# Полежаев А. И.: биографическая справка

Александр Иванович Полежаев

ПОЛЕЖАЕВ Александр Иванович [30.8(11.9). 1804, с. Рузаевка Инсар. у. Пензен. губ. -- 16(28).1.1838, Москва; похоронен на Семёновском кладб.], поэт. Внебрачный сын помещика Леонтия Ник. Струйского и дворовой Аграфены, отпущенной на волю и вскоре после родов выданной замуж за купца из мещан И. И. Полежаева. Внук поэта H. E. Струйского (1749--96). Двоюродный брат Д. Ю. Струйского. Дет. годы П. прошли в г. Саранске и близ него -- в с. Покрышкине (имение отца). Рано потерял отчима (таинственно исчез в 1808) и мать -- ум. в 1810. Воспитывался в семье ее младшей сестры, чей муж, "лакей из дворни" ("Сашка"), учил мальчика грамоте и начаткам франц. яз. Грубая среда (произвол отца, тиранившего крепостных, устраиваемые им пьяные оргии, разврат) во многом формировала характер подростка. Отец, впрочем, по-своему заботился о сыне: в 1816 поместил его в частный пансион Ж. Визара при Моск. губ. г-зии. С 1820 П. стал вольнослушателем Моск. ун-та. К этому времени лишился поддержки отца (к-рый за убийство своего бурмистра был сослан в г. Тобольск, где через неск. лет умер). Нек-рое время юноше помогали материально дядья, наиб. участливо -- А. Н. Струйский.

В ун-те П. занимался рус. словесностью под руководством проф. А. Ф. Мерзлякова, к-рый иногда редактировал стихи своего ученика. Первая публ. -- стих. "Непостоянство" в "Вест. Европы" (1825, No 23/24) М.Т. Каченовского (лекции к-рого П. слушал в ун-те). В 1825--26 гл. обр. в этом ж-ле П. опубл. переводы и переложения из Оссиана, Дж. Байрона, А. Ламартина, любовные ламентации собств. сочинения и филос. раздумья. Между тем жизнь вел разгульную, безалаберную, вместе со своими товарищами был завсегдатаем трактиров и борделей низкого пошиба, спьяну ввязывался в драки, скандалил, в результате чего курс наук прошел вдвое медленнее, чем полагалось: диплом, дающий ему право наличное дворянство, получил в 1826. Поэтич. склонности, как и разгульный нрав молодого человека воплотились в его поэме "Сашка" (опубл. в кн.: Рус. потаенная лит-ра XIX столетия, ч. 1, Лондон, 1861; предисл. Н. П. Огарёва), с ее ярко выраженным автобиогр. началом (у героя имя и фам. автора) и сниженно-иронич. перепевами 1-й гл. романа Пушкина "Евгений Онегин". Жанрово-стилевое своеобразие "Сашки" определяется "шокирующим" столкновением лит. "онегинского" плана с автобиографическим, к-рое частично дано через стилизацию "беззаконной" барковшимы и бурлеска (см. описание драки в публичном доме: "Се ты, о Сомов незабвенный! / Твоею мощной пятерней / Гигант, в затылок пораженный, / Слетел по лестнице крутой!"). Поэма, предназначавшаяся не для печати ввиду ее резкого вольномыслия и непристойности, распространялась в списках. К ней примыкают нек-рые др. повести в стихах ("Рассказ Кузьмы, или Вечер в "Кенигсберге"", "Новодевичий монастырь, или Приключения на Воробьевых горах"), ориентированные на нелегальные и полулегальные источники (от поэзии И. С. Баркова до поэмы "Опасный сосед" В.Л. Пушкина), а также "нескромные" наброски, зарисовки и диалоги, в т.ч. "Калипса" и "Дженни" (впервые опубл., наряду с наиб, фривольными фрагментами "Сашки", в кн.: "Летите, грусти и печали...", М., 1992).

В доносе жандарм. полк. И. П. Бибикова, изобличавшего неблагонадежность воспитанников Моск. ун-та, приводились стихи из "Сашки", клеймящие "презренных палачей" России, проникнутые "враждой закоренелой / К мохнатым шельмам в хомутах" (духовенству) и восславлявшие "свободу в мыслях и поступках". Приехавший в Москву в 1826 Николай I, познакомившись с этими стихами, расценил их как рецидив декабризма. По его распоряжению поэта привезли в Кремль. Царь дал ему тетрадь со списком поэмы и велел читать вслух. Далее версии происшедшего расходятся. Согласно одной, П., вначале оробев, все же взял себя в руки и воодушевленно прочитал "Сашку" до конца (А. И. Герцен). По другой, он при чтении самые рискованные строки заменял, импровизируя, смягченными вариантами, чем вызвал особый гнев догадавшегося об этом Николая (свидетельство Е. И. Раевской). По третьей, вовсе не стал читать, сказав, что сочинитель и так знает свое сочинение; потом будто бы его журили: "Надо было бы упасть к ногам государя и сказать: "Игра ума, ваше императорское величество!"" (Стих. Поэмы и повести в стихах. Переводы. Восп. современников, М., 1990, с. 403). Царь распорядился отдать П. в воен. службу. Герцен в "Былом и думах" со слов П. утверждает, что царь на прощание поцеловал поэта -- зловеще-многосмысленный жест: "лобызая удушил", Иудин поцелуй ("Вторый Искариот"), укус царственного упыря (из стих. "Александру Петровичу Лозовскому"). Последний мотив стал сквозным в поэзии П. (вампиризм заразен, поцелованный-укушенный сам становится вампиром): "В мире странствую я, / Как вампир гробовой" (к-рый проклят небом и "не приемлется землей", вынужденный "быть живым, / Полуразрушась над могилой"). Эти вариации из разных произв. П. 2-й пол. 1820 -- 30-х гг. образуют связный лирич. сюжет и создают образ лирич. героя, органично входящий в контекст поэзии романтизма.

После "аудиенции" в Кремле П. был определен унтер-офицером в Бутыр. пех. полк, с к-рым проследовал в Рязан., затем Твер. губ. В 1827 пытался бежать в Петербург, надеясь подать Николаю I прошение об освобождении от воен. службы но причине слабого здоровья. Почти неделю был "в бегах"; в г. Вышнем Волочке одумался и вернулся в полк. Разжалован за свой проступок в рядовые и лишен личного дворянства (отныне как недворянин не был застрахован от телесных наказаний). В 1828 в Москве посажен на гауптвахту (в подземную тюрьму Спасских казарм) "за отлучку из полка, пьянство и произнесение фельдфебелю непристойных слов и ругательств" (Стих., 1933, с. 89). Узнав, что его собираются прогнать сквозь строй, П. намеревался покончить с собой, но наказание было заменено заточением на 7 мес. Тюремный быт, переживания и размышления узника, ожидание казни -- все это нашло выражение в стихах 1828, в к-рых поэт порой возвышается до трагич. образа смятенной души, из бездны отчаянья и озлобленного протеста рвущейся к Богу: "Он снова влил / В грудь атеиста / И лжесофиста / Огонь любви!" ("Провидение").

Наиб. мощно трагизм ситуации и мироощущения П. выразился в одном из лучших произв. -- послании "Александру Петровичу Лозовскому" (1828), с его мотивами "последнего слова", покаяния, обреченности -- предчувствия собств. гибели ("И нет ни камня, ни кр<еста>, /Ни огородного шеста / Над гробом узника тюрьмы -- / Жильца ничтожества и тьмы..."), парадоксально совмещенными с элементами иронии и самоиронии ("Певец пленительных страстей / Сидит живой в когтях чертей, / Атласных ... не поет, / И чуть по-волчьи не ревет"). Послание восходит к разл. лирич. жанрам (сатире-инвективе, медитации, надгробной элегии, вакхич. песне) и соединяет в себе черты двух худож. систем -- "пушкинской" (стилевая разнородность жанра, игра "высокого" и "низкого", драматического и комического) и "лермонтовской" (трагизм, исповедальность, медитативность, связанная с углубленным самопознанием).

Освобожденного из-под стражи П. перевели в Моск. полк. В 1829 И. В. Шервуд (изв. своими доносами на декабристов) донес в III отд. на П. как на автора "возмутительных" стихов "Вечерняя заря", "Рок", "Ренегат", "Песнь пленного ирокезца", "Валтасар", "Живой мертвец", "Цепи" (однако нек-рые из них печатались в ж-лах "Галатея", "Моск. телеграф", альм. "Сев. сияние", позже вошли в сб-к 1832, хотя и с изъятием тираноборч. строк). При всех гонениях, выпавших на долю опального поэта, и вопреки тяготам воинской муштры, оставлявшей солдату мало свободного времени и сил, П. все дальнейшие годы много писал и немало печатался.

С Моск. полком П. был отправлен на Кавказ, где участвовал в войне с горцами в Дагестане и Чечне с 1829 по 1833. Служил под началом ген. А.А. Вельяминова, благодаря покровительству к-рого П. были возвращены унтер-офицер, звание и дворянство (однако хлопоты о производстве в прапорщики, несмотря на похвальные отзывы о храбрости и добросовестности П., остались безрезультатными). Отношение П. к Кавк. войне было двойственным: он восхищался боевым мужеством горцев, но считал их борьбу бессмысленной, ее инициаторов -- коварными изуверами.

В 1832 (год наиб. поэтич. успеха) в Москве вышли две "походные" поэмы-хроники "Эрпели" и "Чир-Юрт" (рец.: "Молва", 1832, 8 нояб.) и сб. "Стихотворения" (рец.: ЛПРИ, 1832, 15 окт.). "Эрпели" и "Чир-Юрт" представляют две взаимодополняющие точки зрения на Кавк. войну -- условно говоря, прозаическую и поэтическую. Поэмы объединяет общность материала (воен. поход, стычки с горцами, осада горного селения, солдат, отдых на привале), невымышленность сюжета, наличие автобиогр. повествователя. В поэме "Эрпели", именуемой автором "записками", элементы романтич. и классицистич. поэтики подчинены доминирующей жанрово-стилевой направленности, связанной с традицией "Евгения Онегина" и шутливой поэмы: шутливо-иронич. интонация окрашивает даже драм, эпизоды произв., напр., эпизод переправы через горную реку ("Бросает Сунжа вверх ногами / Героев с храбрыми сердцами"), распространяясь и на авт. самохарактеристики: "А я, как демон безобразный, / В поту, усталый и в пыли, / Мочил нередко сухари / В воде болотистой и грязной / И, помолившися потом, / На камне спал покойным сном". Открывающий поэму "Чир-Юрт" фрагмент письма автора Лозовскому, в к-ром речь идет о захвате упорно обороняемого чечен, аула Чир-Юрт ("Среди ежедневных стычек и сражений при разных местах в Чечне, в шуму лагеря, под кровом одинокой палатки, в 12 и 15 градусов мороза, на снегу, воспламенял я воображение свое подвигами прошедшей битвы, достойной примечания в летописях Кавказа, и в 11 дней написал посылаемый к тебе "Чир-Юрт""), раскрывает двойственную жанрово-стиле-вую природу этого произв. -- документальность и установку на "воспевание" (при определяющем характере второй). Отсюда преобладающая ориентация на традицию оды 18 в. (М. В. Ломоносов, Г. Р. Державин) и романтич. элегии, что обусловило противоречивость как образа автора-повествователя (с одной стороны, "славы жадный" отважный воин, с другой -- одинокий "певец печали и страстей", риторически вопрошающий: "Ужель последней ночи тьма / Застанет труп мой, все бесславный, / Все ненавистный для людей, / Отраду вранов и червей?"), так и собственно повествования (по авт. характеристике, "пиры кровавые мечей" -- "ропот грусти безотрадной"), в целом, в отличие от "Эрпели", подчиненного принципам организации поэтич. текста (рефрены, символизация худож. образа, сквозные образы и детали); вместе с тем высокий поэтич. строй поэмы нарушается то вторжением жанровой сценки, то шутливым авт. отступлением в духе "забавного рассказчика" "Эрпели" ("Ужели день и ночь для славы / Я должен голову ломать, / А для младенческой забавы / И двух стихов не написать?"). Из лирики особенно примечательно стих. "Водопад" (его строка "Ревет и стонет гул протяжный", возможно, подсказала Т. Г. Шевченко начало "Кобзаря").

Совр. критик (вероятно. Н.А. Полевой) подчеркивал, что стихи П. инспирированы "чувством истинным, неподдельным, незаимствованным" (MT. 1832, No II, с. 355). Др. рецензент отмечал неравноценность произв. поэта, особо выделяя среди них стихи, "исполненные глубокого, мрачного чувства" ("Молва". 1832, 2 сент.). "Неравные достоинства" стихов П. констатировал и Л. А. Якубович (друг поэта), в целом высоко оценивший сб-к (СП, 1832, 24 сент.). В поэмах Якубович (заметив, что "это собственно не поэмы"; о жанровой необычности их говорили и др. критики: МТ, 1832. No 16) находил "своеобразный рус. юмор, добродушие и меланхолию" (СП, 1833. 28 марта).

Летом 1833 с Моск. полком, отозванным с Кавказа, П. вернулся в Москву. Излечившись от глухоты (потерял слух после сильной простуды), ощущает себя "мусульманским вертоградом" (стих. "Гальванизм, или Послание к Зевесу") -- один из отголосков переполнявших его вост. впечатлений. Вскоре переведен в Тарутин. егер. полк и направлен в г. Зарайск Рязан. губ., где в 1834 произошла его встреча с Бибиковым (написавшим в 1826 на него донос), к-рый, видимо, желая как-то смягчить свою вину перед поэтом (не знавшим, кому он обязан несчастьями своей жизни), исхлопотал для него двухнедельный отпуск и увез к себе в подмосковное с. Ильинское. Здесь П. познакомился с 16-летней дочерью своего нового покровителя Екатериной (см. ст. "Е. И. Раевская"), разносторонне одаренной девушкой (лучший портрет поэта -- ее работы), впоследствии оставившей ценные восп. о П., и полюбил ее. Ей поев. неск. его стих., в т. ч. "Черные глаза" -- одно из высших достижений лирики П. Отец девушки, узнав о взаимной симпатии молодых людей, сменил милость на гнев. Впрочем, П. к тому времени покинул Ильинское: отпуск кончился. По дороге в полк запил и в срок не вернулся; но опоздание на этот раз обошлось без серьезных последствий.

Сб. "Кальян" (М., 1833; 3-е изд., М., 1838), в к-рый, в частности, вошли стих, кавк. цикла, по мнению рецензента, особо выделившего стих. "Раскаяние", свидетельствует о "возрастании поэтич. силы" (МТ. 1833, No 18, с. 254). Критика отмечала, однако, "смешение высокой поэзии сердца с уклонениями, нередко тривиальными и пошлыми" ("Молва", 1833. 5 дек.; ср. также иронич. отзыв: БдЧ, 1834, т. I). В рец. на 2-е изд. (M., 1H36) В. Г. Белинский, оценив "Кальян" ниже первого сб-ка стих. 1832, признал, что и здесь "сше блестят местами искорки прекрасного таланта" (Белинский. II. 105).

Лит. дела П. складывались все хуже. Сб. "Разбитая арфа", позднее переименованный в "Арфу" (М., 1838), цензура при жизни П. не пропустила, равно как и сб. "Часы выздоровления" (М., 1842). Отд. стихи печатались в ж-лах и альм., напр. "Песня" ("Разлюби меня, покинь меня...") ("Телескоп", 1836, ч. 33), ставшая широко изв. как цыган, песня.

Ряд произв. рубежа 20--30-х гг. ("Кредиторы", "День в Москве", "Русский неполный перевод китайской рукописи, вывезенной в 1737 году иезуитскими миссионерами, неизвестного почитателя добрых дел"), близких в жанро-во-стилевом отношении "сати-рич. опытам" 1825-26, "воскрешает" традицию сниженной сатиры 18 в. (сатирич. трактовка не только персонажей, но и автора), что приводит П. к открытию жанра исповеди сатирич. персонажа ("Русский неполный перевод..." с этой т. з. предвосхищает стих. Н.А. Некрасова "Нравственный человек" и ряд стих, поэтов-искровцев).

Сюжеты "римских" поэм "Видение Брута" (1833), "Кориолан" (1834), "Марий" (нач. неоконч. поэмы) (1837) заимствованы из "Жизнеописаний" Плутарха. П. политизирует "римскую" тему, преломляя ее сквозь традицию декабрист, тираноборч. поэзии, соединившей романтич. и классицистич. начала. В последней поэме "Царь охоты" (1837), травестирующей жанр декабрист, тираноборч. поэмы, пародийному снижению подвергаются высокие образы и мотивы, в т. ч. кавк. и "римских" поэм. Одно из последних крупных произведений П. -- реквием-оратория "Венок на гроб Пушкина" ("Часы выздоровления").

Ряд произв. П. 30-х гг. отмечен радостным приятием жизни, добродушием и светлым юмором. Тенденция, проявившаяся в ранних шуточных поэмах и повестях в стихах (кроме "Сашки", наиб. удачны "Иман-козел" и "Чудак"), теперь обретает устойчивый характер, что нашло выражение и в назв. сб-ка "Часы выздоровления". Подобные мотивы нередки как в лирике, так и в поэмах (поэма "Царь охоты" выдержана в "забавном слоге" с установкой на развлекательность). Однако "выздоровление" оказалось пред-гибельным; в предсмертном стих, из письма к Лозовскому (под назв. "Чахотка" опубл.: Стих., 1857) -- мрачная ирония: "утешительница" поэта -- чахотка, приближение к-рой он давно звал "бутыльным звоном".

Легочный процесс обострился в 1837. П. предчувствовал скорый конец, говорил об этом друзьям. За нарушение дисциплины (самовольно покинул полк, пропил амуницию) его подвергли жестокому телесному наказанию, несмотря на унтер-офицер. чин и дворян. достоинство. Умирающего в госпитале П. произвели в офицеры.

Для лит. позиции П. характерна ориентация на рус. поэзию

18 в. -- от Феофана Прокоповича и Ломоносова до Державина и И.А. Крылова. Ему близки и традиции высокого одич. "парения", и непристойности "барковщины". Поэтом последовательно архаич. стиля он тем не менее не стал, в чем решающую роль сыграла его увлеченность романтизмом Байрона. В развитии рус. байронизма П. занимает заметное место, продолжая Пушкина и В. А. Жуковского и предваряя М. Ю. Лермонтова.

В писательской судьбе П. знаменательны его отъединенность от "большой лит-ры", глухая изолированность, одиночество: "...как факел погребальный, / Горел в безмолвии ночном". Пушкин и поэты "пушкинской плеяды" ни разу о нем не упомянули, равно как и Жуковский, и даже впоследствии Некрасов, во многом ему созвучный. А. А. Григорьев вспоминал об особой атмосфере восприятия П. современниками: "...из уст в уста переходили дикие и порывистые стихотворения Полежаева.., Когда произносилось это имя.., какой-то ужас овладевал кругом молодых людей, и вместе что-то страшно соблазняющее, неодолимо влекущее было в этом ужасе..." (Григорьев. Восп., с. 39). П. подражали многие второстеп. стихотворцы, его современники (см.: Васильев, 1992, с. 100-111), из "большой лит-ры" его первыми заметили Лермонтов и Белинский, позже Герцен и Огарёв, познакомившиеся с ним в Москве в 30-е гг., Н.А. Добролюбов, Д. И. Писарев. С сер. 19 в. лит. репутация П. становится достаточно прочной. Даже сдержанно-равнодушно относившийся к нему А. А. Фет признал, что стих. П. "Цыганка" в передаче нац. типа "ближе к правде", чем поэма Пушкина "Цыганы" (Фет А.А., Из деревни. -- "Лит. б-ка", 1868, No 2, с. 111). Сочувственно-внимательны к П.были поэты "серебряного века" (хотя известен отзыв А. А. Блока: П. "уже скучен. Плохой поэт" -- Блок, VII, 422).

Не только сочувствовавший поэту Белинский (впервые упомянувший о нем в ст. "Лит. мечтания"), но и недоброжелательно настроенный А. В. Дружинин писали о способности П. владеть стихом, формой. В эту область он внес немало нового. Наиб. заметная черта его версификационного почерка -- использование т. н. коротких 2-стопных размеров (традиционно применявшихся в легких и шуточных стихах) в произв. трагич. звучания ("Песнь погибающего пловца", "Провидение" и др.). От Байрона унаследована техника 4-стопных сплошь мужских ямбов ("А. П. Лозовскому. Красное яйцо"). Первый урок полиметрии П. взял у А. Мицкевича, последующие -- у французов (Ламартин, В. Гюго). На фоне преобладающих у П. классич. размеров интересны его эксперименты по имитации нар. стиха ("Тюрьма").

Музыкальность стихов П. привлекала внимание рус. композиторов. М.П. Мусоргский положил на музыку "Песнь пленного ирокезца", вставив ее в оперу "Саламбо" (1866). Др. муз. интерпретация этой "Песни" принадлежит Огарёву. Романсы на слова П. писали А. А. Алябьев, А. Е. Варламов, А. Л. Гурилёв, Ц.А. Кюи, П. П. Сокальский и др. ("Сарафанчик" положили на музыку пять композиторов).

Изд.: Стих., М., 1857 (ст. В. Г. Белинского): Стих., М.-Л., 1933 (ред., биогр. очерк и прим. В. В. Баранова): Полн. собр. стихотворений, Л., 1939 (БП, вступ. ст., ред. и прим. Н.Ф. Бельчикова); Соч., М., 1955 (вступ. ст. и прим. В. И. Безъязычного); Стих. и поэмы, 3-е изд., Л., 1987 (БПбе, вступ. ст., сост., подг. текста и прим. B.C. Киселева-Сергенина); Соч., М., 1988 (сост., подг. текста, вступ. ст. и комм. В. Н. Абросимовой); Стих. Поэмы и повести в стихах. Переводы. Восп. современников и критика, М., 1990 (сост., предисл. и прим. А. Н. Версовина); Стихи. -- В кн.: Летите, грусти и печали... Неподцензурная рус. поэзия XVIII-XIX вв., М., 1992 (подг. изд. А. А. Илюшина, К. Г. Красухина).

Биогр. мат-лы: Герцен (ук.); Старушка из степи (Е. И. Бибикова-Раевская), Встреча с П. -- РА. 1882, кн. 3; Макаров К. H., Восп. о поэте П. -- ИВ. 1891, No 4; Белозерский Е. M., К биографии поэта П.-- ИВ, 1895, No 9; Безъязычный В. И., К кавк. биографии П. -- "Изв. Грознен. обл. ин-та и Музея краеведения", в. 4, 1952; его же. Поэт П. и "меценат" Бибиков. -- "Москва", 1958, No 3; Шолохов H И., Где родился П.? -- РЛ, 1971, No 3; Васильев Н. Л., Жизнь и деяния Н. Струйского, рос. дворянина, поэта и верноподданного, Саранск, 2003.

Лит.; Белинский (ук.); Добролюбов (ук.); Дружинин А. В., Стихотворения П. -- БлЧ, 1857, т. 146; Пыпин А.Н., Забытый поэт. -- ВЕ, 1889, No 3; Бобров Е.А., Этюды об А. И. Полежаеве, Варшава, 1913;Коварский H., Полежаев и франц. поэзия. -- В кн.; Рус. поэзия XIX в., Л., 1929; [Баранов В. В.). Судьба лит. наследства П. -- ЛН, т. 15; Лотман Ю.М., Неизв. текст стих. П. "Гений". -- ВЛ, 1957, No 2; Чулков В. И., Формы выражения авт. сознания в поэме "Эрпели" и проблема творч. метода П. -- В кн.; Проблема автора в рус. лит-ре 19-20 вв. Межвузов, сб., Ижевск, 1978; его же, "Сашка" П. и проблема пространственно-временной организации "переходного" периода. -- В сб.; Внутр. орг-ция худож. произв. Межвузов. науч.-тематич. сб., Махачкала, 1987; Воронин И.Д., А. И. Полежаев. Жизнь и творчество, 2-е изд., Саранск. 1979; Николаева Е. Г., Пушкин и П. (К проблеме лит. влияния). -- В кн.; Болдинские чтения, Г., 1984; ее же, "Опыты в сатирич. роде" П. (К проблеме пародии). -- В кн.; Ист.-лит. процесс. Методологич. аспекты. Науч.-информац. сообщения. 2. Рус. лит-ра XI -- нач. XX в., Рига. 1989; Васильев Н.Л., А. И. Полежаев. Проблемы мировоззрения, эстетики, стиля и языка, Саранск. 1987; его же. П. и рус. лит-ра, [Саранск], 1992; его же, Словарь языка П., Саранск. 2001; Илюшин А., К спорам о П. -- ВЛ. 1988. No 3;сго же. Укус-вампира. -- "Наука и религия", 1993, No 4; Поэзия П. Межвузов, сб-к науч. трудов, Саранск. 1989; Журавлева А. И., Реплика в споре о П. -- В сб.; Мотивы и сюжеты рус. лит-ры. Томск, 1997; Мат-лы междунар. науч. конференции, посв. 200-летию со дня рождения П. Мат-лы к Hav4. биографии поэта. Саранск. 2005; ЛН. т. 59, с. 101-22. * Некролог; СП. 1838, 2 февр. А. И. Полежаев. Библ. ук., Саранск, 1988 (сост. Н.Л. Васильев, Н.Д. Николаева); Брокгауз; РБС; ЛЭ; КЛЭ; Лсрм. энп.; Иванов; Муратова (1); Масанов.

Архивы; РГАЛИ, ф. 1140; ф. 1346, он. I. No 648 (списки стих. П.); ф. 2985, оп. I. No II, л. 1--54 (В. А. Киселев "П. в музыке"); ИРЛИ, ф. 134, оп. 5 (тетрадь "Лира рус. Шенье", посв. Ф. А. Кони).


А. А. Илюшин, при участии Е. Г. Николаевой.


Русские писатели. 1800--1917. Биографический словарь. Том 5. М., "Большая Российская энциклопедия", 2007