# Восемнадцатое брюмера

Леонид Александрович Полонский

Les origines d"une dynastie. Le coup d"Etat de brumaire, an VIII. Etude historique par Paschal Grousset, Paris. 1869.

## ВОСЕМНАДЦАТОЕ БРЮМЕРА.


Les origines d'une dynastie. Le coup d'Etat de brumaire, an VIII. Etude historique par Paschal Grousset, Paris. 1869.


При чтеніи этой книги никакъ нельзя отдѣлить личности автора, ея отъ личности журналиста, извѣстной впрочемъ репутаціи. Книга въ томъ, что касается главнаго ея предмета -- катастрофы 18-го брюмера, составлена старательно; авторъ далъ себѣ трудъ провѣрить событіе по подлиннымъ документамъ -- протоколамъ собраній, приказамъ, прокламаціямъ и современнымъ газетамъ, съ цѣлью очистить посягательство перваго Наполеона на свободу отъ всякихъ "облегчающихъ обстоятельствъ", придуманныхъ виновниками и впослѣдствіи подтвержденныхъ панегиристами императора, выставить этотъ фактъ во всей наготѣ его отвратительнаго насилія, и еслибы Паскаль Груссе ограничился однимъ этимъ, явился бы только историкомъ 18-го брюмера, то книга его производила бы болѣе впечатлѣнія, чѣмъ она способна произвесть теперь. Гораздо раньше, чѣмъ вы дойдете до исторіи 18-го брюмера, съ первыхъ же страницъ, вы встрѣчаетесь не съ историковъ, а съ прокуроромъ. Этотъ прокуроръ не хочетъ знать никакихъ резоновъ въ защиту обвиняемаго и въ обвиненіе его обращаетъ все, что попало -- и анекдоты, и простыя свои догадки, произвольныя толкованія тамъ, гдѣ недостаточно положительныхъ фактовъ, и вмѣняетъ обвиняемому въ вину всѣ свойства и качества, какія въ немъ находитъ: и славу, и фальшивость этой славы, и національность, и малый ростъ, и некрасивыя черты лица, такъ что, пока вы дойдете до на-стоящаго предмета книги, до серьезной критики происшествій 18-го брюмера, вы привыкли къ мысли, что передъ вами -- не исторія, а обвинительный актъ, и критическая потребность вашего ума побуждаетъ васъ невольно взяться за роль защитника, въ виду этого неразборчиваго прокурора. Такимъ образомъ, Паскаль Груссе -- журналистъ повредилъ успѣху Паскаля Груссе-историка не въ "Марсельезѣ" {Груссе довелъ ребячество до того, что въ одномъ мѣстѣ книги, вѣрою" желая усилить эффектъ разсказа, напечаталъ цѣликомъ "марсельезу", не статью изъ газеты этого имени, а самую пѣсню, которую всѣ знаютъ наизусть! При этомъ онъ пропустилъ только ту строфу, въ которой поется о пощадѣ менѣе виновнымъ: Franèais en guerriers, magnanimes"... и т. д.!}, а въ одной предлежащей книгѣ, гдѣ историка давитъ памфлетистъ.

Первая половина книги Груссе имѣетъ мало цѣны. Она составлена по источникамъ общеизвѣстнымъ, какъ напр. обнародованная переписка Наполеона, и отчасти не вполнѣ достовѣрнымъ, какъ напр. мемуары г-жи д'Абрантесъ. Вся эта часть написана не по документамъ и представляетъ просто біографію Наполеона съ точки зрѣнія Груссе, а не біографію по новымъ изслѣдованіямъ. Но такъ какъ эта первая часть обнимаетъ большую половину всей книги, то мы можемъ оста вить ее въ сторонѣ, и посмотримъ какъ Груссе понимаетъ исторію.

Первый полемическій пріемъ автора состоитъ въ томъ, что онъ пишетъ всегда не "Бонапартъ", а "Буонапарте"; второй въ томъ, что въ началѣ книги онъ называетъ своего героя (или обвиненнаго) не Наполеономъ, а Набуліоне. О цѣнности этихъ пріемовъ говорить незачѣмъ; преступленіе перваго императора нисколько не уменьшается, если называть его Наполеономъ, и не дѣлается отвратительнѣе оттого собственно, что совершилъ его "Набуліоне Буонапарте". Что касается французскаго національнаго самолюбія, то и оно немного выигрываетъ при этомъ: если ему и можетъ быть пріятно вспомнить, что такое преступленіе совершено не французомъ, а инородцемъ, то "у же должно быть и непріятно, что инородецъ могъ до такой степени покорить своей грубой волѣ всѣ французскія свѣтила.

Дальнѣйшій пріемъ представляется въ отрицаніи у "Набуліона" всякихъ возвышенныхъ свойствъ, ума, таланта, красоты, благородства, не говоря уже о патріотизмѣ; такъ что неоспоримые тѣмъ не менѣе успѣхи этой некрасивой корсиканской посредственности во Франціи представляются дѣломъ одной рекламы и подличанья. Но изъ этого само собою истекаетъ заключеніе, какого не предвидѣлъ авторъ: если такой жалкій человѣкъ такими жалкими средствами могъ завладѣть Франціей" и распоряжаться ею затѣмъ по произволу, то ни же жалка была сама Франція, и именно въ то республиканское время, котораго авторъ является апологистомъ?

Приведемъ образчикъ анекдотовъ, "возобновляемыхъ" Паскалемъ Груссе въ исторіи. Набуліоне произведенъ въ офицеры и очень спѣсивится этимъ; некрасивый, малорослый, d'intelligence moyenne, онъ покупаетъ себѣ огромные, несоотвѣтствующіе его личной незначительности ботфорты и въ нихъ является въ домъ къ родителямъ г-жы Абрантесъ. Она и сестра ея, молодыя дѣвушки, не могутъ удержать" отъ смѣха. Набуліоне обижается и говоритъ сестрѣ г-жи Абрантесъ: "видно, что вы только что изъ пансіона"; а она отвѣчаетъ ему: "а вы -- просто котъ въ сапогахъ". Само собою разумѣется, что Набуліоне, даже ставъ первымъ консуломъ, все еще не возвысился надъ уровнемъ этихъ сапогъ, такъ что достаточно было, при случаѣ, намекнуть о chat botté и первый консулъ тотчасъ прекращалъ Свои насмѣшка надъ кѣмъ-либо. При разсказѣ объ участіи Наполеона въ военныхъ дѣйствіяхъ въ Сардиніи, авторъ обращаетъ въ вину поручику Буонапарту неудачу экспедиціи, въ которой онъ участвовалъ. Но когда, идетъ дѣло о Тулонѣ, объ Арколѣ, Риволи, Аустерлицѣ, то авторъ нисколько не вмѣняетъ этихъ побѣдъ въ заслугу генералу Бонапарту. "Въ Тулонѣ -- говоритъ онъ -- побѣдителемъ былъ не Карто, не Доппе, не Дюгоммье, не Лапуапъ или Викторъ, и въ особенности -- не Набуліоне Буонапарте, неизвѣстный офицеръ, муха на козлахъ, при этомъ страшномъ столкновеніи: побѣдителемъ былъ -- народъ, и главою всѣ". Да и въ Тулонѣ ли только -- прибавляетъ онъ въ выноскѣ: а пры Ховтенотге, Миллезимо, Арколѣ, Риволи, Аустерлицѣ, развѣ не тоже самое? Порывъ былъ такъ силенъ, что дѣйствіе его продолжается де Эйлау. Народъ несется силою пріобрѣтеннаго движенія, которое требуетъ исхода. Буонапарте несетъ эта волна, и когда на этомъ морѣ прекращаются остатки бури, онъ -- тонетъ". Все это прекрасно и въ извѣстномъ смыслѣ справедливо. Само собою разумѣется, что не герои создаютъ силу, они только употребляютъ ее; но все это ровно нечего не доказываетъ противъ военнаго генія Наполеона и не умаляетъ его (военной славы, то-есть не достигаетъ той именно цѣли, съ которой это сказано. Интересно бы знать, отчего та самая волна въ Италіи отступала передъ Суворовымъ, и отчего "народъ" не оказался побѣдителемъ этого генерала?

Побѣды Бонапарта въ Италіи, конечно, не выкупаютъ его насилій, контрибуцій и т. д. Величіе завоевателя и нравственное величіе -- двѣ вещи совершенно разныя. Но если, какъ дѣлаетъ авторъ, мы "откажемся хотя словомъ признать величіе Наполеона, какъ завоевателя, потому что намъ оно заслоняется картиною совершенныхъ имъ насилій, то съ какой же стати мы будемъ ставить генералу Бонапарту въ вину самое отсутствіе этого, непризнаваемаго нами величія, время, когда онъ былъ лишенъ командованія, являлся въ Парижѣ просителемъ и жилъ въ бѣдности? А Груссе поступаетъ именно такъ, и съ ребяческимъ самодовольствомъ разсказываетъ, какъ Буонапарте "шлялся по переднимъ", ѣлъ за табль-д'отомъ въ Пале-Роялѣ, и полонивъ деньги на выручку, уходилъ незамѣтно, взбѣгая разговоровъ? "Въ "ту пору своей жизни Наполеонъ былъ не красивъ... Онъ такъ пай жаботился о своей внѣшности, что худо причесанные, худо напудренные волосы давала ему видъ непріятный.. Вотъ онъ пробирается неловкимъ и нетвердымъ шаговъ, въ 1795 году, во дворъ отеля de la tranquillité, въ плохой круглой шляпѣ, надвинутой на глаза, изъ-подъ которой спадаютъ двѣ пряди худо напудренныхъ волосъ на сюртукъ "его, желѣзно-сѣраго цвѣта... Онъ безъ перчатокъ, потому что, говаривалъ онъ, это напрасный расходъ; сапоги его дурно сшиты, плохо вычищены, да и весь онъ смотритъ болѣзненнымъ, худой, желтый. Если сообразить, что этотъ бѣдняга командовать артиллеріею при взятіи Тулона, и потомъ артиллеріею въ первой итальянской кампаніи, въ которой онъ участвовалъ, то картина производитъ совсѣмъ не "о впечатлѣніе, для котораго она написана.

Пристрастіе Груссе такъ мелочно, что оно доводитъ его до смѣшного: когда двадцати-трехлѣтній капитанъ Бонапартъ въ 1792 году отправился въ Парижъ безъ формальнаго отпуска, то авторъ не видитъ въ этомъ никакого сочувствія къ революціонному духу, торжествовавшему въ Парижѣ: "наступило 10-го августа, побѣдилъ народъ; рѣшено, онъ (Бонапартъ) будетъ другомъ народа". Мало того, на неправильность отпуска, авторъ даже прямо клеймитъ Бонапарта названіемъ "капитанъ-дезертиръ". Между тѣмъ, тотъ же авторъ, двумя страницами раньше, придаетъ значеніе тому факту, что подпоручикъ Бонапартъ, въ 1789 году, участвовалъ съ отрядомъ своего полка въ усмиреніи безпорядковъ въ Сёррѣ, и удивляется, какъ одинъ историкъ разсказываетъ совершенно-просто, "безъ взрыва негодованія", фактъ, что вечеромъ того же дня подпоручикъ Бонапартъ былъ въ гостяхъ и танцовалъ. Если поѣздка въ центръ революціи въ1792 году, безъ правильнаго отпуска, была "дезертирствомъ", то чѣмъ же былъ бы отказъ подпоручика Бонапарта, въ 1789 году, идти съ полкомъ противъ бунтовщиковъ?.

Оцѣнка Паскалемъ Груссе Наполеона въ итальянскую кампанію IV года республики, въ ряду побѣдъ, одержанныхъ съ истощенной и оборванной арміей, заключается въ слѣдующихъ словахъ автора: "Представьте себѣ всю эту кровь, всѣ эти ужасы (т.-е. ужасы сраженій) и справьтесь о результатахъ; тогда Буонапартъ представится вамъ тѣмъ, что онъ въ самомъ дѣлѣ былъ, то-есть ничѣмъ болѣе, какъ чудовищнымъ пуфистомъ, шарлатаномъ, который громомъ пушекъ сзываетъ толпу и изъ смерти дѣлаетъ для себя -- рекламу". Затѣмъ рядъ побѣдъ описывается какъ реклама, слава побѣдителя приписывается газетамъ: "Буонапарте удивителенъ при Ловато, Буонапарте несравнененъ при Кастильоне, Буонапарте удивителенъ при Леньяно, Арколѣ, Риволи, Буонапарте перешелъ юлійскія Альпы; Буонапарте идетъ на Вѣну; Буорапарте побѣдилъ при Тальямепто. Буонапарте "принуждаетъ" Австрію къ "унизительному" миру (а развѣ онъ не принудилъ?); Буонапарте "съумѣлъ остановиться среди своихъ побѣдъ". Буонапарте болѣе чѣмъ завоеватель, онъ еще миротворецъ. Онъ-же -- "посредникъ" между народами. Онъ же "основатель" конституціи. Буонапарте ученъ, благоразуменъ, человѣколюбивъ, непреклоненъ, добродѣтеленъ, воздерженъ, безкорыстенъ. Этотъ человѣкъ, "вылитый изъ бронзы", Плутарховъ герой, это -- "богъ". Вотъ что кричатъ втеченіи двадцати мѣсяцевъ Франціи, каждое утро, своею сотнею тысячъ голосовъ пресса. И Франція слушаетъ со вниманіемъ, и вѣритъ всему этому, такъ какъ Альпы закрываютъ отъ нея правду". Пусть Альпы "закрывали правду" относительно мнимыхъ добродѣтелей Наполеона, но Альпы не могли имѣть никакого вліянія на то, что Буонапарте дѣйствительно побѣдилъ при Тальяменто и, во многихъ другихъ мѣстахъ, т.-е. вездѣ. Что Наполеонъ былъ "удивителенъ при Арколѣ и Риволи" и "несравнененъ при Кастильоне" -- въ этомъ Альпы тоже невиновны. Что "Буонапарте идетъ на Вѣну", а впослѣдствіи и вступитъ въ Вѣну -- это никакъ не реклама и не пуфъ.

Допуская въ историческомъ очеркѣ намѣреніе чисто-субъективное, полемическое по отношенію къ событіямъ и дѣятелямъ исторіи, нельзя все-таки не замѣтить, что при такомъ пріемѣ часто оправдывается пословица -- qui prouve trop ne prouve rien. Пусть доказываютъ, что Наполеонъ былъ не что иное, какъ воплощенное насиліе; но если при этомъ станутъ еще доказывать, что онъ былъ -- ничтожество, продуктъ рекламы и пуфа, то это будетъ нелѣпо и наброситъ тѣнь несерьёзности и на всѣ остальные тезисы демонстраціи. Въ наше время уже не производитъ впечатлѣнія провозглашеніе кому-либо полной анаѳемы: in anima et corpore, in ossibus, et oculis etc. anathema sit. Одно дѣло -- Наполеонъ преступникъ, и другое -- Наполеонъ геній, и писатель, который будетъ стремиться отрицать геній въ наказаніе а преступленіе, не будетъ имѣть серьёзнаго значенія, какъ бы старательно онъ ни изучилъ факты.

Но перейдемъ ко второй половинѣ книги Груссе, къ исторіи 18-го брюмера. Когда Бонапартъ возвратился изъ Египта, членами Дярсь торіи были Баррасъ, Сіэйесъ, Рожё-Дюко, Гоне и Муленъ. По институціи III года, Директорія избиралась законодательною властью, на шесть лѣтъ, такъ что ежегодно долженъ былъ избираться ввозъ одинъ изъ директоровъ. Власть законодательная принадлежала двумъ совѣтамъ, исходившимъ изъ всенароднаго избранія: Совѣту Старѣйшинъ (Conseil des anciens -- 250 членовъ, не моложе 40 лѣтъ) и Совѣту Пятисотъ; оба эти совѣта ежегодно пополнялись новыми членами, взамѣнъ трети своего состава. Ужасы революціи миновали и Франція начинала собирать ея цѣнные плоды. Освобожденные земледѣльца пріобрѣли уже часть конфискованныхъ земель и разработали вновь много земли, умножили скотъ, оставили малопроизводительную систему пускать землю подъ "паръ", однимъ словомъ земледѣліе обновилось. Въ дѣлѣ ремесленномъ чувствовалось уже огромное облегченіе отъ уничтоженія привилегій цеховъ, возникали фабрики бумажныхъ и шерстяныхъ тканей, оружейные заводы, фабрика часовъ въ Безансонѣ, основанная двумя тысячами выходцевъ изъ Невшателя. Всѣ роды мануфактурной промышленности, оправляясь отъ убытковъ, нанесенныхъ терроромъ, вмѣстѣ принимали невиданное дотолѣ развитіе. Груссе исчисляетъ подробно всѣ механическія усовершенствованы, входившія въ это время во французскую фабрикацію; изъ нихъ многія придуманы французами, другія съ большою поспѣшностью заимствовались изъ-за границы. Внѣшняя торговля ограничена войною, но на то торговля внутренняя принимаетъ развитіе, въ которомъ Франція давно нуждалась и которое облегчается уничтоженіемъ внутреннихъ, провинціальныхъ таможенъ.

Законодательную дѣятельность того времени авторъ изображаетъ исчисленіемъ новыхъ постановленій по всѣмъ отраслямъ народнаго хозяйства и управленія; такихъ законовъ при дѣйствіи конституціи III года издано болѣе 3000. Существовавшей при Директоріи системы насильственнаго займа онъ, конечно, оправдать не можетъ, но наивно хвалитъ директоровъ уже за то, что принудительный заемъ они откровенно и называли такъ, принудительнымъ займомъ. Любопытенъ бюджетъ того времени (an VIII -- 1799 годъ); онъ представляетъ едва ли не самое краснорѣчивое возраженіе противъ "спасенія общества" какъ во Франціи, такъ и въ Европѣ, отъ "ужасовъ революціи", произведшаго, какъ извѣстно, баснословный долгъ Англіи, и неоплатные долги всѣхъ державъ, и Франціи стоившій расходовъ на четырнадцатилѣтія войны, громадной контрибуціи и вознагражденія эмигрантамъ.

Республика въ это время содержала огромное войско, именно 633 т. человѣкъ и большой флотъ, въ которомъ однихъ линейныхъ кораблей было 64, а бюджетъ ея составлялъ всего 750 милл. франковъ, несмотря на упадокъ курса денегъ, или, что тоже, на большую дороговизну. Предоставимъ автору слово для заключенія картины; онъ имѣлъ полное право показать, что именно разрушило деспотизмъ Наполеона, прежде чѣмъ приступилъ къ описанію событія, установившаго этотъ деспотизмъ.

"Эта республика по сходной цѣнѣ, эта Франція VIII года пользуется однако своими естественными предѣлами; она насчитываетъ въ себѣ 115 департаментовъ; ее уважаютъ, ей удивляются и завидуютъ за границею; послы ея говорятъ громко, какъ люди свободные, имѣющіе дѣло съ королями; вездѣ имъ даютъ почетное мѣсто. Генералы этой республики называются: Клеберъ, Моро, Шампіонне, Массена, Бернадоттъ, Ожеро; солдаты ея -- лучшіе въ Европѣ. Въ ней -- печать свободна, трибуна царствуетъ, муниципальная и департаментская самостоятельность прочно обезпечены (?): она не несетъ на себѣ ни церковнаго бюджета, ни религіи, установленной закономъ, ни косвеннаго налога, давящаго рабочіе классы; она пользуется независимою петиціею и присяжными на всѣхъ степеняхъ судопроизводства". Обращая вниманіе на посредственность талантовъ людей, бывшихъ членами правительственной директоріи (въ томъ числѣ и Сіэйеса), Груссе считаетъ себя вправѣ тѣмъ болѣе почитать учрежденія того времени, такъ какъ они дѣйствовали исправно и дѣла шли удовлетворительно, несмотря на такую посредственность исполнительной власти.

Неожиданно возвратясь изъ Египта, гдѣ не предвидѣлъ возможности дальнѣйшихъ успѣховъ, Бонапартъ сталъ стремиться къ тому, чтобы попасть въ число членовъ Директоріи, на мѣсто Сіэйеса. Съ этой цѣлью онъ ухаживалъ за Гойе (президентомъ), а къ Сіэйесу выживалъ пренебреженіе. Но Гойе однажды, въ разговорѣ съ Бонапартомъ, рѣшительно отвергъ мысль о допущеніи молодого генерала въ Директорію, вопреки тому закону, который установлялъ для должности директоровъ минимумъ возраста -- въ 40 лѣтъ. Попытки Бонапарта У Вулена кончились столь же неблагопріятно для генерала. Тогда онъ вдругъ перешелъ на сторону Сіэйеса, съ которымъ и вступилъ въ тайное соглашеніе, при посредствѣ Талейрана. Въ тоже время президенты обоихъ законодательныхъ собраній, Лемерсье и Люціанъ-Бонапартъ старались объ образованіи парламентской партіи для кддермы плановъ заговорщиковъ. Предварительный планъ дѣйствія состоялъ въ томъ, чтобы распустить слухъ о готовящемся якобинскомъ покушеніи противъ народнаго представительства: это былъ первый примѣръ употребленія въ дѣло такъ-называемаго "краснаго призрака". По ст. 102 конституціи, совѣту старѣйшинъ принадлежало право перевесть засѣданіе законодательныхъ собраній куда либо внѣ Парижа, и послѣ такого рѣшенія всякое отправленіе законодательной власти тѣмъ самимъ пріостановлялось до той минуты, когда собранія должны были открыться въ назначенномъ мѣстѣ. Законъ этотъ, очевидно, былъ разсчитанъ на случай важныхъ смутъ, дѣйствительно чрезвычайныхъ обстоятельствъ, но это не выражалось ни словомъ въ самомъ текстѣ закона.

Вотъ за этотъ-то пропускъ и за двойственность законодательнаго сословія (два совѣта) и можно было ухватиться, чтобы произвесть замѣшательство, временную анархію, во время которой повелителемъ неизбѣжно явился бы генералъ, командующій войсками, которому поручено было бы охраненіе безопасности собраній. Заговорщики условились исторгнуть у собранія старѣйшинъ, при помощи своихъ единомышленниковъ и подъ вліяніемъ слуховъ о Готовыхъ мнимыхъ ужасахъ революціи, рѣшеніе о перенесеніи собраній въ Сенъ-Клу и о назначеніи командующимъ охраннымъ войскомъ -- генерала Бонапарта. Тогда оставалось бы только уничтожить правительственную власть -- Директорію; для этого Сіайесъ и Роже-Дюко должны были и моментъ этого общаго переполоха подать въ отставку. Затѣмъ, съ остальными членами Директоріи, уже не полной, именно съ Баррисомъ, Гоне и Мулейомъ поступили бы такъ или иначе, по внушенію обстоятельствъ, но съ тѣмъ, чтобы въ результатѣ и они выбыли изъ Директоріи. Планъ въ сущности весьма простой. Груссе, которому хочется по возможности унизить насиліе 18-го брюмера, придаетъ большое значеніе коварству этого плана, низости пособниковъ/его и ехидству главныхъ участниковъ интриги. Но, очевидно, что этотъ планъ, эта интрига, заимствовали всю силу собственно изъ факта огромной популярности Бонапарта въ войскѣ, вліянія его надъ солдатами. Только въ виду такого, преобладавшаго фактѣ, могло быть достаточно -- произвесть анархію, чтобы изъ ива вышелъ въ всеоружіи диктаторъ Бонапартъ.

Члены совѣта Старѣйшимъ были созваны въ чрезвычайное засѣданіе 18-го брюмера: засѣданіе назначено было въ 7 часовъ утра, а увѣдомленія разосланы въ 5 часовъ, съ тою цѣлью, чтобы тѣ члены, которыхъ заговорщики считали особенно враждебными, и которымъ безъ церемоніи увѣдомленій не послали, не успѣли узнать дѣла во время и явиться въ засѣданіе. Чтобы отклонить всякое подозрѣніе директоровъ, Бонапартъ послалъ къ Гойё приглашеніе къ завтраку, къ 8 пасамъ, а Баррасу обѣщалъ въ тотъ же день пріѣхать къ пему для переговоровъ о дѣлахъ. Въ тоже время, Бонапартъ созвалъ къ себѣ, на квартиру, къ 7 часамъ утра, всѣхъ генераловъ и главныхъ офицеровъ парижскаго округа, а 9-му драгунскому полку полковникъ Себастіани роздалъ патроны, и взявъ, съ собою эскадронъ этого полка, прибылъ къ дому Бонапарта, а командиры полковъ, служившихъ подъ начальствомъ Бонапарта въ Италіи, и давно просившіе его сдѣлать смотръ ихъ частямъ, получили отъ него увѣдомленіе, что смотръ будетъ 18-го числа п чтобы полки были готовы къ выступленію изъ казармъ къ 7 часамъ утра. Такъ точны и предусмотрительны были всѣ сдѣланныя приготовленія, что остается отнесть только къ безпечности директоровъ незнанія ими того, что готовилось.

Къ семи часамъ, когда войска готовились выступить на улицы, собрался совѣтъ Старѣйшинъ и подъ вліяніемъ зловѣщихъ слуховъ, нѣсколько дней уже ходившихъ въ городѣ, а теперь прямо выраженныхъ предсѣдательствующимъ въ наблюдательной коммисіи собранія, Eapnè, о революціонномъ заговорѣ, о кинжалахъ, готовыхъ поразить народныхъ представителей и т. д., постановилъ рѣшеніе о перенесеніи собраній въ Сенъ-Клу, 19-го брюмера, съ воспрещеніемъ до тѣхъ поръ всякихъ преніи, и о порученіи генералу Бонапарту исполнить настоящій декретъ и охранять безопасность собраній. Бонапартъ, получивъ оффиціальное сообщеніе о декретѣ Старѣйшинъ, собирался выступить со своими товарищами, какъ вдругъ явился генералъ Лефебръ, начальникъ парижскаго округа. Лефебръ, подчиненный непосредственно Директоріи, колебался слѣдовать за Бонапартомъ для исполненія декрета Старѣйшинъ. Тогда Бонапартъ обратился къ нему такъ: "Неужели ты, Лефебръ, покинешь стараго товарища? Полно, повѣрь мнѣ, лучше вытолкнемъ въ дверь этихъ адвокатовъ! На, вотъ тебѣ та сабля, которую я носилъ подъ пирамидами!" Говоря это, Бонапартъ крѣпко обнялъ Лефебра -- п Лефебръ взялъ саблю, и когда Бонапартъ сѣлъ на коня, послѣдовалъ за нимъ.

Этотъ короткій, случайный эпизодъ, обрисовывая обаяніе Бонапарта, резюмируетъ въ себѣ всю сущность положенія дѣлъ. Въ драмѣ 18-го брюмера, эта легкая побѣда Бонапарта надъ Лефебромъ, очевидно, была гораздо важнѣе всѣхъ остальныхъ фактовъ, рѣчей, постановленій собраній, протестовъ п т. д. Еслибы Лефебръ, начальникъ парижской дивизіи, не поддался вліянію простого дружескаго обращенія къ себѣ Бонапарта, то это значило бы, что нравственная сила въ тотъ монетъ была па сторонѣ Директоріи, а не на сторонѣ побѣдоноснаго полководца, и тогда 18-го брюмера не было бы.

Члены директоріи Гойё и Мулепъ, узнавъ о происходившемъ, засуетились, по было слишкомъ поздно и всѣ ихъ усилія были парализованы тѣмъ обстоятельствомъ, что они не могли найти пи Сіэйеса, ни Роже-Дюко, ни Барраса. Лефебръ, явившись къ Гойе и Мулену, объявилъ, что въ виду декрета старѣйшинъ, онъ передалъ командованіе Бонапарту. Между тѣмъ, Бонапартъ дѣлалъ смотръ войскамъ, какъ имъ было предположено, и въ прокламаціи прочитанной при этомъ уже прямо объявлялъ, что республикою управляютъ люди неспособные, что слѣдуетъ возвратить Франціи то положеніе въ Европѣ, котораго лишили ее неспособность и измѣна. Баррасъ не имѣлъ мужества выступить впередъ ни съ Бонапартомъ, пи противъ него; когда же существенный прологъ былъ съигранъ, и онъ, явившись въ наблюдательную коммиссію за объясненіями, получилъ отъ Бонапарта отвѣтъ: "скажите этому человѣку, что я не хочу его видѣть!" то Баррасъ понялъ, что его роль окончена и подалъ въ отставку. Къ нему приставленъ былъ конвой, а вслѣдъ за довольно бурнымъ объясненіемъ съ Гойе и Муленомъ, Бонапартъ п къ нимъ, въ люксенбурскомъ дворцѣ, приставилъ стражу въ 500 чел. подъ начальствомъ Моро. Они выслали протестъ, но этотъ протестъ былъ перехваченъ, и затѣмъ имъ не позволили видѣться другъ съ другомъ.

Засѣданія законодательныхъ собраній въ Сенъ-Клу на другой день были рядомъ сценъ замѣшательства, наглой лжи со стороны обоихъ президентовъ -- Люціана Бонапарта и Лемерсье и другихъ единомышленниковъ Бонапарта -- съ одной стороны, а съ другой стороны-- безпорядочныхъ, безсильныхъ протестовъ республиканцевъ. Съ обѣихъ сторонъ вызовы, оскорбленія, ежеминутно грозившія перейти въ дѣйствіе. "Il faut en finir!" воскликнулъ Бонапартъ, ожидавшій въ одной изъ залъ результата преній и появился въ совѣтѣ Старѣйшинъ. Но здѣсь, въ первый моментъ столкновенія съ народнымъ представительствомъ, смѣлость до такой степени оставила его, что онъ могъ только произнести почти безсвязныя Слова, съ увѣреніями о своей преданности и опасности отечества и наконецъ, сознавая, что заговаривается, поспѣшно вышелъ.

Въ совѣтѣ Пятисотъ, ему не дали и говорить: какъ только онъ вошелъ туда, имѣя позади себя четырехъ рослыхъ солдатъ, депутаты закричали: "Это что? Сюда являются вооруженные люди!" п бросились толпою на Бонапарта съ криками: "Hors la loi! А bas le dictateur! Mort au tyran!" Дестремъ схватилъ его за плечо, крича: "C'est donc pour cela, misérable, que tu as gagné tes batailles!" Арена ударилъ генерала въ лицо, другіе порывались схватить Бонапарта и онъ насилу вышелъ, прикрываемый солдатами и не сказавъ ни слова. Само собою разумѣется, что эта сцена должна была возбудить негодованіе въ солдатахъ. Это былъ со стороны депутатовъ настоящій пароксизмъ безсилія, которое само даетъ предлогъ къ нападенію на себя. Тотчасъ распространился въ войскѣ слухъ, что генерала хотѣли убить, что надъ нимъ были занесены кинжалы, что одинъ ударъ кинжала разорвалъ рукавъ одного изъ солдатъ, прикрывавшихъ Бонапарта, и этотъ слухъ былъ употребленъ въ пользу заговорщиками, и впослѣдствіи, во всѣхъ прокламаціяхъ, оффиціальныхъ статьяхъ и т. д. кинжалы, угрохавшіе жизни Бонапарта, играли важную роль, хотя впослѣдствіи очевидцы засвидѣтельствовало, что все это басня, и что никакихъ кинжаловъ не было.

По выходѣ Бонапарта изъ совѣта Пятисотъ, смятеніе продолжалось и ярость республиканцевъ обратилась на президента Люціана Бонапарта, который наконецъ оставилъ предсѣдательское мѣсто. Въ эту минуту явились солдаты и вынесли Люціана изъ собранія подъ темъ предлогомъ, что "мятежное меньшинство держитъ собраніе подъ страхомъ". Такимъ образомъ, окончательное покушеніе на совѣтъ Пятисотъ было освящено присутствіемъ среди войскъ самого президента законодательнаго собранія. Извѣстно, какъ совершилось это посягательство: въ залу вторглись гренадеры, имѣя ружья на перевѣсъ, при барабанномъ боѣ, и остановились. Бригадиръ Дюмуленъ громко произнесъ: "Граждане-представители, нельзя далѣе отвѣтствовать на безопасность совѣта; приглашаю васъ удалиться." Собраніе отвѣчало крикомъ: "да здравствуетъ республика!" и оставалось неподвижна Тогда послышалась команда: "гренадеры -- впередъ!", солдаты сомкнутыми рядами зашли въ средину зала и, продолжая наступать, буквально вытолкали представителей. 20-го брюмера всѣ газеты сообщали: "Бонапартъ провелъ ночь въ Люксанбургскомъ дворцѣ".

Въ книгѣ Груссе помѣщены тексты главныхъ прокламацій, афишъ, газетныхъ статей, по поводу событія 18-го брюмера, представляющихъ любопытное зданіе оффиціальной лжи, и показывающихъ, до какой степени безстыдной клеветы доходитъ грубая сила, когда она старается затоптать идею.


Л. П.


"Вѣстникъ Европы", No 7, 1870