Полонский Яков Петрович
Е. Ермилова. Яков Петрович Полонский

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 5.60*21  Ваша оценка:

  
  
  
  
  
  
  
  

  
   -------------------------------------------------
   Источник: Яков Петрович Полонский. СТИХОТВОРЕНИЯ
   (c) Издательство "Советская Россия", 1981 г.,
   составление, вступительная статья, примечания.
   OCR Pirat, октябрь 2004 г.
   ------------------------------------------------
  
   ЯКОВ ПЕТРОВИЧ ПОЛОНСКИЙ
   (1819 - 1898)
  
   Яков Петрович Полонский - как бы живая история русской поэзии XIX
  века. Его творчество захватило своими краями всю классическую русскую
  поэзию: первые стихотворные опыты гимназиста Полонского заслужили одобрение
  Жуковского, и вместе с тем имя Полонского еще было живым поэтическим
  именем, когда начал писать Блок, для которого поэзия Полонского была "одним
  из основных литературных влияний". Среди поэтов конца века, с их духовным и
  стилевым разладом, Полонский занимает особое место - в его лирике
  воплотилось то лучшее, что для поэзии XIX век: неразложимая цельность и
  глубина содержания, свобода и естественность выражения, благородство и
  прямодушие, твердая ясность идеала.
   Хотя Полонский писал и поэмы, и рассказы, и воспоминания (особенно
  замечательны - о Тургеневе, с их подкупающим сочетанием простодушия и
  проницательности), все же он, конечно, прежде всего - лирический поэт,
  обладающий в наивысшей степени тем, что Белинский в статье о нем назвал
  "чистым элементом поэзии". Пожалуй, ни о ком другом этого нельзя сказать с
  такой определенностью, как о Полонском: никакая другая жизненная роль "не
  подходила" ему, кроме роли поэта.
   В каком-то смысле Полонский был центром, точкой пересечения множества
  литературных, общественных, личных отношений своего времени. Место это
  принадлежит ему не по размаху и мощи поэтического гения, не по резкости и
  оригинальности общественной позиции, но по особой, одному Полонскому в
  такой мере свойственной поэтической отзывчивости, живого и как бы
  неизбежного отклика на все совершающееся вокруг него. Органическое,
  "стихийно певческое" начало в сочетании с постоянной готовностью души к
  отклику и создают в первую очередь своеобразие поэтической личности
  Полонского.
   "Читая произведения Полонского, чувствуешь себя во всевозможных сферах
  русской жизни, которая ему близка, которую он не только внимательно
  наблюдает, но в которой он сам - непрестанный участник", - отмечал
  рецензент Поливанов, представлявший сборник стихотворений Полонского на
  соискание Пушкинской премии. Вот это,
   Может быть, ключевое определение как личности, так и поэтического
  стиля Полонского - не суровый обличитель и судья, не надмирный жрец и не
  пророк, но свидетель и соучастник человеческого земного существования.
  Ключевое оно и потому, что объясняет и достоинства и недостатки его поэзии:
  мгновенный отзыв непосредственного участника, не выключающего себя из
  жизненной ситуации, мог оставить в стихах и живой трепет жизни, и
  многословную, вялую описательность.
   Кто бы из современников ни отзывался о Полонском, - идет ли речь о его
  личности или о стихах, - неизменно возникает чрезвычайно обаятельный
  человеческий облик. В мнениях о нем царит полное единодушие. Некрасов
  писал, что произведения Полонского "постоянно запечатлены колоритом
  симпатичной и благородной личности". Д. Григорович свидетельствовал: "Я еще
  в жизни не встречал человека с душой более чистой, детски наивной; сколько
  подлостей прошло мимо него, он не замечал их и положительно не верил, что
  есть зло на свете". А. Голенищев-Кутузов: "Весь он, так сказать, насквозь
  был проникнут бесконечным добродушием, благожелательностью и юношеской,
  почти наивной доверчивостью ко всем и всему, что его окружало". Е. А.
  Штакеншнейдер [Елена Андреевна Штакеншнейдер - дочь петербургского
  архитектора А. И. Штакеншнейдера. Ее "Дневник и записки" представляет
  ценнейший документ как по количеству фактов, существенных для понимания
  эпохи, так и по глубине и проникновенности их истолкования. Была многие
  годы верным и преданным другом Я. П. Полонского, часто посещавшего дом
  Штакеншнейдеров. Именно ей в первую очередь мы обязаны тем, что живой облик
  поэта сохранился для нас во всей своей полноте.]: "Полонский - редкой души
  человек, думаю, что второго такого доброго, чистого, честного и нет".
   Очевидно, благодаря этим свойствам своей личности Полонский в течение
  своей жизни был в дружеских отношениях - от самой тесной дружбы до
  искренней приязни - со всеми величайшими поэтами и прозаиками своего
  времени: Тютчевым, Фетом, Достоевским, Толстым, Тургеневым.
   О редкостной доброжелательности и мягкости Полонского можно судить и
  по собственным его письмам, воспоминаниям и дневникам. Если ему, например,
  надо высказать замечания по поводу стихов начинающих поэтов, то при
  совершенной непоколебимости и твердости суждений он не забывает тут же, как
  бы вскользь, добавить, что вот у него те же самые недостатки и на них ему
  неоднократно указывал Фет, да и он Фету не спускал подобных же
  погрешностей.
   И сами стихи и его письма убедительно свидетельствуют о совершенной
  открытости его - как человека и как поэта. Поэтому когда мы находим в них
  отчаянные или шутливые жалобы на преследующую его судьбу, то сама их
  простодушная искренность как бы служит залогом того, что эти обиды
  исчерпывают "теневую" сторону его натуры, - все остальное в нем принадлежит
  свету.
   А главное - жалобы его так оправданны! Жизнь Полонского была полна и
  душевных, и физических мучений, и самой элементарной борьбы за
  существование.
   В юности, когда он девятнадцатилетним наивным провинциалом приехал из
  своей Рязани в Москву и поступил в Московский университет, только наличие
  знатной бабушки (Е. Б. Воронцовой) спасало его от полной нищеты. Он считал
  себя "богачом", если "у него в жилетном кармане заводился двугривенный".
  Тратил он его в кондитерской, где можно было за чашкой кофе прочитывать
  лучшие газеты и журналы, и в них, в числе прочих, пламенные, увлекавшие его
  воображение статьи Белинского. После смерти бабушки начались скитания по
  меблированным комнатам и грошовые уроки. Вскоре он поступает учителем
  грамматики в семью князя Мещерского, а позднее, уже в 50-е годы, становится
  гувернером в доме Смирновой-Россет. По письмам его видно, как мучительно
  давались ему годы гувернерства и репетиторства. Но испытания в этом роде
  были в его жизни далеко не последними. Гораздо позднее, будучи уже очень
  немолодым и больным человеком, он вынужден был, чтобы обеспечить семью,
  принять место воспитателя сына миллионера С. С. Полякова - одного из
  столпов послереформенного промышленного хищничества. "На этот новый шаг в
  своей жизни я смотрю, как на выгодное для себя несчастье", - писал он
  Тургеневу.
   Первый сборник стихов Полонского ("Гаммы", 1844 год) признания не
  получил, хотя в нем и были такие шедевры, как "Зимний путь", "Дорога",
  "Пришли и стали тени ночи...".
   Полонский едет служить в Одессу, потом на Кавказ. В его поэзии
  появился большой цикл кавказских стихов; в них воплотилась тенденция, общая
  для всего творчества Полонского: он очень внимателен к открывающейся перед
  ним новой действительности, стремится всецело и беспристрастно войти в нее,
  не впадая ни в натуралистическую стилизацию, ни в романтический штамп. Об
  этом говорят и его добросовестные примечания, характеризующие незнакомые
  русскому читателю детали быта. Не всегда удается ему справиться с
  увлечением чуждым экзотическим бытом: он преодолевает его с помощью
  прозаически описательной интонации, создавая своего рода прозаизированную
  экзотику.
   1850-е годы приносят Полонскому некоторый успех. На его сборник 1855
  года с похвалой отозвался Некрасов. Полонский становится постоянным
  сотрудником "Современника". Успех этот был недолгим, его сменила полоса
  невнимания и непризнания.
   1860-е годы, которые были, как известно, годами размежевания
  творческих и гражданских позиций, Полонский переживает мучительнее, чем
  другие. Он не мог уйти ни в резкость "отрицательного" направления, ни в
  отрешенную надмирность "чистой" поэзии. Позиция "между партиями" ставила
  поэта в трудное положение. По всему складу своей личности он и не мог быть
  "над схваткой". Беды общественные Полонский всегда ощущал как личные: "До
  такой степени тяжело отзывается на всем существе моем этот страшный
  мертвенный застой русского общества... это умственное и нравственное
  разложение всего нашего литературного общества, что я - я иногда боюсь с
  ума сойти". Порою он буквально мечется между лагерями. Салтыков-Щедрин
  печатает в "Отечественных записках" несправедливо жесткую и обидную
  рецензию на очередной сборник стихов Полонского; Тургенев публикует в
  "Санкт-Петербургских ведомостях" статью, которая содержит высокую оценку
  лирики Полонского, но оказывает тому поистине медвежью услугу,
  противопоставляя его Некрасову, и Полонский вынужден объясняться с
  Некрасовым.
   У Полонского долго нет "своей" публики. Журналы, придерживающиеся
  определенных направлений, печатают его неохотно. Стихи его отвергают по
  разным мотивам и "Вестник Европы" и славянофильская "Заря". А те, что
  печатают, к тому же, как жалуется он в письме к Тургеневу 1869 года,
  "лопаются один за другим". Так, "Литературная библиотека", напечатавшая
  стихи Полонского, "вдруг приняла подлое направление и затем прекратилась".
  В то же время: "За участие в "Литературной библиотеке" я изгнан Некрасовым
  из "Отечественных записок". Пародии и насмешки сыплются на него со стороны
  революционно-демократической журналистики. Вместе с тем Фет, Тургенев,
  Страхов, ценящие и понимающие поэзию Полонского, с иронией отзываются о его
  "лавировании" и заигрываниях с "передовыми".
   Уже под конец жизни, объясняя в письме к Чехову, почему он печатался
  "в разных "Иллюстрациях", Полонский пишет: "Наши большие литературные
  органы любят, чтобы мы, писатели, сами просили их принять нас под свое
  покровительство - и тогда только благоволят к нам, когда считают нас
  своими, а я всю свою жизнь был ничей, для того, чтобы принадлежать всем,
  кому я понадоблюсь, а не кому-нибудь".
   В критике по традиции еще порой говорят о социальной неполноценности,
  ущербности Полонского. И собственные его признания в "лавировании" как
  будто служат тому подтверждением. Между тем позиция Полонского,
  оказавшегося "между лагерями", говорит лишь о своеобразии его облика и
  органичности его пути: резко разошлись пути "гражданской" и "чистой"
  поэзии, что было для Полонского вовсе неприемлемым. Его знаменитая
  "Узница", скажем, которая обычно трактуется как "отражение политического
  либерализма", - просто живая и непосредственная боль за "молодость в душной
  тюрьме", продиктованная тем же чувством "участия", или "причастности",
  которым проникнута вся его поэзия:
  
   Что мне она! - не жена, не любовница,
   И не родная мне дочь!
   Так отчего ж ее доля проклятая
   Спать не дает мне всю ночь!
  
   Точно так же неверно считать изменой гражданским, идеалам, скажем, его
  преклонение перед поэтическим миром Фета:
  
   Там мириады звезд плывут без покрывала,
   И те же соловьи рыдают и поют.
  
   Само же "лавирование" в большой мере было вынужденным и внешним -
  между влиятельными журналами, от которых зависит печатание.
   ...Лишь под самый конец жизни предстает Полонский в каноническом
  облике "поэта-ветерана", признанного и почитаемого, окруженного молодежью,
  а 50-летие творческой деятельности (1887) отмечается торжественно и
  пышно...
   Говоря о трудностях поэтической судьбы Полонского, нельзя не вспомнить
  и о драматизме его личной судьбы. В молодые годы, в хлопотах и беспокойстве
  по поводу рождения первенца, Полонский упал с дрожек и получил серьезную
  травму ноги, перенесенные им две мучительные операции не дали полного
  выздоровления, и Полонский до конца дней был обречен на костыли, а в конце
  концов почти на полную неподвижность.
   Но самым страшным ударом была для него смерть его первой жены, горячо
  им любимой. Елена Устюжская, дочь псаломщика русской церкви в Париже,
  очаровала его сразу, и предложение он сделал очень скоро, почти сгоряча,
  хотя его и беспокоила материальная неопределенность и неустроенность его
  жизни. Красота и обаяние молоденькой жены Полонского (ей было 18 лет)
  поражает его близких знакомых. Постепенно восхищение молодой, почти детской
  прелестью переходит в удивление и восхищение характером. Елена сама кормит
  и нянчит ребенка: ведь она была старшей в многодетной и небогатой семье, и
  все ее младшие сестры и братья вынянчены ею. Однако больше всего,
  рассказывает Штакеншнейдер, трогает привязанность молодой женщины к ее
  больному мужу и та самоотверженность, с какой она за ним ухаживает.
  Кажется, что для Полонского наступила полоса безмятежного счастья. Но в
  начале 1860 года умирает его сын, а вскоре смертельный недуг постигает и
  Елену.
   Стихи Полонского "Безумие горя", "Я читаю книгу песен" и другие, а
  также дневники Штакеншнейдер дают нам представление о глубине его отчаяния.
  Так, в "Безумии горя" Полонскому представляются два гроба:
  
   Один был твой - он был уютно-мал,
   И я его с тупым, бессмысленным вниманьем
   В сырую землю опускал;
   Другой был мой - он был просторен,
   Лазурью, зеленью вокруг меня пестрел,
   И солнца диск, к нему прилаженный, как бляха
   Роскошно золоченая, горел.
  
   Удивительно совпадает описание дня похорон в дневниках Штакеншнейдер с
  атмосферой стихов. "День тот был такой ослепительный и знойный. Солнце,
  точно какая-то страшная и расплавленная печать, жгло и светило, и кругом
  была какая-то томительная, без всякой тени зелень".
  
   И порывался я очнуться - встрепенуться -
   Подняться - вечную мою гробницу изломать -
   Как саван сбросить это небо,
   На солнце наступить и звезды разметать -
   И ринуться по этому кладбищу,
   Покрытому обломками светил,
   Ту да, где ты - где нет воспоминаний,
   Прикованных к ничтожеству могил.
  
   Полонский долго не мог оправиться от этого удара. Он даже какое-то
  время пытается заниматься спиритизмом, с его помощью он ищет... "сообщения
  с тем миром, в котором скрылась его жена".
   Невзгоды его жизненного пути могли, казалось бы, отразиться в его
  поэзии отчаянием или озлобленностью. Но отозвались они, пожалуй, только
  особой нотой печали, пронизывающей его лирику. В этой печали преодолено,
  растворено личное несчастье, это скорее печаль жизненной незавершенности
  вообще, нереализованных сил, печаль, не нарушавшая непоколебимой ясности
  духа.
   Полонский принадлежал к тому типу поэтов, у которых жизненное
  поведение и личный облик вплотную слиты с поэзией. В письме к Фету он
  пишет: "По твоим стихам невозможно написать твоей биографии, и даже
  намекать на события из твоей жизни... Увы! по моим стихам можно проследить
  всю жизнь мою... Мне кажется, что не расцвети около твоего балкона в
  Воробьевке чудной лилии, мне бы и в голову не пришло написать "Зной и все в
  томительном покое...".
   Работа над стихом для Полонского тесно связана с совершенствованием
  души: он считает, что душа - материал для лирического поэта, а "достоинства
  стихов его зависят столько же от внешней отделки, сколько и от крепости
  материала".
   Показательно это требование душевной крепости - при всей мягкости его
  личного облика. Это не случайное для Полонского высказывание. Та же мысль
  выражена и в одном из самых поздних писем: "Творчество требует здоровья...
  Врет Ломброзо, что все гении были полупомешанные или больные люди...
  Сильные нервы - это то же, что натянутые стальные струны у рояля: не рвутся
  и звучат от всякого - сильного ли, слабого ли - к ним прикосновения".
   Это несколько противоречит, может быть, устоявшемуся мнению о
  "слабости", "растерянности" Полонского, но именно это было очень важной для
  него жизненной и поэтической проблемой: сохранить вопреки всему - гонениям
  и насмешкам, личным несчастьям и болезням - неколебимую ясность работающей
  души. От этого и печаль его не безнадежна, не замкнута в себе, но "светла"
  и полна чувства незавершимости и открытости жизни.
   Работа над собственной душой для Полонского - основа творчества, в
  конечном счете и самой стихотворной формы: "Что такое - отделывать
  лирическое стихотворение или, поправляя стих за стихом, доводить форму до
  возможного для нее изящества? Это, поверьте, не что иное, как отделывать и
  доводить до возможного в человеческой природе изящества свое собственное,
  то или другое, чувство".
   Нерасторжимая слитность поэта и человека - не безусловно положительное
  свойство: свобода поэтического полета - "соколиного ширянья" - порою
  затруднена и отягчена у Полонского "человечностью" забот его поэзии. Это
  могло привести к тому, от чего сам о" предостерегал: к подмене поэтической
  простоты (а она для него была непременным требованием) - прозаичностью.
  "Простота" и "прозаичность" - очень существенное разграничение, и Полонский
  неоднократно подчеркивал, что для их различения "нужно особенное
  поэтическое чутье". Там, где это чутье ему не изменяло, стихи его и
  достигают наивысшего размаха и свободы. Именно на этом пути Полонский и
  приходит к самому замечательному своему достижению, и здесь он - первый
  среди своих современников: поразительно его умение "превращать в перл
  создания всякую жизненную встречу" (Фет).
   Когда говорят о поэзии Полонского, как бы сами собой напрашиваются
  определения "загадочная", "таинственная" - и это при всей его безусловной
  простоте. "Он во всем видит какой-то особенный, таинственный смысл, - писал
  Добролюбов в одной из своих рецензий, - все возбуждает в нем вопрос, все
  представляет ему загадку". Тургенев отмечал у Полонского образы, "навеянные
  ему то ежедневною, почти будничною жизнью, то своеобразною, часто до
  странности смелой фантазией".
   Но самое характерное для Полонского - именно сочетание двух втих как
  будто несовместимых сторон поэтического дара: будничную "жизненную
  встречу", почти подчеркнуто бытовую, на грани прозаичности он умеет
  высветить, продлить в какую-то бесконечную даль, где открывается в самой ее
  незавершенности, недосказанности глубокий, таинственный смысл. Тоньше всех
  подметил это Достоевский и выразил устами своей героини из "Униженных и
  оскорбленных" (речь идет о стихотворении "Колокольчик", по свидетельству
  современников, любимом стихотворении самого поэта): "Как это хорошо! Какие
  это мучительные стихи... и какая фантастическая, раздающаяся Картина. Канва
  одна и только намечен узор, - вышивай что хочешь... Этот самовар, этот
  ситцевый занавес, - так это все родное... Это как в мещанских домиках в
  уездном нашем городишке".
   Замечательно здесь рядом стоящее: "фантастическая картина" - и "этот
  самовар, этот ситцевый занавес". Схвачено главное в лирическом даре
  Полонского: жизнь как она есть, самая реальная и обыденная, и в ней, - а не
  над ней, - открывающаяся далекая перспектива, это тайна самой жизни,
  неразгаданная и даже как бы без попытки разгадать - зримый образ тайны. Про
  Полонского не скажешь, конечно, как Фет сказал про Тютчева: "Здесь духа
  мощного господство". Он не взрывает так глубоко и сильно существенные
  пласты бытия, не решает мировых вселенских противоречий, но ставит перед
  нами обыденную жизнь так, что она предстает полной красоты и тайны и еще не
  раскрытых, неясных возможностей.
   Полонский обладал редким даром совершенной поэтической правдивости:
  "Искать идеального нельзя помимо правды". В стихотворении "Декадент" он
  дает резкую отповедь нарочитой, придуманной загадочности, не вырастающей из
  жизни, а привнесенной в нее ради поэтической игры:
  
   Так как все проходит мимо -
   Нам таинственность нужна -
   Вроде радужного дыма,
   Вроде бреда или сна.
  
   Сравнивая свою поэзию с фетовской, Полонский писал: "Твой талант - это
  круг, мой талант - линия. Правильный круг - это совершеннейшая, то есть
  наиболее приятная для глаз форма... но линия имеет то преимущество, что
  может и тянуться в бесконечность и изменять свое направление".
   В самом деле, о стихах его можно сказать, что они "тянутся и
  бесконечность". Потому и в концовках стихов нет замыкания, исчерпанности
  темы. То же впечатление "открытого стиха" дают и излюбленные им безответные
  вопросы:
   Что звенит там вдали - и звенит и зовет?
   И зачем там в степи пыль столбами встает?
   Потому так и любит Полонский сами образы "степи", "дали", "простора".
  И образ родины, и образ прекрасной женской души, и прямое лирическое
  излияние так или иначе слиты с образами "простора". Он может и прямо
  становиться главным героем стихотворения:
  
   У него на родине
   Ни озер, ни гор.
   У него на родине
   Степи да простор.
   Из простора этого
   Некуда бежать,
   Думы с ветром носятся -
   Ветра не догнать.
  
   Образ этот многозначен: здесь есть и тоска безысходности, и обаяние и
  властная сила бесконечной протяженности и открытости дали, а самое
  замечательное - одновременность этого переживания.
   Но и там, где "простор" как будто не назван прямо, - он все-таки живет
  в стихах:
  
   Дальний звон пронесся
   За рекой широкой...
   Но как будто там - вдали,
   Из-под этих туч,
   За рекою - огонька
   Вздрагивает луч...
  
   Вот это "там, вдали" - основная движущая сила стиха Полонского,
  создающая своеобразие его лирического мира. И однако, это не романтический
  взлет "туда" - в отвлеченную, неземную даль, - у него всегда, как писал Вл.
  Соловьев, "чувствуешь в поэтическом порыве и ту землю, от которой он
  оттолкнулся". Вот очень характерный для Полонского образ:
  
   Подо мной таились клады,
   Надо мной стрижи звенели,
   Выше - в небе - над
   Рязанью - К югу лебеди летели...
  
   Взгляд, отрываясь от земли, поднимается выше: не просто "надо мной", а
  "выше - в небе", и совсем как будто тонет, в вольной дали. Обратим внимание
  на словосочетание "лебеди летели" - оно одновременно и прозаически точное
  выражение и звукоподражание, как бы имитация легкого трепета крыльев.
  Создается впечатление отрешенного и дальнего полета, а вместе с тем столь
  же существенно для поэта, что само небо-то все-таки "над Рязанью". Так,
  между двумя полюсами - твердой реальностью "земли" и безоглядным порывом к
  "небу" - и держится все напряжение стиха Полонского. Напряжение это
  ощущается и в тех стихах, где "даль", "простор" прямо не названы, в стихах
  как будто бытового сюжета: случайная встреча, мещанская драма, картинка
  жизни - "в уездном нашем городишке", "в одной знакомой улице".
   Эта его особенность отразилась на всем стиле, вплоть до мельчайших его
  выявлений, даже до знаков препинания: очевидно, не случайно любимый знак
  поэта - тире, которым он и в письмах и в стихах, особенно в минуты
  наивысшего волнения, так охотно заменяет все остальные. Тире играет ту же
  содержательную роль, что и безответные вопросы, и незавершенность концовок,
  и излюбленные образы дали. Можно даже сказать, что это как бы наглядное,
  графическое выражение той самой "линии", с которой Полонский сравнивает
  свой талант.
   Критика неоднократно отмечала наибольшую близость Полонского к Пушкину
  - прежде всего в выявлении красоты обыденной жизни. У Полонского, однако,
  полюса разведены: и будничность жизни сгущена, и усилена ее таинственность.
  И это в какой-то мере приближает его к символистам, но не к декадентам,
  которых он решительно не принимал. О символизме здесь идет речь в том
  смысле, какой придавали ему наиболее серьезные теоретики и поэты - Блок,
  Вяч. Иванов: не навязывание миру явлений чуждого им смысла, но обнаружение
  в них их собственной глубины и многомерности. Вот почему Блок и называл
  Полонского в числе "избранников", "великих учителей". Эта близость особенно
  ясно проступает в поздних стихах Полонского - "Лебедь", "На пути", "Вдова",
  "Хуторки", "Зимняя невеста", где образ, как бы колеблется на самой грани
  прямого и символического смысла. "Даже когда Полонский становится, кажется,
  твердо на реальный фундамент, когда он описывает какое-либо самое
  подлинное, чуть ли не ежедневное житейское происшествие - и там он создает
  какую-то полулегенду, какую-то "сказку действительности", как "Вдова",
  "Казачка", "Хуторки" или чудесный "Деревенский сон", - писал критик П.
  Перцов. Когда, читаешь, например:
  
   Хмурая застигла ночь,
   На пути - бурьян...
   Дышит холодом с реки,
   Каплет сквозь туман, -
  
   то нельзя сказать, то ли все это так и происходит в реальности, то ли
  это метафора - мрак и тревога жизненного пути поэта с надеждой на тепло а
  свет "там, вдали", то ли еще более широкое и отдаленное соотношение тьмы и
  света вообще, а вернее, и то, и другое, и третье. Нигде нет отступления от
  правды жизненной ситуации, нигде не угасает трепет единичного, этого
  мгновения, но все изнутри просвечено возможностью широкого символического
  толкования.
   В творчестве Полонского есть область, в которой реальность так
  наглядно и естественно обвевается атмосферой тайны: это песня, романс.
  Многие его стихи прямо "просятся" в песню, если и не имеют мотива, то
  все-таки в душе поются. Некоторые из них и стали популярными романсами:
  "Мой костер в тумане светит", "В одной знакомой улице" и др. Что, казалось
  бы, такого притягательного и "таинственного" в стихах:
  
   В одной знакомой улице -
   Я помню старый дом,
   С высокой, темной лестницей,
   С завешенным окном.
  
   Здесь, как и в "Колокольчике", все так обыденно просто и даже
  Простодушно, словно это и в самом деле та самая единственная улица, Тот
  самый "старый дом", где все и происходило, а вместе с тем - любая, каждому
  из нас как бы от века "знакомая улица". "Узнавание" накрепко связано с
  загадкой, и слова "с высокой темной лестницей" не только реально
  обрисовывают предмет, но в них невольно слышится дополнительный, долгой
  традицией накопленный поэтический смысл.
   "Загадочная поэзия Полонского до сих пор не нашла себе полного
  истолкования в нашей критике" - это сказано было в конце прошлого века. Но
  и сейчас еще не вполне прояснено для нас своеобразие этого поэтического
  мира. Имя Полонского помещают в длинном ряду хороших второстепенных поэтов.
  Уместно напомнить негодование Блока: "Публика любит большие масштабы:
  Полонский уже второстепенность!" Когда-то и Фета помещали в подобный
  привычный ряд. Неправомерность этого в отношении Фета сейчас достаточно
  ясна. Необходимо определить истинное место и Полонского в русской
  классической лирике. Думается, что мы просто до сих пор не прочитали
  Полонского так полно и сосредоточенно, как он того заслуживает, и читателя
  еще ждет радость встречи с этим глубоко самобытным поэтом.
  
   Е. ЕРМИЛОВА
  
  
  
  

Оценка: 5.60*21  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru