подтягивать квинту, которая не доносила. При этом регент щурил левый глаз, кривил рот и вообще делал такие невероятные гримасы, как будто хотел рассмешить весь хор. Но он, разумеется, этого не хотел, и у него на душе было совсем другое.

Спевка была, так сказать, генеральная, потому что завтра, во время обедни, предполагалось исполнить в первый раз новое "Отче наш". И певчие исполняли свои партии совершенно правильно, но щепетильному регенту все казалось, что где-то чего-то недостает, и он ежеминутно схватывал скрипку и бросался с нею на помощь то к тенорам, то к дискантам, то к басам. Особенно его почему-то беспокоили басы. Ему все казалось, что они сбиваются, и опять-таки, неизвестно почему, ему казалось, что сбивается не кто иной, как октавист Шакалов, и он усиленно наигрывал над его ухом, сопровождая свою игру выразительным взглядом в его сторону.

Шакалов, будучи по характеру своему человеком спокойным и терпеливым, долго терпел, но, наконец, поднял руку и закрыл ладонью левое ухо.

Вертоградов вскипел.

-- Что же это вы закрываете уши, когда для вас играют! -- крикнул он, стуча смычком по столу, что весь хор понял как знак остановки и замолк.

-- Потому что напрасно играют! -- пробасил Шакалов таким низким и гремучим голосом, что, казалось, голос этот выходил из-под полу.

-- Как напрасно? -- продолжал кипятиться регент.

-- А так напрасно! -- спокойно и нисколько не повышая голоса ответил Шакалов.

-- А вот мы увидим! Пойте дальше!

Хор запел, и никто не слышал, чтобы Шакалов сбивался, а Вертоградов слышал и искренно верил в это, хотя на самом деле этого и не было. Впрочем, иначе и быть не могло, если принять во внимание, что в душе регента было такое чувство против октависта, что если бы тот сидел перед ним и молчал, то регенту все же казалось бы, что он сбивается.

Но все это было пустое в сравнении с главным, а главное-то было в финале. Допели до "от лукаваго", которое тянулось очень долго и величественно и вся суть которого заключалась в том, что в унисон с басами его тянула октава. Благодаря этому получалось нечто поразительное. И вот тут-то Вертоградову и показалось, что октава окончательно не дотягивает.

-- Вы не доносите! -- сказал он, опять остановив пение и обращаясь к Шакалову.

-- Чего вы пристаете ко мне? -- вдруг спросил тот.

-- Не пристаю, а не доносите, говорю вам...

-- Я не доношу? -- с легким изумлением воскликнул Шакалов.

-- А то кто же, я, что ли?

-- Гм!.. Это удивительно. В первый раз в жизни слышу, что октава может не доносить! А я так думаю, что это у вас уши не тово... не в порядке...

-- Что такое?

-- Уши, говорю, не в порядке...

-- А я полагаю, что у вас голова не в порядке! -- промолвил регент, сверкнув очами.

-- Гм... Чего доброго! -- по-видимому, добродушно заметил Шакалов и даже пощупал правой рукой свою голову, как бы желая убедиться, в порядке ли она. Но вслед за этим он протянул свою длинную руку к окну, взял свою фуражку из синего сукна с широким прямым козырьком и направился к двери.

Регент опешил, очевидно, не ожидая такого решительного шага.

-- Куда вы? -- спросил он.

-- Кто, я? -- промолвил Шакалов, остановившись на полдороге. -- Я к брату съезжу, в Кардановку... Может, там и голову починю!..

-- Да вы с ума сошли! -- воскликнул Вертоградов. -- Завтра архиерейское служение, а он в деревню едет... Ей-богу, вы с ума сошли, Шакалов...

-- А чего доброго! Может, оно так и есть! Прощайте, братцы!

Последнее восклицание он произнес по адресу всего хора и затем неторопливо вышел из певческой, надев фуражку на свою низко остриженную голову.

Вертоградов задумался. Шакаловский нрав был хорошо ему известен. Человек-то он добродушный и мягкий, но бывают с ним такие случаи, что вдруг взбредет в голову что-нибудь нелепое, неосновательное, никуда не годное, он возьмет да и сделает. И на этот раз регент был совершенно уверен, что Шакалов уедет в подгородное село, где брат его служит дьяконом. А какие от этого произойдут последствия, даже предвидеть невозможно, и лучше о них не думать.

И Вертоградов вдруг опомнился. Он выскочил из певческой без шапки и со смычком в руках и крикнул вслед Шакалову, который успел уже пройти весь двор и приближался к калитке.

-- Послушайте, Шакалов!.. Федор Игнатьич! Вернитесь, да вернитесь же! Ну, я извиняюсь! Извините, Федор Игнатьич! Ну?!

Но Шакалов, несмотря на то что регент сделал ему такую честь и назвал его даже Федором Игнатьичем, даже не обернулся, а только как-то позади себя махнул рукой, отворил калитку и скрылся.

Вертоградов постоял с минуту, потом плюнул и возвратился в певческую.

-- Окончательно с ума спятил человек! -- сказал он со злостью, швырнув смычок на стол. -- Ну, теперь "Отче наш" надо бросить, потому что без октавы ничего не выйдет!..

И он распустил певчих по домам.


II


До всенощной оставалось часа два, и Вертоградов, даже не зайдя домой перекусить, тотчас же стал принимать меры. Прежде всего он зашел на квартиру к Шакалову, но тут узнал, что октавист забежал только на минуту, захватил четвертку табаку и уехал. Было ясно, что Шакалов решился действовать без послаблений. Вертоградов взял самого лучшего извозчика, какой только был в городе, и велел что есть мочи катить в предместье, где служил брат октависта. Он рассчитал, что успеет вернуться ко всенощной, и в душе давал клятвы обнаружить перед Шакаловым всю любезность, какая только найдется у него в сердце. Мало этого. Он решился завести речь о том, что служило у них причиной раздора, и даже на этом пункте готов был сделать кой-какие уступки. Очевидно, что для него было слишком важно, чтобы сегодня на всенощной и завтра в обедне в хоре звучала октава. И действительно, это было очень важно. Начать с того, что хор без октавы напоминал бы собою дом, который построен без фундамента и стоит даже не на песке, а так, на воздухе. Как бы ни был жидок хор, но когда октава зароется в низы и начинает там мелодически гудеть, то пение приобретает полноту и стройность, и все недостатки скрадываются. Это важно, но есть вещи еще поважнее.

Дело в том, что преосвященный-то очень любит октаву вообще и Шакалова, обладателя ее, в частности. Будучи человеком малоразговорчивым и даже суровым, владыко всякий раз, когда встречает Шакалова, проясняется и непременно вступает в разговор.

-- Ну что, октава? Ревешь, а? -- шутливо спросит он.

А Шакалов осклабится и ответит:

-- Ревем, ваше преосвященство!

И чтобы сказать это, соберет все свои силы и возьмет тон как можно ниже. Преосвященный рассмеется и потом долго остается в приятном настроении. Случалось даже так, что, когда он очень гневается, а тут надо доложить ему какое-нибудь дело, так Шакалова нарочно подпускали к нему, и он шел, когда архиерей гулял в своем саду, и делал вид, будто встретился случайно. Происходил обычный разговор, результатом которого являлось доброе настроение, -- тогда и дело докладывали, и все кончалось благополучно.

Но и это еще не все. К Шакалову питал благодарность весь соборный причт, начиная от главного протоиерея и кончая последним пономарем. Ведь не кто другой, как он по праздникам собирал полную церковь народа, привлекая богомольцев из других приходов. Это было исследовано достоверно. Однажды Федор Игнатьевич заболел и пролежал месяц, и что же? Тотчас же было замечено, что богомольцев в соборе стало меньше. Нет, что ни говорите, а октава в хоре -- важная вещь, удивительно важная вещь. Да, наконец, и сам губернатор. Впрочем, это будет видно дальше.

Итак, Вертоградов, решившись поступиться многим, поехал вдогонку за Шакаловым. Конечно, он готов был пожертвовать многим, но не всем, далеко не всем. Тут, пожалуй, можно коснуться самого главного вопроса и рассказать, что, собственно, было причиной вражды между двумя столь необходимыми элементами архиерейского хора.

Впрочем, легко догадаться, что это была женщина, которую звали Марфой Ильиничной. Это была довольно известная в городе особа, и притом весьма почтенная и уважаемая. Покойный муж ее, чахоточный мещанин Арефий Поспелов, владел бакалейной торговлей, которую и ей оставил в наследство. Она овдовела очень рано. Ей теперь было всего двадцать восемь лет, а что она была пригожа и обладала белым и полным телом, в этом были согласны все.

Пристрастие к хоровому пению Марфа Ильинична обнаруживала еще при покойном муже. Тот не особенно любил это, но так как он был без ума от Марфы Ильиничны, то страсть эту допускал и поощрял. После его смерти хоровое пение для Марфы Ильиничны мало-помалу стало олицетворяться в двух представителях хора -- в регенте Вертоградове и в октависте Шакалове. Бог знает почему она избрала эти две противоположности, так как у Вертоградова был совсем тоненький голос, даже и не тенор, а просто тоненький голос. Должно быть, это вышло роковым образом.

Но замечено было, что Марфа Ильинична становилась в церкви очень близко к клиросу и внимательно смотрела то на регента, то на октависта. Необходимо пояснить, однако, что это она начала делать не ранее как по истечении шестинедельного срока после смерти своего мужа. Затем регент и октавист стали бывать у нее, выпивать и закусывать. Сначала они делали это мирно, а потом вдруг поняли, что они враги и стоят друг другу поперек дороги к счастью. Счастье же состояло в том, чтоб получить руку и сердце Марфы Ильиничны, а вместе с этим и бакалейную торговлю.

Началась глухая вражда. Регент придирался к октависту где только мог, а октавист выкидывал эксцентричности, зная, что этим досадит регенту. Возьмет и среди какого-нибудь песнопения, как раз где необходима октава, начнет лицемерно кашлять или сморкаться, а в хоре в это время получается пробел. Вертоградов это замечает и понимает, в чем тут штука, но сказать ничего не может, потому что кашлять и сморкаться -- законное право всякого человека.

С этих пор они и к Марфе Ильиничне стали ходить врозь: один выходит, другой входит. И так как шансы у обоих были довольно сильны, то ни один из них не решался сделать предложение. Сама же Марфа Ильинична приятно колебалась между регентом и октавистом и так ласково принимала и того и другого, что, казалось, не прочь была повенчаться с обоими.

Описанный эпизод был одним из моментов этой борьбы.

Вот Вертоградов и обдумывал теперь, как бы это так усмирить Шакалова, не поступившись, однако ж, ничем существенным, -- иными словами, как бы обойти его. Вертоградов не особенно был стоек в словах и позволял себе иногда пообещать такое, чего никогда не имел в виду исполнить. И в настоящем случае он, отчасти имея в виду некоторую простоватость Шакалова, рассчитывал на эту свою драгоценную способность, впрочем, решив прибегнуть к ней только в самом крайнем случае.


III


В предместье в это время прозвонили уже к вечерне, дьякона не было дома, и в то время, когда бричка, на которой приехал Вертоградов, подкатила к воротам дьяконского дома, Шакалов успел представиться невестке, стряхнуть с себя пыль и теперь сидел уже на крылечке за круглым столиком и благодушно попивал квас. Вечернее солнце спряталось за пригорком, но его лучи чувствовались в воздухе. От реки веяло легкой прохладой. Федор Игнатьевич расстегнул пуговицы пиджака и жилетки и, меланхолически глядя на розоватое облачко, мирно плывшее по небу, скручивал толстую папиросу, а свежая, только что начатая четвертка табаку лежала перед ним.

Когда бричка остановилась у ворот, Шакалов повернул голову к воротам.

-- О! -- густо пробасил он. -- Еще гость! Кто бы это мог быть? Святитель Николай угодник! -- воскликнул он затем, разглядев Вертоградова, который переходил уже через двор и приближался к крыльцу. -- Да это Вертоградов! Какими судьбами, Антон Михайлыч? Как же это вы? Даже всенощное бдение решились прекратить? Вот так чудеса!

Само собою разумеется, что Шакалов, несмотря на свое простодушие, очень хорошо понимал, зачем приехал Вертоградов. Недаром же он, после только что происшедшей ссоры, принял шутливый, любезный тон. Это объяснялось отчасти и тем, что здесь он чувствовал себя немного хозяином и любезность считал долгом гостеприимства. Вертоградов подошел к столику и укоризненно покачал головой.

-- И не стыдно вам, и не грешно, Федор Игнатьевич! Ну, можно ли так безбожно казнить человека? Ай-ай-ай!

-- Как казнить? Зачем казнить? -- с лицемерным удивлением спросил Шакалов.

-- Да как же? Вы не знаете, что без вас хор все равно что -- фу, вот что такое он без вас! И вдруг перед самой всенощной уезжаете... Разве это не казнь?

Тут Вертоградов, без сомнения, имел в виду слегка польстить октависту. Шакалов пододвинул ему стул и любезно сказал:

-- Садитесь, Антон Михайлович. Да не хотите ли квасу?

-- Спасибо. Некогда. Времени очень мало имею... Ну как же, Федор Игнатьич, -- продолжал Вертоградов, -- едем со мной!

-- Как едем? Да зачем же я приехал? Я отдохнуть хочу... И притом насчет головы, как вы сами сказали, Антон Михайлыч...

-- Э, полноте, я погорячился... Это со всяким бывает, и с вами может случиться... Ей-богу же, едем, Федор Игнатьевич... Сами посудите, всенощная, что преосвященный скажет? Ведь вам ничего, вы что-нибудь взболтнете, а мне какой нагоняй будет!.. И за что вы так, право, на меня? Ах, Боже мой, Боже мой!..

Шакалов покачал головой.

-- Нет уж, я тут останусь... Что мне! Вы как-нибудь обойдетесь, а зато по другим делам без меня лучше успеете, право!

Это было сказано с таким ехидством, какого от Шакалова даже трудно было ожидать. Вертоградов, разумеется, понял, о каких таких "других делах" он говорит, и нашел, что это и есть момент для того, чтобы "поступиться".

-- Послушайте! -- заговорил он с сердечной ноткой в голосе. -- Зачем вы это говорите? Ни в каких других делах я успевать не намерен. И я вам по совести вот что скажу, Федор Игнатьевич: никогда я на нее, то есть на Марфу Ильиничну, серьезных намерений не имел и не имею... Это я вам прямо говорю, по чистейшей совести... И даже так вам скажу (тут Вертоградов подумал: "Коли врать, так врать"), скажу я вам, что у меня совсем другой предмет имеется...

-- Ой ли? -- с глубоким недоверием спросил Шакалов.

-- Пусть я не буду больше регентом архиерейского хора, если это не так.

Тут Вертоградов помыслил: "Регентом-то я все равно останусь, потому больше некому".

-- О-го! -- пробасил Шакалов.

-- Уверяю вас, Федор Игнатьевич! И делайте вы что хотите со своей Марфой Ильиничной. Совсем она мне даже не по вкусу!.. Толстая очень, и нос большой...

-- Ну, это вы врете! -- с достоинством вступился Шакалов. -- Совсем она не толстая, а как следует, и насчет носа тоже неправильно: нос у нее даже очень приятный...

-- Как вам угодно! А только едем, едем, Федор Игнатьевич! Время не терпит! Через сорок минут ко всенощной заблаговестят!..

-- А я все-таки не поеду...

-- Федор Игнатьевич! -- умоляющим голосом воскликнул Вертоградов.

-- Нет, не поеду! По правде сказать, мне таки надо подышать свежим воздухом. Это и для октавы полезно. Это мне один доктор говорил...

-- Ну, что вам стоит?

-- Не поеду я, Антон Михайлович. Я вот посижу здесь вечерок и подумаю. Может, и придумаю завтра к обедне приехать!.. А сегодня даже и не просите!..

Вертоградов чуть не плакал. А меж тем времени у него больше не оставалось ни одной минуты. Осталось ровно столько, чтобы поспеть ко всенощной. Он встал.

-- Жестокий вы человек, Федор Игнатьевич! Вполне жестокий и бесчеловечный!

Тут он махнул рукой, сел в бричку и уехал. По дороге он рассуждал с досадой: "Даром только порох потратил, и притом за извозчика восемь гривен придется заплатить. Вот черт! Вот скимен рыкающий, уж поистине рыкающий... Хоть бы его надоумило к обедне приехать, все-таки легче. Сегодня, если преосвященный спросит, скажу, что заболел простудой!.. Ну нет, однако, шалишь, Марфы Ильиничны я тебе не уступлю! Тоже захотел! Главное тут бакалейная лавка... Дело хорошее! Можно будет и регентство бросить, и на всех Шакаловых наплевать. Еще с соборным старостой сговорюсь, чтоб забирал у меня деревянное масло для лампадок, непременно сговорюсь. Нет, тут есть из-за чего потягаться!..".

Когда он подъезжал к собору, раздался первый удар праздничного благовеста.

"Ох, многие богомольцы будут сегодня недовольны! -- со вздохом подумал он. -- Оно и действительно: хор без октавы -- так себе, ни то ни сё, сухо как-то выходит. Все равно что каша без масла..."

С этими мыслями он вошел в собор, где певчие уже были в сборе.


IV


Как только раздалось пение первого возгласа, Вертоградов первый покрутил носом: "Не то, не то", -- мысленно проговорил он; а по мере того как шла вечерня, в прихожанах замечалось беспокойство. Они сперва и сами не понимали, чего, собственно, им недостает, но все вместе с Вертоградовым чувствовали, что "не то, не то".

Неподалеку от клироса по обыкновению стояла Марфа Ильинична. Вертоградов посматривал на нее искоса, одним только левым глазом, и замечал, что лицо ее выражает как бы легкий испуг. Может быть, во всей церкви никто не был так огорчен отсутствием октавы, как эта почтенная женщина. И это вовсе не значило, чтоб она уже решила предпочесть Шакалова Вертоградову, о нет, но для того, чтобы душа ее могла как следует умилиться, необходимо было, чтоб в хоре присутствовали они оба, чтоб Вертоградов задавал тон и сдержанно махал рукой, а шакаловская октава тихо гудела, пронизывая и сдабривая все голоса, придавая им мягкость, полноту, звучность. И она была смущена и не могла молиться так, как ей хотелось бы. Ее взоры то и дело направлялись в то место клироса, где обыкновенно стоял Федор Игнатьевич, словно она думала, что Вертоградов нарочно из ревности прятал его среди дискантов, и будто она не теряла надежды, что вот-вот среди могучих спин остальных басов вырисуется прямая и стройная спина Шакалова. Но нет: вечерня шла своим порядком, а Шакалов не появлялся.

Решительно встревожились прихожане. Незаметно для самих себя они все перешли на правую сторону, где стоял хор, и с недоумением прислушивались. Но наконец вся церковь поняла, чего именно недостает хору, -- октавы. В особенности это стало ясно, когда запели тихое, таинственное "Слава в вышних Богу". Тут октава была совершенно необходима. Она должна была затягивать концы стихов и долго-долго отдаваться под глубокими сводами церкви.

Тревога начала выражаться активно. Первым всполошился церковный староста, толстый, почтенный владелец многих хлебных барж на местной реке, тот самый, с которым Вертоградов имел в виду сговориться насчет деревянного масла для лампад. Он прислал на клирос церковного сторожа узнать, что такое случилось с октавой.

-- Скажи, что октава болен... Болен, скажи! -- нетвердым голосом ответил Вертоградов, и при этом все певчие двусмысленно переглянулись.

-- А какою болезнью, велено узнать? -- спросил сторож.

-- Болезнь? Гм!.. Простудная болезнь... Сквозным ветром прохватило... -- сымпровизировал регент, и сторож понес эту печальную весть церковному старосте.

Многие из почтенных прихожан подходили к клиросу, тихонько толкали кого-нибудь из певчих и шепотом осведомлялись о том, куда девалась октава. Их успокаивали тем, что повторяли слова Вертоградова про простудную болезнь. Но вот кто-то толкнул самого Вертоградова. Он оглянулся с досадой, потому что это начинало надоедать и мешало петь. Но каково было его изумление, когда оказалось, что это сам губернатор. Он всегда посещал службу в соборе и очень ценил талант Шакалова. Вертоградов почтительно перегнулся через решетку таким образом, что его ухо пришлось у самого губернаторского рта.

-- Почему же сегодня господина октависта вашего нет? -- огорченным тоном спросил губернатор.

-- Он хворает, ваше высокопревосходительство! -- ответил Вертоградов, подумав при этом: "Коли врать, так уж и губернатору врать".

-- Гм!.. И что же, серьезно хворает?

-- Нет, не то чтобы, а так, ваше высокопревосходительство...

-- Гм!.. Как жаль, как жаль!.. У него такой приятный голос... И это, знаете, придает, так сказать, благолепие... Вот что: я попрошу своего доктора зайти к нему... Он где живет?

Вертоградов прикусил язык. Обычная находчивость изменила ему, и он не знал, что сказать. Но вдруг его осенила мысль:

-- Ваше высокопревосходительство, это не поможет... Он просто, как бы сказать, с похмелья, что называется...

-- А он разве пьет?

-- Случается, ваше высокопревосходительство...

-- Как жаль, как жаль!..

Губернатор отошел, а Вертоградов, поднявшись, почувствовал, что у него все лицо мокро от пота и красно. Тут он мысленно проклял Шакалова за все огорчения, какие ему сегодня пришлось испытать из-за октавы. Но это было еще не все. В скорости после разговора с губернатором его потребовали в алтарь к самому архиерею. Тут его спросили строго: "Почему нет Шакалова?". Но Вертоградов в такой степени уже привык к своей собственной выдумке, что почти верил ей, и он ответил архиерею без запинки и притом голосом, в котором слышалось соболезнование:

-- Не так-то здоров, ваше преосвященство!

Архиерей, не слишком доверявший словам регента и ценивший в нем только музыкальные сведения, пытливо посмотрел на него, но ввиду того, что время было молитвенное, не расспрашивал и отпустил его. Это объяснение так легко досталось Вертоградову, что он даже не вспотел и вышел из алтаря с легким сердцем. И думалось ему, что все главные лица удовлетворены по части октавы, а между тем его ждало еще настоящее огорчение.

После всенощной, когда он уже сошел с возвышения и направился к выходу, имея в виду догнать в церковной ограде Марфу Ильиничну и без конкуренции проводить ее до дому и попить у нее чайку, -- к нему подошел почтенный мужчина купеческого вида, в котором он тотчас узнал торговца сеном и соломой, Онучкина.

-- Я имею к вам дельце, господин Вертоградов! -- сказал Онучкин, отводя его в сторону, где меньше было народу. -- Завтрашний день, вечером, моя дочь имеет венчаться с купеческим сыном Вьюшкиным, знаете, который на Рыбной держит торговлю вяленой и сушеной рыбой... Так этот самый... Желательно, чтобы архиерейские певчие пели.

-- Что же, -- ответил Вертоградов, -- мы с полным удовольствием...

-- А какая будет цена? -- спросил Онучкин.

-- Цена обыкновенная: ежели с двумя полными концертами, кроме "Гряди, гряди" {Имеется в виду свадебный партесный концерт "Гряди, гряди от Ливана, невесто", который по обычаю поется на венчании как "встречное невесте".}, которое и так полагается, то пятьдесят рублей... А ежели без концертов, а с одним "Гряди", то сорок...

-- Так мы за этим не постоим. Мы желаем на пятьдесят, чтоб все было как следует. Только условие...

-- Какое же, собственно?

-- А то, чтобы непременно октава была... Потому без октавы и венчанье как бы не полное...

-- Гм... Вы желаете октаву?..

-- Обязательно. А ежели без октавы, то больше двадцати пяти рублей никак не могу дать, потому никакой полноты нет... Как, например, сегодня. Притом же октава должна апостола выносить... За это, само собою, будет особая плата... Так по рукам, господин Вертоградов?

-- Гм... Да... По рукам, по рукам!.. Само собою!.. -- пробормотал Вертоградов, а сам в это время думал: "Октава, октава! А где я тебе возьму октаву, если этот бык упрется и завтра! Вот напасть! Хорошо еще, что он не знает, что за него лишних двадцать пять рублей дают. Тогда бы окончательно с ним не сладить...".

Так был огорчен Вертоградов, что, несмотря на редкий случай отсутствия конкуренции, не пошел даже чай пить к Марфе Ильиничне.

Ночь он спал плохо. Уж он всячески раскидывал умом, придумывая средство умилостивить Шакалова, но ничего не мог придумать. Так и на обедню он пошел с повешенным носом.

Но какова же была его радость, когда в тот самый момент, когда протодьякон вышел из алтаря, чтоб начать службу, позади клироса послышался густой сочный кашель; весь хор оглянулся, и все увидели Шакалова, шествовавшего на клирос. Федор Игнатьевич смиловался и приехал.

Отлично пели в этот день обедню архиерейские певчие. Шакаловская октава звучала как-то особенно густо и вкусно, очевидно, укрепившись на свежем воздухе предместья. Прихожане перестали тревожиться, а ободренный Вертоградов думал:

"Ну и приударю же я теперь за Марфой Ильиничной! Вдвойне! И бакалея будет-таки моя!"

А Марфа Ильинична стояла неподалеку от клироса и молилась с совершенно успокоенным сердцем.