# Религиозная эволюция г. Розанова

Евгений Николаевич Погожев

(по поводу книги "Уединенное")

## Е. ПОСЕЛЯНИН


## Религиозная эволюция г. Розанова. (по поводу книги "Уединенное")


В. В. РОЗАНОВ: PRO ET CONTRA

Личность и творчество Василия Розанова в оценке русских мыслителей и исследователей. Антология. Книга 2

Издательство Русского Христианского гуманитарного института

Санкт-Петербург 1995


Странный писатель, странная судьба.

И труднее всего -- объять его вполне, проследить логическую нить.

Ненавидеть то, что любит, и любить то, что ненавидит, -- проклинать, и сейчас же то же самое благословлять, -- трепетать от ненависти и чрез день перед тем же сладко плакать и умиленно вздыхать...

Г. Розанова иные считают заклятым врагом церкви1. А между тем это глубоко религиозная душа. И вникнуть в суть одного из крупнейших раздвоений этой раздвоенной, растроенной, расчетверенной души очень любопытно.

Г. Розанов в личной своей жизни был среди многих других людей глубоко, болезненно ранен одним из церковных процессов. И то, что его мучило, довело его до озлобления.

Вспомните захватывающую сцену из "Le Divorce" Bourget2, где об стену "non possumus" {запрет (лат.) -- формула папского отказа на требование светской власти.} католического абсолютизма бьется оскорбленная, смятая неудачным браком душа, которой развод вернул бы жизнь, счастье и солнце -- и вы поймете...

Убившись, так сказать, об один из выступов церкви, Розанову, по-видимому, показалось, что он ненавидит всю церковь.

Но ведь то люди и законы, писанные людьми же. Ко всей же церкви у него, в сущности, было странное, сложное чувство: любовь, мучительная для самого и мучащая предмет любви.

Да и в том, что он в церкви, по-видимому, ненавидел, он был непоследователен.

Розанов с виду -- враг монашества. Ну, хорошо. Из этого следует, что особо яркие воплощения монашества должны быть ему особенно ненавистны. Но это "следует" для всякого другого писателя, кроме Розанова.

А вот Розанов из Сарова3, от раки старца Серафима, пишет строки захватывающие, волнующие, напряженного религиозного чувства: вся душа его растекается там в нежном умилении. Он же чертит поэтический, одухотворенный образ оптинского старца Амвросия4, которого он сам живым не видел, а лишь слыхал о нем от близкого ему лица.

Как объяснить?

Он не может стать на точку зрения одного из предков героя "Медного всадника":


Андрей, по прозвищу Езерский,

Родил Ивана да Илью

И в лавре схимнился Печерской5.


Монашеский клобук представляется ему издали мечом, занесенным над семьей.

А вот там, на месте, где все семьяне, -- и старцы, и молодые, и те, чье сердце впервые расширяется любовью -- ищут себе поддержки: он чувствует там не меч, а ласку, направленную на всю широту жизни, греющую и эту семью, и падает, и благоговеет, и целует народные слезы (тоже непостижимый и даже физически невероятный, чисто розановский прием), проливаемые у этой раки Серафима Саровского...

И если б эти отзвуки сердца его были редки! Но они так часты, что самые верующие, но наблюдательные люди, даже помня все буйственные слова г. Розанова, должны были, думая о нем, мысленно спрашивать его библейским вопросом: "Наш ли еси ты или от супостат наших?"


* * *


Ему казалось порой, что в какой-то неистовой радости он рвет белоснежную ризу церкви. Но через несколько минут он мог бессознательно и жадно целовать эту ризу... И против этой привязанности к церкви, соединенной с чувством ополчения против нее, он сам был бессилен.

Заслуживает особого внимания та резкость, раздраженность, с которою г. Розанов обрушивается на лиц, легкомысленно и поверхностно решающих религиозные вопросы.

От этих лиц Розанов отличается тем, что все, что он сам говорит о религии, все это у него выстрадано, ему досталось дорого и болезненно.

Теперь же, когда религия в сравнительной "моде", о ней толкуют многие, совершенно лишенные религиозных переживаний, ею не страдавшие, не смотревшие в небо то с благословениями, то с проклятиями, не искавшие Бога со скрежетом зубовным, -- говорят о ней округленные фразы, что-то мурлыкают, бесстрастно и самодовольно, напоминая пшютов, усевшихся в "баре" на высоких стульчиках и размахивающих ножками в бланжевых чулочках.

И подобные люди или самоуверенные, с кондачка, отрицатели страшно раздражают г. Розанова.

В этом у него так часто встречаемое в общежитии чувство: мы считаем себя вправе бранить все, чем мы в душе дорожим; судим это, рядим... Но попробуй посторонний побранить то же... О, как мы тогда огрызнемся!

И как ополчился Розанов и на Луначарского, и на Л. Андреева за его "Иуду"6, и на других.


* * *


Отношение Розанова к церкви прекрасно выражалось названием вышедшей лет семь назад его книги "Около церковных стен".

Это человек, неуверенно просовывающий голову в двери церкви, готовый слиться душою с охваченною там одним чувством толпой, но удерживаемый чем-то извне.

А в той книге были порывы чистого, своеобразно-наивного религиозного чувства...

И вот теперь новая книга -- "Уединенное".

Тут уж Розанов не "около церковных стен", а входит в них. И как все, в них входящие, находит успокоение измученной душе своей.

Эта книга -- ворох мыслей, приходящих в голову в часы уединения, в часы ночной работы, большей частью мелькающих тенью и исчезающих, а им остановленных и записанных.

Мы не будем останавливаться на разительных блестящих мыслях, на страшных по откровенности характеристиках, мы выхватим только кое-что, определяющее религиозное состояние г. Розанова.

Что скажете вы о такой фразе: "Одному мне лучше, потому что, когда один -- я с Богом".

Розанов дошел теперь до этого интимно-трепетного чувства, без которого нет религии: "Боже, Боже, зачем Ты забыл меня? Разве Ты не знаешь, что всякий раз, как Ты забываешь меня, я теряюсь?"

А это изумительное, простое и ясное объяснение о церкви: "Тепло только тут! Отчего же тут тепло, когда везде холодно? Хороним тут мамашу, братцев, похоронят меня; будут тут же жениться дети; все тут. Все важное. И вот люди надышали тепла".

Уже из сказанного видно, как хорошо -- до экстаза -- чувствует себя Розанов в церкви; лучше, чем тогда, когда ополчался на церковь.

И как он скрежещет на себя самого той поры: "Всю жизнь посвятить на разрушение того, что одно в мире люблю: была ли у кого печальней судьба".

Не хочется делать много выписок из этой книги, которую можно назвать листками ненависти и любви, чтобы не лишать читателя свежести впечатления.

Но как бы хотелось, чтобы побольше молодежи прочло вот эти, смоченные слезами глубокой жалости, строки:


"Сколько у нас репутаций, если не литературных (литературной -- ни одной), то журнальных, обмоченных в юношеской крови. О, если бы юноши когда-нибудь могли поверить, что люди, никогда их не толкавшие в это кровавое дело (террор), любят и уважают их, -- бесценную вечную их душу, их теплое и милое "будущее" (целый мир), -- больше, чем эти их "наушники", которым они доверились. Но никогда они этому не поверят! Они думают, что одиноки в мире, покинуты, и что одни остались у них "родные", это кто им шепчет: "Идите впереди нас, мы уже стары и дрянцо, а вы героичны и благородны". Никогда этого шепота дьявола не было разобрано..."


* * *


Кроме значения решительного в чувстве и мышлении г. Розанова переворота, обрисованного со свойственной ему своеобразной музыкой души, его новая книга имеет еще другое значение.

Это прижизненный памятник, воздвигнутый потрясенною благородностью, быть может, спасенною мужскою душою -- чистой, доброй и ясной женщине, давшей ему счастье и невидимо, заботливой и мягкой рукой, ведшей его туда, куда он теперь дошел.

В те дни, когда он говорил те, "безумные глаголы", которые теперь проклинает, одна сильная духом женщина влекла его в другую сторону, где все -- примирение и спокойное ожидание великой разгадки.

И этой душе-благодетельнице и спет теперь прекрасный, трогательный гимн.

О, какая это одухотворенная, цельная, обожающая любовь!


"Я 20 лет шел за нею: и все, что хорошего я делал, или было во мне хорошего за это время -- от нее; а что дурное во мне -- от меня самого. Но я был упрям. Только сердце мое всегда плакало, когда я уклонялся от нее".


Не в том ли верховное счастье, чтобы видеть все новые и новые высокие стороны в любимом человеке? И какая прелестная наивность мысли и чувства:


"Я не помню дня, когда бы не заприметил с ней чего-нибудь глубоко поэтического и, видя что или услыша (ухом во время занятий) -- внутренне навернется слеза восторга или умиления. И вот отчего я счастлив. И даже от этого хорошо пишу (кажется)".


Да, скажем тут себе, любимая женщина, когда она хороша, какие творит чудеса!

Теперь, когда литература огажена напущенными на нас типами беснующихся менад, когда пишут женщин не по русской действительности, а по спросу на живое сальце; теперь, когда в густой тени стоят неизменными среди развала сохранившиеся наши женщины, держащие на своих руках мир русской семьи: именно теперь приспел час, чтобы к возвышенным типам, выведенным былыми русскими писателями, присоединились те же завороженные в нравственной чистоте своей и целости, но современные типы. Чтоб искренний взволнованный голос человека, испытавшего над всею жизнию своею благоухание и свежесть непорочной женской души, сказал в лицо этой женщине горячее, громкое и далеко слышное "спасибо" всем русским женщинам.

Кто из нас не обязан им? Кто из нас не хотел бы сказать тех же о них искренних, простых и благородных слов?

И -- признательность человеку, эти слова нашедшему!

Земной поклон вам, русские страдалицы, живые и упокоившиеся...

Как дика и невыносима была бы без вас русская жизнь!


____________


Книга "Уединенное" представляет собой вполне определенную, яркую ступень в религиозной эволюции г. Розанова.

И люди, внимательно и вдумчиво следившие за Розановым его прежней поры, различая даже в брани ту любовь, какой не слышали более грубые уши, знают, что он сдержит свое слово.


"Пусть Бог продлит мне 3-4-5 лет (и "ей"): зажгу я мою "соборованную свечу" и уже не выпущу ее до могилы".


## ПРИМЕЧАНИЯ


Впервые: Новое время. 1912. 7 нояб. No 13168.

Погожев Евгений Николаевич (1870--1931) -- церковный писатель (псевдоним Е. Поселянин), автор книг "Русская церковь и русские подвижники XVIII века" (1905), "Русские подвижники XIX века" (1910) и др., публицист, сотрудничавший в "Новом времени" одновременно с Розановым. Розанов написал рецензию на книгу Е. Поселянина "Русская церковь и русские подвижники XVIII века" (Новое время. 1905. 18 мая. Илл. прил.).

1 Поселянин оспаривает мнение Волжского, Бердяева, Философова и других критиков, писавших о крайнем антихристианстве Розанова.

2 Бурже Поль Шарль Жозеф (1852--1935) -- французский писатель, автор романа "Развод" (1904).

3 Имеется в виду очерк: Розанов В. По тихим обителям // Новое время. 1904. 10 и 18 авг., 1 и 15 сент.; перепечатано в кн. "Темный Лик".

4 См.: Оптина пустынь // Новое время. 1903. 19 дек.; перепечатано в кн.: Около церковных стен. Т. 2. С. 97-128.

5 Цитата из поэмы А. С. Пушкина "Езерский" (1832).

6 Розанов неоднократно высказывался о произведениях Л. Н. Андреева. См., например, его статьи: Литературные новинки // Новое время. 1904. 2 июня; Русский "реалист" об евангельских событиях и лицах // Новое время. 1907. 19 июля; Л. Андреев и его "Тьма" // Новое время. 1908. 25 янв.