# Леонид Полонский. На досуге. Том I. Спб. 1884

Леонид Александрович Полонский

Леонидъ Полонскій. На досугѣ. Томъ I. Спб. 1884.

"Съ января нынѣшняго года произошелъ продолжительный перерывъ въ моей журнальной дѣятельности. Этимъ досугомъ я воспользовался, чтобы изъ числа моихъ статей, напечатанныхъ въ разные годы, выбрать нѣсколько и издать ихъ отдѣльно. При этомъ я имѣлъ спеціальную цѣль -- вознаградить подписчиковъ "Страны".

Это заявленіе г. Полонскаго сразу разочаровываетъ читателя, который, судя по заглавію сборника, вправѣ былъ ожидать отъ автора изданія какихъ-нибудь новыхъ его работъ. "Досугъ" автора, продолжавшійся гораздо болѣе полугода, давалъ такимъ ожиданіямъ полное основаніе. Семь-восемь мѣсяцевъ -- періодъ времени, конечно, не продолжительный, но слишкомъ, даже черезчуръ слишкомъ большой для того, чтобы его потратить на то только, чтобы отыскать старые нумера журналовъ, вырѣзать изъ нихъ свои статьи, отправить въ типографію для простой перепечатки. Ни "исправленій", ни "дополненій" г. Полонскій, несмотря на свой большой досугъ, никакихъ не сдѣлалъ. Даже въ выборѣ статей г. Полонскій ничѣмъ, кромѣ ихъ "общезанимательности", не руководствовался, и сознается (въ предисловіи), что его сборникъ "составленъ почти наудачу". Все это очень странно. Мы не простили бы такой небрежности даже журналисту, постоянно занятому срочной, текущей работой; тѣмъ болѣе неизвинительна она для человѣка, у котораго было время для сколько-нибудь систематизированнаго выбора и изданія своихъ прежнихъ статей. Г. Полонскій оправдываетъ себя тѣмъ, что составилъ свой сборникъ "безъ всякой претензіи заявить имъ какія-либо литературныя права или дать въ немъ конспектъ его посильной службы обществу". Намъ опять-таки приходится недоумѣвать. О какихъ собственно "литературныхъ правахъ" говоритъ г. Полонскій? Право и вмѣстѣ съ тѣмъ обязанность каждаго уважающаго себя писателя состоитъ въ томъ, чтобы, по мѣрѣ своихъ силъ, служить истинѣ, т. е. тому, что онъ считаетъ истиной. Эту "претензію" онъ нетолько можетъ -- долженъ имѣть, но не имѣетъ права нигдѣ и никогда забывать о ней. Пишетъ ли онъ серьёзную публицистическую статью или легкій газетный фельётонъ, романъ или бѣглый очеркъ, большую поэму или крошечную шутку-эпиграмму -- эта "претензія" должна всюду сопровождать его, если только онъ не хочетъ изъ писателя, т. е. служителя идеи, превратиться въ говоруна и забавника. Но, быть можетъ, говоря о "литературныхъ нравахъ", г. Полонскій разумѣлъ право на литературную авторитетность? Быть можетъ, онъ отъ такихъ "претензій" отказывается, отъ подозрѣнія въ нихъ себя защищаетъ? Но разъ человѣкъ берется за перо, онъ тѣмъ самымъ заявляетъ о своемъ намѣреніи поучать, свидѣтельствовать о своей "претензіи" на компетентность, на авторитетность. Это -- совсѣмъ не игра словами съ нашей стороны, это -- самая сущность писательскаго дѣла, если его разсматривать не исключительно съ ремесленной стороны только. Скромность г. Полонскаго въ настоящемъ случаѣ является тѣмъ болѣе неумѣстной, что въ сборникѣ помѣщены всѣ его беллетристическія работы.

Мы же намѣреваемся защитить автора противъ него самого, мы хотимъ попытаться остановить его напрасное самобичеваніе, производящее впечатлѣніе крайне удручающее. Дѣло въ томъ, что повѣсти г. Полонскаго вовсе не такъ плохи и слабы, какъ въ этомъ, съ непонятнымъ упорствомъ, хочетъ увѣрить насъ самъ ихъ авторъ. Въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ (не первостепенной, впрочемъ, важности) онѣ даже замѣчательны и ужь во всякомъ случаѣ въ нихъ несравненно больше жизни, мысли и смысла, нежели въ тѣхъ теоретическихъ работахъ, которыя также нашли мѣсто въ сборникѣ и въ пользу которыхъ авторъ принижаетъ ихъ. Г. Полонскій, безъ сомнѣнія, совсѣмъ не художникъ. Онъ не обладаетъ умѣніемъ говорить образами, у него нѣтъ способности къ тому аналитическому проникновенію въ человѣческую душу и въ человѣческое сердце, которое составляетъ основной элементъ художественнаго творчества. Но г. Полонскій умный человѣкъ и очень опытный литераторъ. Кромѣ того -- какъ это видно изъ его повѣстей -- онъ наблюдалъ жизнь съ разнообразныхъ сторонъ, сталкивался съ людьми разнообразныхъ общественныхъ слоевъ. Все это служитъ для человѣка гарантіей, что, даже при отсутствіи настоящаго художественнаго таланта, его разсказы принесутъ для читателя и удовольствіе, и пользу. Во всѣхъ повѣстяхъ г. Полонскаго есть серьёзная мысль, которая, быть можетъ, не отличается ни особою новизною, ни яркостью, ни глубиною, но о которой, однако-жь, очень стоитъ поразсудить. Беллетристика г. Полонскаго очень часто сбивается на публицистику и притомъ на умѣренно-либеральную публицистику. Персонажи г. Полонскаго, т. е. тѣ персонажи, которые пользуются симпатіей автора, зачастую выражаютъ тѣ же самыя идеи и почти тѣмъ же языкомъ, какія читатель привыкъ встрѣчать на страницахъ нашихъ либеральныхъ органовъ. Они говорятъ точно пишутъ.

Но беллетристъ, помимо своихъ чисто-общественныхъ взглядовъ, неминуемо долженъ высказаться и относительно своихъ нравственныхъ идеаловъ. Тоже, разумѣется, пришлось сдѣлать и г. Полонскому, и тутъ-то, въ этой-то именно сферѣ, читателемъ произведеній г. Полонскаго овладѣваетъ полное недоумѣніе, если не разочарованіе. Странно сказать: просвѣщенный и либеральный современный публицистъ, знающій, говоря выраженіемъ Бочарова, и отчего эфиръ трепещетъ, и что на солнцѣ происходитъ, на почвѣ нравственныхъ требованій и воззрѣній оказывается человѣкомъ почти сороковыхъ годовъ, со всею ихъ "рефлективностью", мечтательнымъ идеализмомъ и прекраснодушіемъ". Приведемъ примѣръ. Герой повѣсти "Оттепель", нѣкто Лавинъ, такимъ образомъ привѣтствуетъ на обѣдѣ вновь назначеннаго товарища министра: "По моему, продолжалъ Лавинъ, сидя и нисколько не прикасаясь къ бокалу: -- совершенно напрасно говорятъ о земскихъ учрежденіяхъ, и совѣщательномъ характерѣ ихъ при дальнѣйшемъ развитіи, о взаимномъ довѣріи и т. д. Я понимаю, что можно говорить о земствѣ, а не о нынѣшнихъ земскихъ учрежденіяхъ. Но назначеніемъ земства, то есть русской земли, будетъ не заявленіе довѣрія, а требованіе счетовъ. Да hört die Gemüthlichkeit auf. Позвольте намъ сосчитать наши деньги, позвольте намъ сказать: столько, и ни одного гроша больше... Внѣ этого ничего серьёзнаго не будетъ; будетъ только та же фальшь, въ новомъ изданіи. Развѣ вы услышите о нуждахъ, о раззореніи всего крестьянства -- отъ хитросплетеннаго новаго устройства единичныхъ уѣздовъ?.. Много бы можно сказать еще... И прежде всего я пожелаю Льву Матвѣевичу, чтобы при своемъ вступленіи въ должность, онъ не получилъ никакого пособія, ни денегъ на отдѣлку квартиры, ничего... Товарищъ министра, какъ и самъ министръ, вовсе не нуждаются въ блескѣ, не должны тягаться съ милліонерами... Они -- просто способные чиновники, и ихъ достоинство не въ представительствѣ, а въ ихъ личныхъ способностяхъ. Впрочемъ, прибавилъ онъ, я хотѣлъ сказать не это, я хотѣлъ собственно напомнить, что нетолько слова нехорошія, какъ "подрывъ государственнаго строя", но и хорошія слова, какъ "земскія учрежденія", "довѣріе", "преобразованіе, выходящее изъ уѣзда", "народные русскіе идеалы", могутъ поддерживать фальшь и самообманъ. Не о земскихъ учрежденіяхъ, въ ихъ искалѣченномъ видѣ, должна быть рѣчь, а -- о земствѣ, то есть, о рѣшающемъ свои собственныя дѣла русскомъ народѣ..." (221) Эти справедливыя мысли излагаетъ молодой современный либералъ -- не изъ тѣхъ либераловъ, которые примыкаютъ къ либерализму, потому что считаютъ его благонамѣреннѣе консерватизма, подобно одному человѣку въ другой повѣсти г. Полонскаго, а изъ тѣхъ, которые хорошо знакомы съ сущностью и исторіей западно европейскаго либерализма и программа которыхъ выработана довольно отчетливо. Лавинъ совсѣмъ не фразеръ: онъ даже, какъ выражаются у насъ, "пострадалъ" за свои убѣжденія, готовъ еще и еще пострадать, такъ что ни серьёзность, ни искренность его не подлежатъ сомнѣнію. Но вотъ у этого вполнѣ, кажется, совершеннаго человѣка и дѣятеля завязалась "обыкновенная исторія": "онъ" полюбилъ "ее", а "она" полюбила "его". Начинается мучительное гамлетствованіе, самотерзаніе, самопоѣданіе, самоковыряніе -- все то, что такъ хорошо и подробно извѣстно намъ изъ повѣстей Тургенева, написанныхъ лѣтъ тридцать тому назадъ. "Ему (Лавину) страстно хотѣлось сказать: люблю. Но этого онъ не могъ сказать дѣвушкѣ, которой онъ не имѣлъ права подарить свою жизнь" (227). "Подарить свою жизнь" -- это, переводя возвышенный языкъ Лавина, на обыкновенный, значитъ, что Лавинъ не могъ жениться на любимой дѣвушкѣ, такъ какъ уже былъ женатъ, хотя и не жилъ съ женой. Есть отчего въ отчаянье придти! Въ заключительной сценѣ мнимовозвышенный и, если можно такъ выразиться, ископаемый идеализмъ Лавина обрисовывается еще ярче:

"Хочешь, я -- твоя? проговорила Саша:-- знать не хочу на сколько времени; я, все равно, твоя, на всю жизнь; а ты, какъ знаешь, пусть хоть на сегодня". Это было сказано, когда они оба сидѣли крѣпко обнявшись, губы у губъ, дыша однимъ дыханьемъ, дрожа однимъ трепетомъ...

Лавинъ опомнился, развелъ ея руки и убѣжалъ; онъ побѣдилъ себя, побѣдилъ свою силу животную; онъ слишкомъ любилъ Сашу.

Поѣздъ трогался.

-- Прощайте, будьте счастливы, сказала дѣвушка, съ заплаканными глазами, высовываясь изъ окна вагона.

-- Прощайте, Саша, произнесъ Лавинъ. И когда вагонъ тро нулся, пробормоталъ про себя: прощай, моя жизнь... Впереди только работа, мелкая, быть можетъ и благодарная, но работа -- для другихъ" (232).

Батюшки, да это Рудинъ! воскликнетъ читатель. Дѣйствительно Рудинъ или Лаврецкій, хоронившій свою любовь почти съ такимъ же напутствіемъ: "здравствуй, угрюмая старость, догорай безполезная жизнь"! Это неожиданное возвращеніе къ давно минувшимъ временамъ и типамъ г. Полонскій никакъ не можетъ объяснить тѣмъ, что нашъ прогрессъ совершался и совершается только въ области общественныхъ идей, что нравственные идеалы и воззрѣнія наши не потерпѣли никакого измѣненія. Нѣтъ, характернѣйшая черта того перелома въ общественныхъ понятіяхъ, который пріурочиваютъ обыкновенно къ концу пятидесятыхъ и началу шестидесятыхъ годовъ, въ томъ именно и состоитъ, что мы сбросили съ себя, вмѣстѣ съ крѣпостнымъ правомъ, извращавшимъ основныя нравственныя понятія наши всѣ обычныя, застарѣлыя, формалистически-образцовыя воззрѣнія на нравственную личность человѣка, на ея права и обязанности. Не въ томъ только дѣло, что мы подросли теперь настолько, что, подобно Лавину, желаемъ "сосчитать паши деньги" -- дѣло въ томъ, что мы пріучились или пріучаемся уважать человѣческую власть и ея право на счастіе болѣе, нежели какія бы то ни было формы, можетъ быть и почтенныя, но, какъ всякая форма, мертвыя и условныя. Между тѣмъ, герой г. Полонскаго, такъ прекрасно разсуждающій о земствѣ и земщинѣ, о школахъ, о финансахъ, о бюрократіи и пр., въ личной своей жизни остается человѣкомъ вполнѣ сороковыхъ годовъ. Что-то напряженно-идеалистическое, донкихотское, что-то не отъ міра сего, міра простыхъ реальныхъ ощущеній и отношеній сказывается въ его никому ненужномъ и ничѣмъ не вызванномъ самопожертвованіи. Мы не отрицаемъ возможности существованія среди современной дѣйствительности такихъ архаическихъ типовъ: разнообразіе жизни безконечно. Но мы не понимаемъ, какъ можно относиться къ нимъ серьёзно и даже уважительно, какъ это дѣлаетъ г. Полонскій.

Мы остановились на повѣсти "Оттепель" отнюдь не потому, что она замѣчательнѣе другихъ повѣстей г. Полонскаго. Наоборотъ, она слабѣе прочихъ, но для характеристики литературной физіономіи автора она показалась намъ особенно пригодной. Лучшимъ произведеніемъ г. Полонскаго, безъ сомнѣнія, должна быть признана повѣсть "Надо жить", идея которой заключается въ противопоставленіи современныхъ "отцовъ" современнымъ "дѣтямъ" -- идея, какъ видите, старая и вѣчно новая, вѣчно обновляющаяся. Симпатіи автора, къ его чести, хотя не вполнѣ рѣшительно, но все-таки склоняются на сторону "дѣтей". "Да, такъ можно жить", съ удовольствіемъ помышлялъ старшій Саханинъ" (54) -- представитель "отцовъ". Въ тоже время младшій Саханинъ -- представитель "дѣтей" -- пишетъ: "Такъ жить нельзя". Въ этомъ основной смыслъ повѣсти, смыслъ печальный и горькій, потому что тѣ явленія, та департаментно-кокоточно-биржевая жизнь, съ ея блескомъ, жаромъ, трескомъ и фикціей дѣла вмѣсто самаго дѣла, которая даетъ Саханину-отцу столько радости и счастія, само собою понятно, не въ состояніи удовлетворить молодую, еще неиспорченную натуру. Странно, впрочемъ, говорить объ удовлетвореніи. Нетолько нельзя примириться съ этой жизнью, примириться хотя бы только закрывая глаза на нее -- съ нею нельзя не бороться. Не равнодушіе, а ненависть возбуждаетъ она въ Саханинѣ-сынѣ. Разладъ между двумя поколѣніями, вѣрнѣе, между двумя направленіями идетъ глубоко, и нѣтъ, не предвидится такого моста, который бы можно было перекинуть черезъ эту глубокую пропасть. Г. Полонскій пытается сдѣлать это, но безуспѣшно. Между самодовольнымъ "жить можно" Саханина отца и отчаяннымъ "жить нельзя" Саханина-сына авторъ вставляетъ свое рѣшеніе: "надо жить". Но рѣшеніе ли это? Намъ кажется, это только красивая примирительная фраза, съ которой дѣлать нечего. Саханину-отцу она не скажетъ ничего, потому что если для него "жить можно", если ему удобно, пріятно, свѣтло и тепло на свѣтѣ, то, разумѣется, ему "надо жить". А для Саханина-сына эта фраза прозвучитъ горькой насмѣшкой. Почему "надо жить", если "нельзя жить". "Надо жить" -- это формула необходимости, а онъ ищетъ формулы разумности. "Надо жить" -- это девизъ терпѣливаго житейскаго благоразумія, а ему нуженъ идеалъ. Въ повѣсти "Сумасшедшій музыкантъ" г. Полонскій самъ разбиваетъ свою успокоительную, какъ лавро-вишневыя капли, и мягкую, какъ пуховая перина, формулу. Герой этой повѣсти, редакторъ газеты, Казаковъ, тоже говорилъ, что "надо жить", "можно жить". Онъ говорилъ съ неподдѣльнымъ одушевленіемъ: "Только бы я увидѣлъ день, когда при тѣхъ же основныхъ началахъ, подъ тѣмъ же національнымъ знаменемъ, собравшимъ нашу землю, но сталъ бы слышенъ громкій, дружный, вліятельный голосъ разрозненнаго нынѣ въ мелкихъ дрязгахъ, но тогда единаго, въ творческихъ усиліяхъ на пользу общую, народа. И вотъ, мы бы тогда оглянулись на себя кругомъ, расправляя крылья, какъ бабочка, вылетѣвшая изъ личинки, какъ орелъ, поднявшійся въ первый разъ въ чистый, высокій воздухъ; оглянулись бы и спросили: эй, гдѣ вы тамъ были, друзья: земледѣльцы, землевладѣльцы, общинники, однодворцы, чиновники, мѣщане, классики, реалисты, поборники чистаго искуства, борцы натурализма, неурожайники, кулаки, гдѣ вы.. вѣчные спорщики, взаимно, ненавистники, присяжные самоѣды... И самъ же этотъ голосъ въ отвѣтъ себѣ разбился бы на милліоны возгласовъ: такихъ у насъ нѣтъ; а есть только все люди схожіе, добрые русскіе малые, съ новой думой, какъ бы намъ, приложивъ умы сообща, неурожаи устранить, а общественныхъ денегъ не тратить, какъ бы жить по закону, и въ любви, и на общую пользу. Тогда и въ Европѣ сказали бы: во второй разъ отродился великанъ; съ Петромъ онъ удвоилъ свою силу, теперь учетверитъ ее... " (119). Очень хорошо сказано. Но что же? Этотъ Казаковъ, столь смиренный, столь доброжелательный, столь искренній, кончилъ сумасшествіемъ, къ которому пришелъ не сразу, а путемъ долгихъ страданій, разочарованій и всяческихъ щелчковъ, которыми матушка-жизнь не замедлила его наградить -- его, съ такимъ довѣріемъ обратившагося къ ней! "Надо жить", спрашивается, Казакову или "не надо"? Казаковъ -- "невинный человѣкъ, который невинно мечталъ накормить міръ невинной жиденькой газетой" -- такъ характеризуетъ его одинъ изъ персонажей повѣсти. Характеристика вѣрная. Но въ томъ-то и ужасъ положенія, что даже этотъ человѣкъ, съ готовностью на всякія уступки, всякіе компромиссы, не могъ подладиться подъ жизнь, которая и исковеркала его въ конецъ, до помраченія разсудка, не до помраченія совѣсти, слава Богу. Вотъ и успокоивайтесь послѣ этого на удобныхъ формулахъ житейскаго благоразумія и историческаго фатализма!

Въ общемъ, повѣсти г. Полонскаго возбуждаютъ въ читателѣ очень живую работу мысли, и въ этомъ ихъ главнѣйшее достоинство. Нельзя не пожалѣть, что автору, по свойству избранныхъ имъ тэмъ, зачастую приходится прибѣгать къ "езоповскому" языку, которымъ онъ, правда, владѣетъ въ совершенствѣ, но который все-таки значительно скрадываетъ и затемняетъ его мысль.


"Отечественныя Записки", No 10, 1883