# Новый мир Горького

Феликс Поппенберг

Статья из "Nation".

## Новый мир Горького


Статья Феликса Поппенберга из 'Nation"


До последнего времени излюбленными типами Горького была люди свободы, сбросившие с себя общественные оковы -- неисправимые бродяги. В своих рассказах он постоянно возвращается к этим номадам, нашедшим свободу в полной беспритязательности; они, несмотря на то, что голодная смерть преследует их по пятам, все же по-своему разрешили один из труднейших вопросов жизни, а именно: вполне сознательно и ясно определили свое отношение к остальному миру.

Бояться им нечего, так как жизнь, которую они ведут, выбрана ими самими и им по вкусу. Изображая этих людей, давая нам живой образ победителей жизни в лохмотьях, Горький воодушевляется, характеризуете их со страстью, почти влюбленностью. Похоже, будто сам он несколько завидует цельности их натуры. То же чувство, но еще яснее, проглядывает в произведениях писателя, в которых действие переносится в иные сферы, в мир пошлости -- город; жизнь там сушит людей; это мир, где люди, ослепшие от вечного мрака, обессиленные постоянным принуждением, в вечной борьбе с самими собой, недовольные, страдающие, никогда не сознающие собственных желаний и вследствие этого метущиеся из стороны в сторону -- с трудом переносят ярмо жизни.

Вот эту-то глухую, беспросветную, притупляющую ум, душевную путаницу, Горький изображает с тем же проникновением и тою же страстностью, как и беззаботную философию и принцип "что нам за дело!" тех, равнодушия и спокойствия которых уже ничто на свете не в состоянии поколебать. С болью и горечью передает он нам жалобную песню отупения и до боли жаждет, чтобы люди вышли победителям и из этого состояния. Характерно то, что как раз наиболее крупный его произведения занимаются не судьбою уже освободившихся, а разыгрываются в глухих тупиках, куда загоняет жизнь своих рабов.

Уже первый его крупный роман, "Фома Гордеев", справедливо было бы озаглавить "Картина нравственной каторги". Вся жизнь героя, начиная с раннего детства вплоть до гибели, проходит на наших глазах. Мучительное сознание бессмысленности своего существования, постоянный сомнения и терзания переполняют его душу и, как смолой склеивают ее, т. к. у него хватает ума лишь на то, чтобы ясно подметить все противоречия, все зло, разлитое вокруг, но не на то, чтобы создать себе какое бы то ни было, но свое собственное, миросозерцание: для этого он не достаточно зрел и дисциплинирован -- и он гибнет.

Это одна из разновидностей нищих духом; ни те, что имеют надежду попасть в царствие небесное, как обещано в Евангелии, не истинно смиренные и чистые сердцем, а неловкие самоистязатели, непризванные философы, которым уже на роду написано окончательно запутаться в хаосе вещей. Они и слишком неразвиты, и ум у них слишком тяжеловесный для того, чтобы они могли разобраться в окружающем, и все уяснить себе. Из них вырабатываются упрямые и беспомощные жизнененавистники с озлоблением фанатиков, вкатывающих на гору свой Сизифов камень, пока он, сорвись вниз, по пути не раздавит их же самих.

И в коротеньких рассказах Горького встречаются подобный фигуры, напр. сапожник Орлов, на которого временами неизбежно нападает хандра, и Коновалов, который, несмотря на безграничную любовь к бродяжничеству, однако, тоже не может избежать тоски.

Ту же тему разрабатывает Горький и в своем новом крупном романе "Трое". Нам он кажется, как бы дополнением к Фоме Гордееву.

Богатый купеческий сын в первом, и Илья Лунев во втором, товарищи по несчастию. Различна только обстановка, в которой они живут, но одинаков гнет, не дающий им свободно дышать, одинакова путаница мыслей, из которой они не находят выхода, и разбивают себе череп.

Всех нас жизнь ухватила за глотку и придушила -- вот конечный вывод, к которому приводит подобных людей постоянное ломанье головы над вопросами жизни; словно высокая стена, в которую они упираются. Жалкие, беспомощные. спотыкаясь на каждом шагу, бесполезно бросаясь из стороны в сторону, точно попавшая в ловушку крыса, бегают они взад и вперед вдоль этой стены, толкаются в нее, что-то бормоча, и ни на один шаг не подвигаются вперед, не приближаются к разгадке задач и жизни. И то, что Горький заставляет Илью в конце романа раскроить себе череп об стену -- заключает в себе глубокий символ.

Но Илья не только раздумывал, но и действовал; совершил поступок Раскольникова, убил старого ростовщика.

Вспышка ревнивой ненависти к богатому старику, с которым Илье приходится делить обладание возлюбленной, -- мотив чисто -- внешний, минутный порыв, толчок, на самом же деле его побуждает к убийству бешенство и жажда мести за свою неудавшуюся жизнь.

По-видимому, автор не случайно, а вполне сознательно заставляет Илью совершить преступление Раскольникова; также как сознательно заканчивает роман сценой сознания Ильи в убийстве старика, в присутствии целого общества; эта сцена сколок типичнейшей для Толстого сцены всенародного покаяния Никиты.

Мы утверждаем: сознательно, потому что Горький, по-видимому, этим самым хотел еще больше оттенить родовое различие между теми людьми и своими героями, резко подчеркнуть их коренное отличие.

Раскольников и Никита -- кающиеся преступники, изнемогающие под тяжестью сознания своей вины; усталые и измученные, они жаждут очистительного огня искупления; придавленные непосильной тяготой, которую дольше не в состоянии нести одни, -- они томятся желанием во что бы то ни стало освободиться, очиститься и ради этого готовы[ перенести всяческое возмездие, , погибнуть от меча, но лишь бы избавиться от ужасной неизвестности и вечной угрозы, висящей над их головой. Они сами всячески унижают себя, чтобы потом воскреснуть.

У Горького мы также встречаем подобного кающегося грешника, родственного по натуре героям Достоевского и Толстого -- это один из предков Ильи, Антип Лунев: проживши 50 лет в грехе и пороке, он потом делается аскетом и дает обет молчания и воздержания до самой смерти. Но у его потомка Ильи вырабатывается уже иное миросозерцание, а потому и его сознание в преступлении носит совершенно иной характер. Илья ни на минуту не раскаивается в своем поступке, наоборот, он сознательно указывает на то, что вокруг него постоянно совершаются вещи гораздо более жестокие и ужасные нежели убийство, хотя они и не осуждаются законами. И подобно князю в "Воскресении" он приходит к сумасбродному заключению, что судимые нравственно не хуже своих судей.

Но так как он ни князь и не присяжный, а просто пролетарий, то ему и не представляется случая показать собою пример самообличения и сложить, так сказать, всяческие отличия и должности. Наоборот, он только сильнее озлобляется. И для него было бы не облегчением стоять в качестве обвиняемого перед людьми, которых он презирает, а только тяжело и гадко. И если он в конце концов все-таки бросает свету свое признание в убийстве, то не вследствие желания принять на себя кресте или жажды раскаяния. как у Толстого и Достоевского, a вследствие совершенно иных побуждений. Но тут мы должны вернуться от Ильи, совершившего известный поступок, к Илье-мыслителю.

Когда перед веселым, в корне испорченном, но наружно столь приличном обществе, собравшимся праздновать семейное торжество Автономовых, он резко срывает покрывало со своего поступка, то этим самыми доходит в своем мышлении до крайнего предела. Он не умеет разобраться в жизни -- не из-за убийства, a вернее, несмотря на него. Совесть не мучает его -- она у него крепкая, но тягостная и смутная неясность понятий, не переставая, терзает его и после совершения поступка, от которого он ждали облегчения. Он никак не может ни на чем успокоиться; даже когда, благодаря мелочной торговле, ему удается до некоторой степени внешне упорядочить свой образ жизни, глухое недовольство не исчезает, а продолжает досаждать, и все ему противно и отвратительно. Ему сдается, что с каждыми днем, он все глубже и глубже падает в бездонную пропасть.

Оглядываясь кругом и видя сытое самодовольство людей, обманывающих и обманутых, не задумывающихся над жизнью, а принимающих ее такою, какова она есть, Илья доходит до бешенства, стремится во что бы то ни стало пробудить их, запугать и, подобно анархисту, бросающему бомбу, швыряет в общество беззаботно-болтающих и чирикающих по-птичьему признание в преступлении. То же побуждение заставляет более безобидного Орлова совершить дикий, вызывающий поступок в госпитале: "Прилив дикой удали, страстного желания все опрокинуть, вырваться из гнетущей душу путаницы горячей волной охватило Гришку. Ему показалось, что вот сейчас он сделает что-то необыкновенное и сразу разрешит свою темную душу от пут, связавших ее.

Потому-то сознание Ильи не есть добровольное принятие на себя креста, a сведение счетов с обществом, то же, что совершает его более богатый собрат по духу -- Фома Гордеев, отчитывающий купцов, представителей лучшего сословия.

Это так сказать, выставка на показ собственной души, чтобы показать людям, с такими трогательными единодушием прикрывающими свои общие пороки, как выглядит человек, помеченный самою жизнью, без каких бы то ни было прикрас и покровов. Он жаждет указать им на бездну, зияющую у их ног для того, чтобы и они, хоть однажды, почувствовали то, что вечно преследует его самого, почувствовал и ужас жизни. И в этот момент, единственный раз за всю свою жизнь, он чувствует себя свободными удовлетворенным. В этот момент в нем проявляется даже что-то сатанинское: "Он стоял, не чувствуя под собою пола, как на воздухе, и ему казалось, что он тихо поднимается все выше. Плотный, крепкий. он выгнул грудь вперед и высоко вскинул голову. Курчавые волосы осыпали его большой бледный лоб и виски, глаза смотрели насмешливо и зло." А когда в комнате водворяется тишина и жалкие, испуганные людишки молча жмутся по стенам, -- он громогласно заявляет: "Вы думаете -- каюсь я перед вами? Дожидайтесь! Смеюсь я над вами, вот что".

Эта сцена ясно доказывает, до какой степени сознательно Горький отмечает разницу подобных яге поступков у героев писателей-художников "раскаяния".

Мы считаем этот роман в высшей степени характерным для миросозерцания молодого русского поколения. Если же на него смотреть не как на документ, но исключительно со строго-художественной точки зрения. то придется поставить его далеко ниже удивительных рассказов Горького.

Все его рассказы отличаются чрезвычайной ясностью, определенностью. преисполнены жизни и силы: в них люди и события очерчены уверенно, правдиво и производят полную иллюзию жизненности -- кажется, что иными эти люди и не могли быть, иначе не могли сложиться обстоятельства. В них мы становимся лицом к лицу с инстинктивной страстностью полудиких людей, от них веет горячим дыханием натур примитивных. В своих же романах Горький выводит вечно рефлектирующих людей; на протяжении почти 500 страниц он заставляет Илью размышлять, сомневаться, толочься на одном месте, а это утомительно. Не чувствуется, чтобы автор, вполне владел своим сюжетом, а кажется, будто он вместе с героем беспомощно уткнулся в голую, сырую стену. Чтобы заставить и читателя испытать тоже чувство, он томит его тяжелой, как свинец, монотонностью, все снова и снова заставляя переживать те же положения. Сверх того, Илья и его товарищи слишком однородны ради примера настроены слишком однообразно, чтобы их жизнеописание могло с успехом наполнить столь растянутую книгу.

И еще следует заметить, что чем больше знакомишься с произведениями Горького -- а они появляются теперь словно грибы после дождя, сразу в двух, трех переводах каждое -- тем больше убеждаешься в постоянстве его приемов и одинаковости обстановки, в которую он любит ставить своих героев. И в этом романе повторяется опять тоже: громадный дом -- приют всякой голи, с утра до вечера наполненный шумом и гамом, ревом пьяных, воплями баб, которых колотят, плачем детей... в сумерки же он выплевывает во двор своих обитателей. Те же глубоко падшие люди, производящие впечатление будто их только что кто-то отколотил; те же, ютящиеся по углам дети, которых всячески притесняют, и в виде контраста хитрый, жадный трактирщик -- гроза всех. В довершении сходства, налицо и два остальных, неизбежных у Горького типа -- философ-алкоголик, башмачник, и человек смиренно мудрый, богобоязненный , радующийся своему униженно и ожидающий награду за него в небе; на земле эти люди большей частью наделены горбом или же собирают тряпки... собственно говоря, их истинный творец Толстой, a Горький приходится им лишь приемным отцом.

Из числа женского персонала первое место принадлежит падшим женщинам, жертвам общества; своей наивной испорченностью, состраданием и добродушием они составляют резкую противоположность с фальшивыми, развращенными до мозга костей и лишь драпирующимися в корректность и добродетель, буржузками.

И они не впервые открыты, и их типы не созданы Горьким, а ведут свое происхождение от Толстого и Достоевского. Поэтому-то получается впечатление, будто Горький в этом романе утерял почву, не черпаешь из запаса собственной наблюдательности, -- а лишь дает представление с различными встречающимися в литературе типами. Он заимствует у других своих действующих лиц и заставляет их плясать под дудочку своего нового мировоззрения. Но от этого получается нечто фальшивое, искаженное,

Что Горький по своим взглядам и смелее, и идете дальше, нежели все кающиеся герои Достоевского и Толстого и что его взгляды гораздо симпатичнее -- по крайней мере для меня -- взглядов тех -- это статья особая; для художественная творчества не столь важно миросозерцание автора, сколько художественная сила, с которой он его воплощает. А в этом отношении оба певца покаяния и искупления раз в семь выше поэта твердой совести.


--------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Иностранная критика о Горьком. Сборник статей / Сост. Л. Г. - Москва: типо-лит. "Рус. т-ва печ. и изд. дела", 1904. -324 с.; 21.