# На пароходе

Аноним Марион

Перевод М. В. Новацкой.

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 6.

## На пароходе.


Мариона


С польского М. В. Новацкой


Вдоль берегов Бретани, среди воя, свиста, воплей и пены, вздымающейся на всем пространстве океана, -- плывет хрупкое судно.

Бушует вихрь. Даль говорит тысячами голосов, в которых узнаешь временами знакомые звуки.

Не то просьба, стон, рыдание... не то гнев, бессильное бешенство, отчаяние... Из таинственных недр моря раздаются пронзительные призывы, точно эхо далеких сказочных стран, которые видеть можно лишь в сновидениях.

Плачут и причитают, вместе с испуганными чайками, огромные волны. Перекатываются горы вод. Светясь угрюмо, точно крылья архангела Смерти, с шумом несутся лавины и исчезают в бездне. У зазубренных скал бьют белые фонтаны, вплоть до ланд, покрытых дроком, вплоть до маленьких полей, с трудом вспаханных на обрывах.

Берег -- скалист и дик. Громадные гранитные глыбы, обросшие мхом, зеленой ржавчиной и трупами слизняков, неподвижно лежат в каменном сне. Вероятно, занесла их сюда эпоха льдов, эпоха чудовищ. Их длинные, ленивые тела, их неуклюжие лапы кажутся теми сказочными образами, что снятся напуганному воображению моряка.

Вот ящерицы с львиными головами и крыльями летучих мышей. Вот огромные змеи, в открытой пасти которых может свободно поместиться судно. Вот кровожадные мутовки с гипнотическими глазами и восемью щупальцами, которые, впившись в человеческое тело, сосут кровь...

Мертвая и видимая природа подражает живой, скрытой в неисследованной глубине. Ослизлые свитки ольшанок цепляются за скалы, точно отвратительные черви вытягивают свои щупальцы, купаются в загнивших лужах между расщелинами вместе со скопищем каракатиц и слизняков.

Судно качается, трещит в такт волн. В отчаянных попытках ищет оно равновесия.

Разъяренный вихрь кидает его по взбаламученным водам.

От времени до времени звучит сигнальный колокол, ударяя в неподвижно прикрепленный язык.

На падубе только трое людей.

Он, она и капитан, старый морской волк, пасмурным взглядом измеряющий туманную даль и негостеприимное побережье.

Он обнимает ее заботливым движением и шепчет:

-- Не бойся... Не бойся... Я возле тебя...

-- Ты здесь!..

-- Всегда, единственная!

-- И если бы теперь судно стало тонуть...

-- Не будем говорить об этом!..

-- Мы успели бы спастись?..

-- Прежде всего я спасал бы тебя... Я доплыл бы с тобой к берегу... что же касается меня... то это не так важно...

Из темного угла раздается сдавленный смех:

-- Ха!.. Ха!.. Ха!..

Они оглядываются.

За ними стоит старый капитан. Из-под резинового капюшона видны только фосфорически горящие глаза. Сквозь испорченные зубы звучит непрерывный, иронический смех Мефистофеля:

-- Ха!.. Ха!.. Ха!..

-- Что значит этот смех, капитан?

-- "Прежде всего тебя"... Так ли, молодой человек? Ха!.. Ха!.. Ха!.. Вы уверены в этом?

-- Уверен ли я? Ха!

-- Позвольте рассказать вам одно приключение. Это было много лет тому назад... давно уже... На судне, похожем на наше, только значительно худшем и менее прочном, находился моряк и его единственная, любимая, балованная шестнадцатилетняя дочь.

Вдруг раздался крик: "Спасайся, кто может!.. Идем ко дну!.." Обезумевший экипаж овладел шлюпкой и отчалил.

Судно треснуло, как зрелый орех, начало погружаться в воду и вскоре исчезло в морской бездне. Моряк и его дочка, забытые, уцепившись за спасательный пояс, боролись с волнами.

Берег был очень далеко. На горизонте ни одного острова. Нигде живого существа. Пустота кругом, лишь бушующие воды. Временами, казалось, долетал какой-то человеческий голос... Они напрягали слух... Нет... Ошибка. Вы знаете?.. Это ветер так обманчиво играет поверхностью воды.

Некоторое время они плыли, но тяжесть двух была слишком велика...

Один должен был идти ко дну...

Взаимно прочли они это в разгоревшихся глазах...

Дочь, в слепой жажде счастья, судорожно ухватилась за пояс. Она была так молода... шестнадцать лет... балованная, прекрасная... Неужели она должна через мгновение погибнуть? В этой синей пучине? Быть пищей крабов и осьминога? Из ее полураскрытых губ вылетал умоляющий стон...

Он... отец... старше... сильнее, умеет ведь плавать... он справится с разбушевавшимися волнами... Отец!.. Она не хочет умирать!.. Не хочет, не хочет умирать!..

И тогда... Поверите ли вы?.. Руки отца -- эти сильные, жилистые руки морского волка... изо всей силы ударили по светлой головке ребенка... вырвали из обессилевших рук доску спасенья... и, оставив в обмороке единственную дочь, свое сокровище, свой свет, свое счастье, этот отец, этот негодяй, это чудовище удалилось!..

Вы слышите? -- Удалялось!.. К жизни! К жизни! К жизни! Это сделал отец... Вы знаете, что значит отец?.. Весь мир заключается в ребенке... А вы... не отец -- для женщины, для любимой женщины... Ха!.. Ха!.. Ха!..

Смех капитана прозвучал, как рыдание.

Он умолк. Никто не отзывается. Только сквозь бушующие воды гремит allegro furioso рокочущего вихря. Он сильнее прижимает возлюбленную к груди.

Спустя минуту капитан начинает низким голосом:

-- Той девушкой, о которой я вам рассказывал... этой девушкой... была моя дочь... А этот отец... Я...

Он отворачивается от влюбленных и закутанный в резиновый плащ исчезает, как дух, в мраке палубы...


-------------------------------------------------------------------


Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 6.