Полнер Тихон Иванович
Гаррик в Макбете (1747 г.)

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "Русская Мысль", кн.IV, 1890.

Гаррикъ въ Макбетѣ.

(1747 г.).

   "Le moyen de créer des hommes d'un grand talent, est de louer ceui qui n'exs tent plus."

L. P. Ségur aine.

I.

   Шесть часовъ вечера. Театръ полонъ. Тысячная толпа тѣснится на скамьяхъ партера, наполняетъ обѣ галлереи и сплошною массой стоитъ въ проходахъ между сценой и ложами. Дышать нечѣмъ: весь кислородъ поглощенъ уже публикой и восковыми свѣчами, которыми, согласно торжественному обѣщанію афишъ, освѣщенъ на этотъ разъ зрительный залъ. Въ ложахъ нѣсколько просторнѣе: тамъ засѣдаютъ большею частью важные "джентльмены", профессія которыхъ служитъ неистощимымъ матеріаломъ для насмѣшекъ партера; это лакеи "фешенебельной" части публики, еще не прибывшей въ театръ: они занимаютъ ненумерованныя мѣста своихъ господъ и съ невозмутимымъ достоинствомъ "не замѣчаютъ" остальной публики. Нѣсколько негровъ въ ярко-красныхъ ливреяхъ сидятъ между ними и сверкаютъ на партеръ своими бѣлками. Оркестръ визгливо выводитъ одну изъ популярныхъ пьесъ доктора Арна и на половину заглушается крикомъ торговокъ и гуломъ толпы. Несмотря на духоту, гамъ и крикъ, кругомъ -- только счастливыя лица, рѣшившіяся веселиться во что бы то ни стало. Апельсины истребляются въ огромномъ количествѣ; корки отъ нихъ и шелуха сѣмянъ сыпятся съ галлерей на пудренные парики партера и вызываютъ громкую брань и хохотъ. Локти работаютъ; каждый стремится устроиться получше на своемъ мѣстѣ. Пожилой джентльменъ снялъ свой парикъ, вытираетъ лысую голову фуляромъ и осторожно осматриваетъ своихъ сосѣдей, боясь натолкнуться на одного изъ представителей почтеннаго общества нозпуллеровъ, члены котораго съ успѣхомъ практикуютъ вытягиваніе носовъ у не пришедшихся имъ по вкусу субъектовъ изъ публики. Толстая лэди, содержащая таверну въ Temple-Bar'ѣ, яростно ругается съ торговкой апельсинами, взобравшейся на кончикъ скамьи и пронзительно выкрикивающей надъ ея головой названіе своего товара, а ея дочка, худая и перезрѣлая миссъ, въ модномъ кружевномъ чепцѣ, перемигивается съ молодымъ клеркомъ изъ Сити, расположившимся неподалеку. Оркестръ кончилъ и гвалтъ усиливается. Одни требуютъ повторенія, другіе кричатъ названія популярныхъ пѣсенъ... Капельмейстеръ теряется и не знаетъ, что дѣлать. Даже сонливые музыканты, застывшіе въ своемъ равнодушіи, начинаютъ приходить въ движеніе; они знаютъ, что шутить съ публикой не приходится: недаромъ оркестръ отдѣленъ отъ зрительнаго зала высокимъ барьеромъ, увѣнчаннымъ рядомъ острыхъ желѣзныхъ зубцовъ. Наконецъ, на минуту водворяется молчаніе и капельмейстеръ можетъ заявить, что "онъ сочтетъ для себя за величайшую честь исполнить всѣ пьесы, требуемыя лэди и джентльменами". Публика успокоивается и награждаетъ своего "покорнаго слугу" бурными апплодисментами. Нѣсколько ложъ обращаютъ на себя общее вниманіе: въ двухъ изъ нихъ сидятъ красавицы-актрисы, извѣстныя всему Лондону. Направо молодая дѣвушка, спряталась за колонну ложи и бесѣдуетъ съ пожилою дамой, изрѣдка бросая взгляды на шумящую толпу. Она поразительно красива: легкая шляпка, отдѣланная кружевами, плохо прикрываетъ цѣлую массу темныхъ, подобранныхъ волосъ, готовыхъ, какъ кажется, порвать каждую минуту сдерживающія ихъ кружева и разсыпаться по плечамъ, прикрытымъ великолѣпною турецкою шалью. Вырѣзъ темнаго платья открываетъ поразительную бѣлизну стройной шеи и заканчивается на груди большимъ кружевнымъ же бантомъ. Черты ея лица довольно рѣзки и очень опредѣленны: тонкій носъ, очеркъ темныхъ, прекрасныхъ глазъ и маленькій характерный ротикъ какъ бы выточены рѣзцомъ художника. Во всей фигурѣ видна сдержанная смѣлость и рѣшительность. Это молодая вѣнская танцовщица "Violette", только что прибывшая въ городъ и подвизающаяся въ Дрюри-Лэнѣ. Весь фешенебельный Лондонъ влюбленъ въ нее по уши, но никто не можетъ похвастаться ея расположеніемъ. Знатная графиня Берлингтонъ ухаживаетъ за нею, какъ за дочерью, и всюду сопровождаетъ ее. Напротивъ, на самомъ видномъ мѣстѣ ложи сидитъ въ лѣнивой позѣ Пегъ Уоффингтонъ (Peg Woffington), окруженная пятью или шестью шалопаями, суетящимися вокругъ нея со своими табакерками. Она вся лѣнь, задумчивость, и утомленіе. Тяжелое темное платье съ бѣлымъ шелковымъ передомъ и короткими рукавами открыто до послѣдней возможности и вызываетъ шуточки въ партерѣ. Она обмахивается вѣеромъ и лѣниво слушаетъ пошлости окружающихъ ее франтовъ. Обѣ эти женщины пріѣхали въ театръ къ самому началу, чтобы видѣть, какъ будетъ на этотъ разъ произносить прологъ "маленькій Дэви" (Гаррикъ): первая изъ нихъ тайно страдаетъ по молодомъ актерѣ, не смѣя никому открыть своихъ чувствъ, а вторая вспоминаетъ объ угасшей любви и готовится считать всѣ ошибки своего строгаго антрепренера. Въ другихъ ложахъ обращаютъ на себя вниманіе еще нѣсколько знаменитостей. Вотъ массивная фигура въ коричневомъ сюртукѣ, съ металлическими пуговицами, въ грязной рубашкѣ и съ маленькимъ пудреннымъ парикомъ на огромной головѣ, передніе волосы котораго сожжены совершенно. Это и есть знаменитый Джонсонъ, прославившійся біографіею Сэведжа и занятый теперь пріисканіемъ диффиницій для своего энциклопедическаго словаря. Большое лицо его некрасиво: кожа испорчена экземой, маленькіе больные глазки безпрестанно мигаютъ, ротъ громаденъ, носъ неправиленъ. Посмотрите, какъ онъ подергивается, двигаетъ плечами, наклоняется взадъ и впередъ, стучитъ пальцами по барьеру ложи -- и вы придете въ недоумѣніе: откуда вырвался этотъ человѣкъ -- изъ больницы или изъ сумасшедшаго дома? А, между тѣмъ, подъ этою грубою оболочкой живутъ безстрашный, недюжинный умъ, знанія и громадная способность къ труду. Вотъ и другая пасмурная полная физіономія: то старикъ Куинъ, угрюмый и насупившійся. Онъ не играетъ этотъ сезонъ и публика Ковентгардена напрасно ждетъ своего любимца: старикъ отдыхаетъ, лечится въ Батѣ и только изрѣдка наѣзжаетъ въ Лондонъ. А вотъ и Гогартъ, только что вернувшійся изъ своей неудачной поѣздки во Францію: маленькій человѣкъ лѣтъ пятидесяти со смѣлымъ и открытымъ лицомъ, прямымъ, нѣсколько высокомѣрнымъ и проницательнымъ взглядомъ. Всѣ движенія его быстры, энергичны и полны огня; нѣсколько вздернутый носъ и саркастическія извилины рта придаютъ его физіономіи ту оригинальность, которой всегда отличался этотъ величайшій изъ художниковъ Англіи. Въ театръ ждутъ наслѣдника престола, принца Уэльскаго, и встрѣчаютъ апплодисментами блѣдное лицо военнаго казначея, знаменитаго "великаго коммонера" Питта, появившееся въ одной изъ ложъ. Направо сидитъ пожилой и представительный лакей въ ливреѣ ех-премьера лорда Картерета, допивающаго еще дома вторую бутылку кларета -- свою ежедневную порцію, а въ одной изъ переднихъ ложъ виднѣется элегантная, холодная и спокойная фигура перваго лорда казначейства съ часами въ рукахъ и недовольнымъ лицомъ, обращеннымъ къ неподнимающейся во-время занавѣси.
   Что же привлекло въ театръ такую массу публики? Зачѣмъ собралась эта разнохарактерная толпа и чего ждетъ она? Сегодня знаменательный день въ лѣтописяхъ англійскаго театра: Давидъ Гаррикъ, знаменитый любимецъ публики, величайшій изъ актеровъ, когда-либо существовавшихъ, другъ и пріятель всѣхъ выдающихся людей своего времени, играетъ сегодня Макбета, -- не въ той передѣлкѣ, полуоперѣ, полуфееріи, которую преподнесъ Дэвенентъ англійской публикѣ восемьдесятъ лѣтъ назадъ и которую она до сихъ поръ принимала за твореніе самого Эвонскаго Лебедя, а настоящаго Шекспировскаго Макбета, возобновляемаго имъ, Гаррикомъ, на сценѣ недавно перешедшаго въ его собственность Дрюри-Лэнскаго театра. Вотъ почему такая масса народа, вотъ причина тѣхъ язвительныхъ улыбокъ, которыя скользятъ по губамъ собравшихся актеровъ, и угрюмости старика Куина, который ворчитъ про себя недовольнымъ тономъ: "Да развѣ я игралъ не Шекспира?!..."
   По театру ходятъ памфлеты и нумера послѣднихъ журналовъ, наполненные насмѣшками надъ "маленькимъ Дэви", который хочетъ во что бы то ни стало "вырости до великаго Шекспира". Тутъ же и небольшой листокъ синей бумаги, на которомъ крупно обозначено: "О сценическомъ искусствѣ", и помельче: "Макбетъ убилъ Гаррика!" Злые языки болтаютъ, что самъ Гаррикъ сочинилъ этотъ памфлетъ: черезъ-чуръ благосклонно относится его авторъ къ знаменитому артисту и слишкомъ искусно нападаетъ только на самыя незначительныя подробности его игры.
   Но вотъ публика задвигалась, зашумѣла и замерла. Лампы, опущенныя на цѣпяхъ передъ занавѣсью, дрогнули, закачались и поплыли наверхъ. Направо высунулась голова суфлера, появившагося въ своей будкѣ и усаживающагося поудобнѣе, бокомъ къ публикѣ. Нѣсколько мгновеній -- и занавѣсь взвилась. Сцена уже готова къ спектаклю. Она пуста: модные франты, постоянно толпившіеся на ней со временъ Шекспира, лежавшіе, сидѣвшіе и гулявшіе по ней во время представленія, были почти изгнаны съ подмостковъ усиліями Гаррика и появлялись въ большомъ количествѣ только въ бенефисные дни. Двое или трое изъ нихъ, однако, высовываютъ изъ-за кулисъ свои огромные парики, грандіозные обшлага и короткія шпаги. Наступило молчаніе. Громко раздавалось только сопѣніе почтеннаго Самуэля Джонсона да покашливанія въ галлереяхъ. Наконецъ, слѣва, изъ глубины сцены показалась стройная фигура и быстрыми шагами приблизилась къ аванъ-сценѣ. То былъ Давидъ Гаррикъ. Громъ долго несмолкавшихъ апплодисментовъ привѣтствовалъ его. Онъ былъ весь въ черномъ. Небольшаго роста, прекрасно сложенный, изящный и красивый, онъ привлекалъ къ себѣ всѣ глаза съ перваго же появленія. Сдержанная сила сказывалась въ каждомъ его движеніи. Онъ былъ безгранично смѣлъ и дѣйствовалъ легко и свободно тамъ, гдѣ другіе только думали и колебались. Каждое его движеніе казалось тѣмъ изящнѣе, что оно вырывалось у него какъ бы невольно, въ силу врожденной граціи. Быстрая, увѣренная походка, смѣлый взглядъ, небрежная и граціозная манера носить костюмъ говорили публикѣ, что онъ не боится ея, знаетъ, что ему дѣлать, и никогда, ни въ какомъ положеніи не смутится. Его наружность нисколько не напоминала англичанина: французская кровь сказывалась въ каждомъ его движеніи и быстромъ взглядѣ смѣющихся, добродушныхъ глазъ. Суконный кафтанъ, шелковый камзолъ, короткія панталоны, чулки и башмаки сидѣли на немъ такъ, какъ будто онъ появился въ нихъ на свѣтъ. Легкая кружевная косынка и кружевныя манжеты своею бѣлизной ярко оттѣняли черноту костюма, принятаго для чтенія пролога. Темныя брови и блестящіе, дивные глаза составляли прекрасный контрастъ съ пудренными буклями его парика, а цвѣтъ лица, даже не приправленный румянами, поражалъ своею свѣжестью.
   Гаррику минулъ 31 годъ. Онъ въ полномъ разцвѣтѣ своего таланта, одинъ изъ собственниковъ и главный режиссеръ Дрюри-Лэнскаго театра, здоровъ, безконечно веселъ и влюбленъ въ ту молодую миссъ, которая при появленіи его, прячетъ свое раскраснѣвшееся личико подъ вѣеромъ, поданнымъ ей графинею Берлингтонъ.
   Но вотъ апплодисменты смолкаютъ. Окончивъ поклоны, блестящій артистъ обводитъ глазами публику, причемъ свѣтъ сверху, бросаемый поднятыми лампами, ровно распространяется по его лицу (наше современное освѣщеніе снизу -- тогда не вошло еще въ употребленіе), и, сдержанно жестикулируя, произноситъ сочиненный для этого дня прологъ. На сегодня онъ не задѣваетъ ни злобъ дня, ни публики партера: артистъ явился только, чтобы сказать "почтеннѣйшимъ лэди и джентльменамъ", что онъ, "ихъ покорный слуга", намѣренъ представить сейчасъ ихъ вниманію одну изъ величайшихъ пьесъ Шекспира такъ, какъ онъ написалъ ее: безъ измѣненій, въ которыхъ публика привыкла ее видѣть". Онъ "позволяетъ себѣ" сказать еще нѣсколько словъ о причинахъ, побудившихъ его возстановить первоначальный текстъ. При всемъ его уваженіи къ сэру Уильяму Дэвененту, онъ не можетъ признать его передѣлку образцовою: онъ не имѣетъ даже возможности объяснить себѣ нѣкоторыя подробности его вставокъ и добавленій. Конечно, Шекспиръ не можетъ быть даваемъ цѣликомъ, -- вкусы публики измѣнились, -- но онъ надѣется, что его не обвинятъ въ пристрастіи, если многое, принадлежащее болѣе древнему, шекспировскому времени, нравится ему сильнѣе; чѣмъ позднѣйшія подражанія французамъ -- временъ Реставраціи. Онъ обѣщаетъ, что въ сегодняшнемъ представленіи не будетъ ни надутыхъ фразъ, ни помпезнаго языка передѣлки; бѣдный Сэйтонъ будетъ поставленъ въ предѣлы своей скромной роли и не явится подъ всевозможными соусами, какъ подносилъ его своей публикѣ сэръ Дэвенентъ. А, главное, онъ позволитъ себѣ оставить въ покоѣ добродѣтельную пару Макдуфовъ, которую такъ часто теребилъ его предшественникъ, и лэди Макбетъ останется до конца тою отвратительною женщиной, какою создалъ ее Шекспиръ. Еще нѣсколько словъ и, сопровождаемый новыми апплодисментами, герой дня удаляется за кулисы, отвѣшивая изящнѣйшіе поклоны публикѣ и прикладывая свою небольшую треуголку къ груди въ знакъ благодарности и удовлетворенія. Занавѣсъ падаетъ. Артистъ спѣшитъ переодѣться. Оркестръ начинаетъ мелодичную интродукцію къ Макбету, Локка, а публика встрѣчаетъ хохотомъ знаменитаго Ньюкестля, пріѣхавшаго въ театръ съ тремя докторами,-- на случай серьезнаго нервнаго потрясенія во время представленія "раздирательной" пьесы.
   

II.

   
   "Dieser Garrick aber liebte den grossen Dichter and zum Lohne für solche Liebe liegt er begraben in Westminster neben dem Piedestal der Schakspeare'schen Statue, wie ein treuer Hund zu den Füssen seines Herrn".

H. Heine.

   "Повидимому, Шекспиръ не предоставляетъ актеру никакого дѣла, кромѣ заботы понять его; но въ дѣйствительности онъ возлагаетъ на актера вдоволь труда, если тотъ серьезно захочетъ понять его". Эти слова Гервинуса относятся къ Макбету. И въ самомъ дѣлѣ: на первый взглядъ, въ Макбетѣ даже и понимать нечего; немного характеровъ найдется у Шекспира столь рѣзко и опредѣленно очерченныхъ; это одна изъ могучихъ фигуръ, привлекающихъ къ себѣ неудержимо артистовъ "со средствами"; звучному органу, выразительной внѣшности, драматической силѣ тутъ широкое раздолье; прямолинейная игра, дающая полный просторъ "чувству" артиста, такъ легка и увлекательна, а характеръ, начертанный могучею рукой Шекспира, даетъ такой богатый матеріалъ для проявленія этой "чувствительности"! Но не всѣ артисты смотрѣли такъ легко на Макбета: Кембль посвятилъ ему цѣлый трактатъ, а Гаррикъ придалъ оригинальную и тонкую окраску всему характеру, не имѣвшую ничего общаго съ грубою прямолинейностью Джона Мильса (John Mills), Куина и многихъ другихъ исполнителей. Въ его рукахъ Макбетъ явился дикою, первобытною натурой, которой не успѣло еще въ корень измѣнить просвѣщеніе. Это -- дитя природы, брошенное на вѣчную борьбу благородной натуры, звѣрскихъ инстинктовъ и совѣсти (порожденія новыхъ, христіанскихъ понятій). Въ этой борьбѣ сильный дѣлается слабымъ и могучій, неустрашимый воинъ блѣднѣетъ, теряется и вздыхаетъ. Пока Макбетъ слѣдуетъ принципамъ, внушеннымъ ему моралью, онъ знаетъ, что дѣлать: никто не дерется за своего короля лучше, онъ храбръ, рѣшителенъ и страшится своихъ могущественныхъ враговъ, "какъ орелъ воробьевъ, или какъ левъ -- зайцевъ". Но вотъ онъ сошелъ съ этого пути; почва уходитъ у него изъ-подъ ногъ и онъ теряется, безумствуетъ, мечется, совершаетъ новыя преступленія и -- гибнетъ, какъ герой, благодаря только тому, что въ послѣднемъ, честномъ поединкѣ съ Макдуфомъ онъ можетъ забыть все и снова стать только воиномъ...
   Вотъ онъ появляется въ сопровожденіи Банко, задумчивый и серьезный, медленно идетъ на встрѣчу вѣдьмамъ, останавливается и поднимаетъ глаза при восклицаніи своего товарища. Голоса вѣдьмъ грубы, костюмы комичны; старухи трясутъ своими сѣдыми бородами и Эдуардъ Шётеръ, играющій одну изъ нихъ, строитъ забавныя рожи своимъ подвижнымъ лицомъ, но публика не смѣется: она впилась глазами въ благороднаго тана, каждое движеніе и взглядъ котораго полны достоинства и простоты. Она забыла о несовершенствѣ декорацій, изображающихъ открытое мѣсто близъ Форреса, о скудномъ свѣтѣ масляныхъ лампъ, котораго хватаетъ только на часть сцены, такъ что актеры держатся въ "линіи свѣта" и боятся переступить ее; что ей до костюмовъ древнихъ шотландскихъ вождей, явившихся съ поля сраженія въ нарядныхъ красныхъ кафтанахъ, отороченныхъ золотомъ и серебромъ, въ коротенькихъ панталонахъ, чулкахъ, башмакахъ и съ пудренными париками на головахъ, косички которыхъ переплетены и завязаны бантомъ по самой послѣдней, фешенебельной модѣ!... Ей милы эти костюмы, потому что напоминаютъ "королевскихъ" офицеровъ, а буйныхъ шотландцевъ, такъ недавно еще подходившихъ къ самому Лондону, она терпѣть не можетъ и не допустила бы ненавистнаго костюма на сценѣ. Она не умѣетъ еще отдѣлять искусство отъ жизни и трагедія для нея -- только "школа страсти" и рядъ сильныхъ ощущеній. Да и развѣ есть время зрителямъ соображать, въ какомъ костюмѣ долженъ быть Макбетъ? Посмотрите, какъ они притаили дыханіе, какъ слѣдятъ за каждымъ движеніемъ Гаррика, какъ они очарованы превращеніемъ веселаго, изысканнаго и бойкаго молодаго человѣка въ сосредоточеннаго, важнаго и серьезнаго тана!... Его смущеніе и недоумѣніе при предсказаніяхъ вѣдьмъ, его печаль при ихъ исчезновеніи и ужасъ при исполненіи пророчества слѣдуютъ другъ за другомъ и отражаются на лицѣ Гаррика. Голосъ его дрожитъ при мысли о преступленіи, онъ замедляетъ темпъ своей рѣчи и произноситъ съ усиліемъ слово за словомъ, какъ бы борясь съ чѣмъ-то: "Мысль, въ которой убійство -- еще только фантазія, овладѣваетъ моею слабою человѣческою природой до того, что всѣ способности мои поглощаются предположеніемъ и для меня существуетъ только то, что не существуетъ вовсе".
   Въ слѣдующей сценѣ, въ королевскомъ дворцѣ въ Форресѣ, при первомъ своемъ появленіи, Гаррикъ бросаетъ быстрый взглядъ на Дункана и не можетъ побѣдить своего волненія. Титулъ принца Кёмберлендскаго, данный Малькольму, еще болѣе приводитъ его въ смущеніе и публика видитъ, какъ черныя мысли все больше и больше овладѣваютъ душою тана. Но вотъ появляется на сцену лэди Макбетъ. Боже мой! что сказали бы современные зрители, со своимъ изысканнымъ вкусомъ, если бы увидѣли почтенную Анну Притчардъ въ костюмѣ "лэди"? Юбка ея платья представляетъ изъ себя грандіозное полушаріе: фижмы такъ широки и объемисты, что, по крайней мѣрѣ, десять полныхъ артистокъ могли бы сшить для себя костюмы изъ матеріи, употребленной на то, чтобы обтянуть ихъ; спереди онѣ раздѣляются на двѣ части и даютъ мѣсто узкой треугольной вставкѣ, расширяющейся книзу и красиво падающей на ножки, обутыя въ свѣтлыя туфли; сзади длинный трэнъ подобранъ изящными складками и прикрѣпленъ къ корсажу; послѣдній, сильно открытый, съ короткими широкими рукавами, соединяетъ три полотнища юбки и шлейфъ, выступая впередъ длиннымъ мысомъ, отдѣланнымъ каменьями; высочайшая прическа и цѣлый лѣсъ перьевъ на головѣ, ожерелье на шеѣ и длинныя серьги заканчиваютъ и дополняютъ костюмъ. Красивое, хотя не очень уже молодое лицо, большіе глаза и темныя круглыя брови сейчасъ же обращаютъ на себя вниманіе и публика встрѣчаетъ свою любимицу апплодисментами, тѣмъ болѣе дружными, что она выступаетъ сегодня въ лучшей своей роли, въ которой ее не превзошла до сихъ поръ ни одна актриса Великобританіи. Говорятъ, она никогда не читала всего Макбета, а сварливый докторъ Джонсонъ, съ обычною своею выразительностью, увѣряетъ, что ей "такъ же мало дѣла до-пьесы, въ которой она играетъ, какъ сапожнику до той кожи, изъ отрѣзковъ которой онъ шьетъ башмаки". Она неумна, неразвита и смѣшна у себя дома. Все такъ! но она обладаетъ громаднымъ, выдающимся дарованіемъ и преображается, выходя на сцену. Правда, ея дикція нѣсколько аффектирована и Гаррику стоило много трудовъ заставить ее читать безъ вычуръ письмо, которое она держитъ въ рукахъ, но публика знаетъ, чего она можетъ ждать отъ этой артистки въ сильныхъ, трагическихъ мѣстахъ, и заранѣе предвкушаетъ впечатлѣніе ея сценъ съ Гаррикомъ.
   Между тѣмъ, "длинныя паузы, тяжкіе вздохи, жалкіе взгляды" Гаррика ясно рисуютъ толпѣ ту душевную борьбу, которую претерпѣваетъ Макбетъ. Мало-по-малу онъ начинаетъ преодолѣвать тяготѣющую надъ нимъ мысль о преступленіи; онъ "хотѣлъ бы достигнуть безгрѣшно" того, къ чему влечетъ его честолюбіе, и не рѣшается совершить столь ужасное преступленіе. Въ монологѣ 7-го явленія Гаррикъ опять пускаетъ въ ходъ свое обычное оружіе: онъ весь -- недоумѣніе и нерѣшительность; голосъ опять сдавленъ и слова медленно выходятъ изъ устъ. Но вотъ является м-съ Притчардъ и начинается знаменитая сцена. Лэди рѣшительна, но сдержанна; она говоритъ съ мужемъ презрительно, зная, чѣмъ разжечь его. Но Макбетъ еще обороняется. "Молчи, прошу тебя!-- говоритъ съ долгимъ вздохомъ Гаррикъ.-- Я осмѣлюсь на все, что возможно человѣку; тотъ не человѣкъ, кто осмѣливается на большее!" Она неумолима. Она язвитъ, шипитъ, жалитъ, и несчастный сдается уже на половину, онъ защищается слабо и можетъ только пробормотать:
   "-- Но если намъ не удастся?"
   "-- Намъ не удастся?!-- повторяетъ она презрительно и дерзко и затѣмъ шепчетъ ему: -- Напряги только всѣ силы души твоей, и все намъ удастся!..."
   Еще нѣсколько репликъ -- и занавѣсь падаетъ при громѣ апплодисментовъ. Публика очарована страстною стремительностью м-съ Притчардъ и художественною простотой, съ которой провелъ свою роль Гаррикъ. Если въ первый актъ, наименѣе для него эффектный, онъ съумѣлъ вложить столько жизненной правды и, несмотря на однообразную по самому замыслу игру свою, заинтересовалъ всѣхъ и каждаго, что же будетъ дальше? Недаромъ онъ часто говорилъ: "надо имѣть очень мало дарованія, чтобы не овладѣть вниманіемъ публики къ послѣдней буквѣ такой жизненной роли".

----

   Второй актъ. Банко и Флеансъ на сценѣ. Макбетъ, весь нервный и ажитированный, быстро входитъ со своимъ слугою. Въ немъ нѣтъ и слѣда прежней нерѣшимости: онъ уже сорвался съ берега и стремительно летитъ въ потокъ, который, прежде чѣмъ поглотить его, дастъ несчастному много мученій. Глаза Гаррика горятъ неестественнымъ блескомъ; онъ веселъ, даже черезъ-чуръ веселъ, но изъ-подъ наружнаго оживленія иногда прорывается мрачный и быстрый, какъ блескъ молніи, взглядъ на дверь замка. Эти темные взгляды и излишняя нервность выдаютъ его: еще немного и онъ не выдержитъ со своею веселостью... Какъ неестественно онъ улыбается, когда Банко вспоминаетъ о вѣдьмахъ... Онъ притворяется съ трудомъ, а тотъ все еще разговариваетъ...
   "-- И такъ, спокойной ночи!" -- вырывается у него.
   Наконецъ, они ушли. Веселости и оживленія нѣтъ болѣе и слѣда. Долгій, мрачный взглядъ на дверь... Длинная, длинная пауза... Публика ждетъ... Гаррикъ медленно переводитъ глаза на слугу и говоритъ упавшимъ голосомъ: "Скажи госпожѣ твоей" и т. д.
   Но что это?...Что значитъ новая длинная пауза? Откуда этотъ ужасъ на лицѣ Макбета? Почему этотъ растерянный, недоумѣвающій взглядъ? Онъ что-то видитъ, видитъ въ дѣйствительности... Онъ весь застылъ въ созерцаніи и вся фигура его обратилась въ статую ужаса, нѣмую и неподвижную. Это -- знаменитая сцена съ кинжаломъ. Кажется, вся душа Гаррика перешла въ зрѣніе и отразилась на дивномъ лицѣ. Публика вмѣстѣ съ нимъ притаила дыханіе и вглядывается въ воображаемый предметъ. Не многимъ приходитъ въ голову вспоминать въ этотъ моментъ, какъ Куинъ, при видѣ кинжала, протиралъ себѣ глаза, напоминая несовсѣмъ еще проснувшагося человѣка. При словахъ: "дай взять тебя!" -- онъ дѣлалъ не одно движеніе, какъ Гаррикъ, а барахтался въ воздухѣ ногами и руками, стараясь поймать ускользавшій кинжалъ.
   Но вотъ ударилъ колоколъ и участь Макбета рѣшена. Онъ уходитъ и на лицѣ его видна рѣшимость покончить все дѣло сейчасъ же.
   Дѣйствіе развивается. Лэди Макбетъ ждетъ мужа на томъ же дворѣ. Вотъ онъ входитъ на сцену, еле передвигая ноги. Въ его рукахъ окровавленный кинжалъ. Глаза безумно блуждаютъ. Онъ кажется сумасшедшимъ, а блѣдность, покрывающая его щеки, увеличивается на глазахъ у зрителей. Леди Макбетъ, напротивъ, холодна, спокойна и увѣренна. Слѣдующая сцена ведется ужаснымъ шепотомъ. Публика еле ловитъ слова, мимика и жесты дополняютъ смыслъ.
   "-- Кончено.-- Ты не слыхала шуму?-- Ты говорилъ?-- Когда?-- Сейчасъ?-- Когда сходилъ?-- Да".
   Отрывистыя реплики, которыя они бросаютъ другъ другу, приводятъ публику въ трепетъ.
   "-- Жалкій видъ!" -- говоритъ Гаррикъ, безпомощно смотря на свои окровавленныя руки; отчаянье, мученье и ужасъ начертаны на его лицѣ. Стукъ въ ворота прерываетъ эту сцену, слишкомъ ужасную.
   Два слѣдующихъ явленія выпущены. Грубыя рѣчи привратника Гаррикъ не считаетъ возможнымъ преподнести своей публикѣ.
   Разговоръ съ Макдуфомъ ведется отрывистыми репликами, и по тому, какъ Гаррикъ старается быть спокойнымъ; видно, что скорпіоны впились въ бѣдное сердце Макбета. Онъ содрогается при разсказѣ Ленокса и повторяетъ съ дѣланнымъ равнодушіемъ:
   "-- Да, бурная была ночь!"
   а сквозь это равнодушіе проглядываетъ страхъ, безумный страхъ и глубокая скорбь.

-----

   Актъ третій. "Богатый" пиръ у Макбета. Увы, нельзя сказать, чтобы новый король Шотландіи былъ очень щедръ на угощеніе: нѣсколько яблокъ и апельсинъ -- вотъ все, что можетъ онъ предложить своимъ многочисленнымъ гостямъ. Или, можетъ быть, онъ предвидѣлъ, что имъ некогда будетъ заниматься ѣдою, и счелъ лишними расходы по угощенію?
   Какъ бы то ни было, а имъ, дѣйствительно, не до того: сцена, которую начинаетъ Гаррикъ, такъ хороша въ его исполненіи, что сами актеры въ нетерпѣніи: иные глядятъ съ завистью на этого небольшаго человѣка, такъ увѣренно повелѣвающаго театральною толпой, передъ которой они сами робѣютъ и волнуются, другіе (немногіе) искренно наслаждаются и ждутъ уже извѣстныхъ имъ прекрасныхъ моментовъ. Но даже ихъ подчасъ обманываетъ простота, естественность и выработка тона знаменитаго артиста.
   "-- У тебя кровь на лицѣ!" -- шепчетъ онъ вошедшему убійцѣ и тотъ невольно поднимаетъ руку и отвѣчаетъ ему въ тонъ, забывая о пьесѣ:
   "-- Кровь? серьезно?"
   Въ памяти присутствующихъ мелькаетъ воспоминаніе о томъ, какъ старикъ Куинъ изображалъ эту сцену. Онъ не казался особенно испуганнымъ при появленіи "духа". "Кто изъ васъ сдѣлалъ это?" -- грозно спрашивалъ онъ лордовъ и вопросительно смотрѣлъ на нихъ, отводя свои взоры отъ Банко.-- "Оживи, вызови меня на бой въ пустыню"...-- гремѣлъ Куинъ и, вытащивъ свою шпаженку, принималъ по всѣмъ правиламъ искусства позу "en garde", сильно походя на стараго учителя фехтованія, приглашающаго громовымъ голосомъ своихъ учениковъ къ защитѣ. Онъ старался какъ можно элегантнѣе нанести "духу" ударъ при словахъ: "Исчезни, страшная тѣнь!" -- и снова закрывался шпаженкою и угрожающе потрясалъ ею, слѣдуя за несчастнымъ Банко и выгоняя его изъ комнаты. А какъ изящно, несмотря на свою старость, "ронялъ" онъ свой бокалъ (при первомъ появленіи духа), какъ бы забывъ, что у него есть что-нибудь въ рукахъ!... Эта "тонкая и красивая" жестикуляція не оставляла желать ничего лучшаго, и даже поклонники Гаррика боятся, что онъ не съумѣетъ провести это мѣсто "съ такимъ достоинствомъ". Но сценическое дѣйствіе отвлекаетъ ихъ вниманіе отъ этихъ размышленій. "Духъ" уже появился за столомъ на своемъ мѣстѣ, а всѣ глаза сосредоточены еще на Гаррикѣ, который только что кончилъ бесѣду съ убійцей и еще не успѣлъ подойти къ столу. Но, Боже мой! что съ нимъ? Отчего публика мгновенно забыла о всѣхъ "красотахъ" Куиновой игры? Почему она такъ жадно устремила взоры на своего любимца и мертвая тишина,-- тишина, при которой слышно паденіе булавки,-- воцарилась въ залѣ? Макбетъ видитъ умерщвленнаго имъ Банко... Кубокъ, поданный Гаррику за минуту до этого, летитъ прочь и разбивается въ дребезги... артистъ дѣлаетъ сильный прыжокъ въ сторону и еле удерживается на подгибающихся отъ страха ногахъ... Обѣ руки его вытянуты впередъ, какъ бы для защиты отъ вид&#