Погодин Александр Львович
Польша перед восстанием 1830 г

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Часть вторая.
    Текст издания: журнал "Русское Богатство", No 9, 1912.

Польша передъ возстаніемъ 1830 г.

II.

   Александръ еще колебался, куда и какъ направить политику польскаго королевства, но агенты русской власти въ Варшавѣ уже отлично оріентировались относительно того, въ какомъ направленіи развивается міросозерцаніе императора, и соотвѣтственно съ этимъ принялись за работу, на которой ихъ ждали милости и награды. Патріотическое общество, основанное Лукасинскимъ, никогда не достигало значительнаго распространенія. Извѣстія о тысячахъ его членовъ оказались легендами, которыя были пріятны обѣимъ сторонамъ: и тѣмъ, кто раскрылъ и пресѣкъ такое будто бы опасное общество; и тѣмъ, кто послѣ возстанія 1830 года, среди эмигрантовъ, могъ поразсказать о громадныхъ конспираціяхъ въ Польшѣ. На самомъ же дѣлѣ, какъ убѣдительно доказалъ проф. Аскеназы. ("Lukasinski", II, 84), число членовъ Общества было весьма скромное. При всѣхъ усиліяхъ обнаружить всѣхъ его участниковъ не удалось найти ихъ больше 128. Въ 1821 году Общество еще скрывалось отъ бдительнаго взора Новосильцева, но студенческіе союзы уже подверглись его вниманію. Лѣтомъ 1821 года началось слѣдствіе, которое раздуло невинное дѣло въ цѣлую конспирацію. Краковъ и Берлинъ еще подбавили матеріала и пылу, и, наконецъ, въ 1822 году напали на слѣдъ общества "Пантакойна", участники котораго отдѣлались удивительно легко: благодаря вмѣшательству вліятельныхъ польскихъ лицъ, всѣ 16 арестованныхъ, послѣ нѣсколькихъ мѣсяцевъ предварительнаго заключенія, были освобождены. Но въ это время среди членовъ организаціи Патріотическаго общества нашелся измѣнникъ, можетъ быть, провокаторъ, Шнайдръ, который передалъ уставъ Общества самому цесаревичу Константину.
   Этотъ послѣдній не довѣрялъ, однако, Новосильцеву и не хотѣлъ передавать дѣло на разсмотрѣніе его, а потребовалъ объясненій отъ самого Лукасинскаго. Тотъ выбралъ меньшее изъ золъ и описалъ дѣло въ томъ смыслѣ, будто бы Общество являлось лишь отдѣльной ложей Народнаго Масонства, не имѣло въ виду никакихъ дѣйствій и формально прекратило свое существованіе уже годъ тому назадъ. Цесаревичъ имѣлъ даже личное свиданіе съ Лукасинскимъ и велъ себя съ такимъ благородствомъ, что Лукасинскій "хотѣлъ броситься къ его ногамъ и во всемъ признаться", но ограничился тѣмъ, что, по требованію Константина, далъ ему слово, что "больше ни къ чему не будетъ принадлежать". Въ декабрѣ 1821 года поведеніе Лукасинскаго опять возбудило недовѣріе цесаревича, и онъ предписалъ произвести надъ нимъ тайное слѣдствіе. Мало-по-малу дѣло усложнялось и запутывалось. Пошли доносы помимо Константина, жаловался на него императору и Новосильцевъ, вспомнили и о "Пантакойнѣ". Въ концѣ октября 1822 года Лукасинскій и его ближайшіе друзья, Шредеръ и Махницкій, были арестованы. Съ этого момента Лукасинскій уже не вышелъ на свободу. Махницкій, который во всемъ запирался, перенесъ страшныя пытки, пущенныя въ ходъ во время слѣдствія, и разбитымъ полусумасшедшимъ старикомъ доживалъ свой вѣкъ въ деревнѣ. Одна изъ самыхъ трагическихъ страницъ въ исторіи политическихъ преслѣдованій въ Россіи -- исторія этого процесса. Мнѣ приходится въ своемъ краткомъ изложеніи сослаться на книгу Аскеназы и ограничиться весьма немногимъ. Процессъ тянулся весь 1823 годъ. Онъ захватилъ не только Польшу, но и Литву, гдѣ были открыты студенческое общество Филаретовъ въ Вильнѣ и различныя невинно-патріотическія общества среди учениковъ среднихъ школъ Виленскаго округа {См. объ этомъ Н. Moscicki. "Wilno і Warszawa w "Dziadach Mickiewicza". 1908.}.
   Изъ пустяковъ сдѣлали серьезное дѣло. Молодежь, которая чувствовала себя только патріотически настроенной, оказалась теперь въ собственныхъ глазахъ носительницей серьезныхъ повстанческихъ намѣреній. Однимъ словомъ, благодаря искусству дѣлателей этого обширнаго процесса, все польское общество было заражено теперь такими идеями и настроеніями, какихъ хотѣли эти дѣлатели, съ наслажденіемъ предвкушавшіе все, что имъ перепадетъ отъ возстанія. Константинъ сначала ужасался при мысли, что извѣстіе о заговорѣ офицеровъ дойдетъ до свѣдѣнія Александра, но, когда это случилось помимо его воли, счелъ необходимымъ предложить на обсужденіе самого монарха дальнѣйшіе шаги. Осенью 1823 г. императоръ Александръ велѣлъ передать дѣло на обсужденіе военнаго суда, а цесаревичу было предоставлено право назначить судей, и, вообще, въ началѣ 1824 г. все дѣло было передано въ его вѣдѣніе. Константинъ, быть можетъ, изъ самолюбія, хотѣлъ по возможности затушить его, "стереть прошлое" (passer l'éponge sur le passé) и, не припутывая множества обвиняемыхъ, ограничиться судомъ надъ шестью арестованными офицерами. Во главѣ суда былъ поставленъ генералъ Гауке, который достаточно обнаружилъ свое отношеніе къ подсудимымъ въ слѣдующихъ словахъ: "Я ихъ знаю. Они были въ гарнизонѣ Замостья подъ моимъ начальствомъ. Все это честные люди и патріоты. Поэтому, они несомнѣнно виновны". Въ началѣ іюня 1824 года начался процессъ, который тянулся почти двѣ недѣли. Приговоръ, не былъ единогласнымъ, такъ какъ полковникъ Скшынецкій обнаружилъ слишкомъ много независимости и мягкости. Константинъ видѣлъ въ этомъ личное для себя оскорбленіе; искупительныя жертвы были необходимы. Изъ шести обвиняемыхъ все-таки трое были оправданы, а остальные, Валеріанъ Лукасинскій, Игнатій Доброгойскій и Николай Добжицкій, были признаны виновными въ намѣреніи совершить въ отдаленномъ будущемъ государственное преступленіе" (winnymi odleglego usilowania zbrodni stanu): Лукасинскій былъ приговоренъ къ девяти годамъ тяжкаго тюремнаго заключенія, другіе двое -- къ шести.
   При конфирмаціи приговора сроки тюремнаго заключенія для всѣхъ обвиненныхъ были нѣсколько уменьшены. Но уже тотъ фактъ, что ими. Александръ оказался такъ скупъ на помилованія, поразилъ всѣхъ своей неожиданностью. При тогдашнихъ условіяхъ каторги этотъ приговоръ былъ просто приговоромъ къ медленной смертной казни. И, дѣйствительно, Доброгойскій умеръ уже въ апрѣлѣ 1825 года. Дальнѣйшія трагическія судьбы Лукасинскаго завели бы меня слишкомъ далеко за предѣлы этой работы. Достаточно сказать, что, послѣ долгихъ душевныхъ терзаній, онъ разсказалъ все, что зналъ о Патріотическомъ Обществѣ. Къ счастью, это не повлекло за собой новыхъ жертвъ: цесаревичъ Константинъ вызывалъ нѣкоторыхъ изъ участниковъ Общества, требовалъ отъ нихъ сознанія, негодовалъ и волновался, но, видимо, не хотѣлъ придавать дѣлу большого значенія. Вытекала эта мягкость изъ перемѣны, которая произошла въ отношеніяхъ цесаревича Константина къ Польшѣ со времени отреченія его отъ престола: вѣдь теперь Царство Польское принадлежало ему, какъ своего рода удѣльное княжество. Онъ все болѣе сживался съ нимъ, отстаивалъ своеобразно понятые интересы его, и, конечно, ему вовсе не хотѣлось представить результаты своего управленія краемъ въ теченіе десяти лѣтъ, какъ будто здѣсь все кипѣло заговорами и возстаніями. Только къ Лукасинскому великій князь оказался безпощаденъ. Добржицкій былъ уже освобожденъ послѣ окончанія своего срока, Лукасинскаго же держали въ кандалахъ и въ самомъ суровомъ заключеніи. Въ 1830 г. сеймъ выступилъ передъ новымъ императоромъ съ ходатайствомъ за него, но Николай оказался глухъ на это ходатайство. Когда съ наступленіемъ возстанія русскія войска двинулись за Бугъ, они повели съ собой, по приказанію цесаревича, и Лукасинскаго, а 5 января 1831 года онъ былъ водворенъ въ "секретномъ замкѣ" въ Шлиссельбургѣ. Здѣсь онъ пробылъ 31 годъ въ темной холодной камерѣ. Въ чемъ заключалась его вина, объ этомъ уже давно забыли; большинству неизвѣстна была даже фамилія этого "grand coupable". Наконецъ, Высочайше разрѣшено было освободить Лукасинскаго изъ заключенія и помѣстить его въ одной изъ комнатъ каземата подъ наблюденіемъ смѣняющихся каждый день солдатъ. Наконецъ, 27 февраля 1868 года, послѣ 46-лѣтняго заключенія, этотъ несчастный и великій страдалецъ, выработавшій въ годы своихъ мукъ возвышенную философію гуманности и милосердія, умеръ. "Тѣло его погребено въ Шлиссельбургѣ, духъ почилъ въ Польшѣ": этими словами кончаетъ свой трудъ Аскеназы.
   Вернемся однако назадъ, гдѣ было прервано изложеніе національныхъ движеній въ Польшѣ. Съ 1825 году было закончено слѣдствіе по дѣлу Патріотическаго Общества. Но работа слѣдователямъ вскорѣ опять нашлась. Нужно было приниматься за слѣдствіе объ участіи поляковъ въ возстаніи декабристовъ. Связи между ними дѣйствительно существовали. Онѣ особенно интересовали слѣдственную комиссію, вслѣдствіе чего въ показаніяхъ нѣкоторыхъ декабристахъ получили извѣстное освѣщеніе. Такъ, Пестель показалъ слѣдующее: "Въ Польшѣ существуетъ тайное политическое общество, распространенное, по словамъ сочленовъ его, по всему Царству Польскому, герцогству Познаньскому, Австрійской Ииперіи, Литовскимъ, Польской, Волынской и Кіевской губерніямъ. Я не извѣщенъ о точныхъ мѣе тахъ ихъ отдѣленій, но для трехъ послѣднихъ губерній было ихъ начальство или управа въ Житомирѣ, потому что изъ названныхъ трехъ губерній Волынская преимущественно изобилуетъ членами сего общества. Предсѣдателемъ сего округа былъ ради богатства своего маршалъ дворянства, гр. Мощинскій".
   Въ дальнѣйшихъ своихъ показаніяхъ Пестель писалъ, что "Бестужевъ-Рюминъ, познакомившись въ Кіевѣ съ Гродецкимъ, гр. Олизаромъ и гр. Хоткевичемъ, первый открылъ сообщеніе русскаго общества съ польскимъ. Онъ увѣдомилъ о семъ открытіи своемъ директорію южнаго округа и получилъ отъ нея разрѣшеніе продолжать сіи сообщенія и войти въ сношеніе съ Польскимъ обществомъ, совѣщаясь обо всемъ съ Сергѣемъ Муравьевымъ. На 1825 же годъ положено было что я вмѣстѣ съ княземъ Волконскимъ буду продолжать сношенія съ тѣми депутатами Польскаго Общества, которые отъ ихъ директоріи назначены будутъ для сей цѣли во время Кіевскихъ контрактовъ 1825 года. Такъ и было исполнено. Польскіе депутаты были князь Яблоновскій и Гродецкій. Сіи сношенія происходили ночными переговорами, при чемъ никакой переписки не было. Цѣль сношеній съ Польскимъ обществомъ состояла въ томъ, чтобы знать, что у поляковъ дѣлается, и дружескими сношеніями предупредить вредъ, который они Россіи сдѣлать бы могли въ роковое время. Происходили разговоры и переговоры, но условій никакихъ еще заключено не было... Весь разговоръ мой съ польскими депутатами продолжался не болѣе одного часу, и былъ только одинъ разговоръ. Предметы разговоровъ были: 1) Независимость Польши, глухо сказано, но о губерніяхъ Литовскихъ, Бѣлостокской, Подольской и Волынской не было даже ни единымъ словомъ упомянуто. 2) Взаимное содѣйствіе на случай внѣшней войны. 3) Одинаковый образъ правленія. 4) Поступить полякамъ съ цесаревичемъ такъ, какъ нами поступлено будетъ съ прочими великими князьями. 5) Увѣдомлять имъ насъ о всѣхъ своихъ сношеніяхъ съ другими обществами въ Европѣ, а равно и съ Англіею, и никакихъ не заключать имъ обязательствъ ни съ кѣмъ безъ предварительнаго нашего согласія".
   Объ этихъ сношеніяхъ польскихъ конспирацій съ иностранными государствами Пестель далъ свѣдѣнія, которыхъ мы не находимъ въ польскихъ источникахъ, но тѣмъ болѣе цѣнныя, что они находятъ себѣ извѣстное подтвержденіе въ сношеніяхъ повстанцевъ 1830 года съ Англіей, куда былъ посланъ съ какимъ-то важнымъ порученіемъ Словацкій. Пестель оговаривался, что было неловко при этомъ единственномъ и краткомъ свиданіи съ кн. Яблоновскимъ предлагать ему слишкомъ много вопросовъ, "тѣмъ болѣе, что со стороны поляковъ все еще видна была нѣкоторая къ русскимъ недовѣрчивость". Однако, отъ Пестеля удалось узнать, что "польское общество находится въ сношеніи съ Англіею, откуда деньги получаетъ, и что имъ также оружіе обѣщаютъ, но до какой степени имъ изъ Англіи содѣйствовали, деньгами поддерживали и въ нихъ участіе принимали, о томъ онъ ничего не объяснялъ. Въ дальнѣйшей части своихъ показаній Пестель, повторяя выше изложенное, прибавлялъ: "не мы въ Польскомъ обществѣ искали, но они въ нашемъ". Изъ членовъ Польскаго общества Пестелю были извѣстны, кромѣ Яблоновскаго и Гродецкаго, генералы Кнешевичъ и Хлопицкій и нѣсколько помѣщиковъ.
   О томъ, какъ осторожны были декабристы въ сношеніяхъ съ поляками, видно изъ заявленія Пестеля, что въ 1824 году директорія южнаго края, избѣгая завязать съ поляками какія-либо письменныя сношенія, "прекратила сношенія Бестужева съ поляками и передала таковыя ему (Пестелю) и кн. Волконскому". При переговорахъ съ гр. Мощинскимъ Волконскій узналъ "только то, что Польское общество пріобрѣло нѣсколько членовъ въ Минскомъ полку, изъ числа офицеровъ-поляковъ. Графъ Мощинскій былъ назначенъ отъ Польскаго общества, а полковникъ Шведковскій -- отъ нашего для сношеній о Литовскомъ корпусѣ, дабы взаимно давать знать о пріобрѣтеніи членовъ въ общество изъ офицеровъ Литовскаго корпуса. Симъ единственно ограничивалось ихъ порученіе". Въ переговорахъ все время подчеркивалось, что не русскіе, а поляки нуждаются во взаимодѣйствіи, и эти послѣдніе готовы были принять всѣ требованія русскихъ, только бы они согласились на независимость Польши. Рылѣевъ, какъ бы подтверждая заявленіе Пестеля о невыясненности положенія Литвы въ польскомъ вопросѣ, заявляетъ, однако, что "южными директорами положено (было) признать независимость Польши и возвратить ей отъ Россіи завоеванныя провинціи, Литву, Подолію и Волынь". Но сила этого утвержденія ослабляется тѣмъ возмущеніемъ, какое вызвала въ немъ, какъ, вѣроятно, и во многихъ другихъ декабристахъ, подобная уступка русскихъ областей полякамъ. Едва-ли при глухомъ упоминаніи о независимости Польши (а Пестель выражается постоянно такъ) ясно разрѣшалась судьба Подоліи, Волыни и Литвы. Рылѣевъ передавалъ объ этомъ, какъ о вѣсти, которую онъ слышалъ отъ Трубецкого. Также только по слухамъ -- и при томъ невѣрнымъ -- зналъ о сношеніяхъ съ поляками Л. А. Фонвизинъ, который въ своей статьѣ "Обозрѣніе проявленій политической жизни въ Россіи" разсказываетъ, будто бы въ 1822 году произошло свиданіе польскихъ депутатовъ, Яблоновскаго и Крыжановскаго, съ русскими. И онъ знаетъ, что "эти совѣщанія не имѣли никакого результата по взаимной недовѣрчивости и непріязни русскихъ и поляковъ".
   Наконецъ, когда возстаніе декабристовъ уже было подавлено, и въ Петропавловской крѣпости были заключены его главные участники, въ январѣ 1826 года произошло третье свиданіе русскихъ съ поляками: декабристъ Муравьевъ-Апостолъ обѣщалъ поднять бунтъ въ 3-емъ и 4-омъ корпусахъ русской арміи, а взамѣнъ настаивалъ на немедленномъ началѣ возстанія въ Польшѣ. Такимъ образомъ, при самомъ вступленіи новаго царствованія, Польша была сильно скомпрометирована въ глазахъ русскаго правительства. Русскими дѣятелями декабристскаго заговора здѣсь были найдены идеи возстанія, которыя при ими. Александрѣ не могли широко распространиться уже вслѣдствіе той благодарности, какой было окружено имя "возстановителя Польши". Послѣдніе годы этого царствованія достались, однако, очень тяжело польскому обществу. Къ нимъ необходимо вернуться.
   Я остановилъ разсказъ о государственномъ развитіи польскаго королевства на 1822 годѣ. Въ этомъ году долженъ былъ состояться сеймъ, но не состоялся. Срокъ слѣдующаго приходился на 1824 годъ. Имя. Александръ, переживая въ эту пору мучительное душевное состояніе, совершенно запутавшійся въ своей сложной душевной жизни, готовъ былъ наложить руку и на дѣтище своихъ лучшихъ дней. Онъ задумалъ измѣнить конституцію, но произвести это измѣненіе такъ, какъ будто бы иниціатива исходитъ отъ самого сейма. Съ этой цѣлью слѣдовало оказать давленіе на выборы, наполнить сеймъ людьми, готовыми на все, и внушить имъ мысль просить ограниченій конституціи. Проектъ ограниченій былъ уже составленъ императоромъ Александромъ. Но потомъ онъ измѣнилъ планъ дѣйствій и рѣшилъ даже этой печальной иниціативы не предоставлять сейму. Конечно, щекотливая задача и на этотъ разъ была возложена на Новосильцева. Такимъ образомъ, въ началѣ 1825 года былъ обнародованъ дополнительный параграфъ конституціи. Гласность дебатовъ въ сеймѣ отмѣнялась. Практика закрытыхъ дверей становилась нормой. Нѣсколько позже былъ выработанъ наказъ по веденію протоколовъ, который, въ сущности, подчинялъ пренія законодательнаго учрежденія строгому контролю правительства. Послѣ такихъ мѣръ можно было, наконецъ, послѣ пятилѣтняго промежутка, созвать очередной сеймъ.
   На этотъ разъ Александръ былъ преисполненъ благоволенія. Признаковъ глубокаго недовольства въ странѣ онъ какъ будто не замѣчалъ, а этихъ признаковъ было не мало. Такъ, Немоевскій, вопреки прямому запрещенію правительства, былъ снова выбранъ членомъ сейма. Но такъ какъ въѣздъ въ Варшаву ему былъ запрещенъ, то на границѣ города онъ былъ арестованъ, возвращенъ въ свое имѣніе и здѣсь находился подъ строгимъ надзоромъ правительства. Въ самомъ сеймѣ только находчивость предсѣдателя Пивницкаго, которому постоянно напоминали о лежащей на немъ отвѣтственности, и настойчивость вождя Патріотическаго Общества, графа Солтыка, сумѣли удержать въ предѣлахъ дисциплины оппозицію. И сеймъ подавилъ горечь, не протестовалъ противъ дополненія къ конституціи, принялъ всѣ правительственные проекты. Причина этого послушанія ясно указана въ мемуарахъ Замойскаго: въ обществѣ еще хранилась смутная надежда на то, что императоръ въ концѣ концовъ исполнитъ свое обѣщаніе, соединитъ Литву съ Польшей, а тогда лучше имѣть укороченную конституцію, страдать отъ произвола Константина, но быть вмѣстѣ и вмѣстѣ надѣяться на наступленіе лучшихъ временъ, чѣмъ добиться наилучшей конституціи для себя, но отказаться отъ надеждъ на Литву. А Александръ, этотъ удивительный игрокъ на людскихъ слабостяхъ и несбыточныхъ мечтахъ, продолжалъ дразнить Польшу миражемъ объединенія. То въ бесѣдахъ съ цесаревичемъ Константиномъ и его женой, полькой, то въ намекахъ, бросаемыхъ разнымъ лицамъ, онъ подчеркивалъ, что вовсе не отказался отъ своихъ старыхъ намѣреній относительно Польши. Въ Литовскомъ корпусѣ, который находился подъ начальствомъ цесаревича, онъ ввелъ вмѣсто пунцоваго цвѣта на мундирахъ національно-польскій, амарантовый. И, наконецъ, закрывая сеймъ, императоръ возобновилъ свои обѣщанія. "Вы выполнили надежды вашей родины и оправдали мое довѣріе. Моимъ желаніемъ будетъ убѣдить васъ въ томъ, какое вліяніе окажетъ ваше поведеніе на ваше будущее".
   Съ этими обѣщаніями Александръ покинулъ Варшаву. Нѣсколько мѣсяцевъ спустя его уже не было. Смерть государя, которому Польша была обязана столь многимъ, имѣла роковое значеніе для нея: съ преемникомъ его, императоромъ Николаемъ, у нея ничего не было связано. Завоевать самыя пламенныя симпатіи польскаго народа или оттолкнуть-его отъ себя, зависѣло только отъ него. Но Николай несъ съ собой на престолъ иныя стремленія, чѣмъ его братъ. Даже Константинъ былъ ближе но духу Александру, чѣмъ новый императоръ. Онъ не пережилъ ни тѣхъ либеральныхъ увлеченій, какимъ отдавались когда-то воспитанники Лагарпа, ни того мучительнаго раскаянія реакціи, которое терзало душу Александра. И въ своей внѣшней политикѣ онъ былъ представителемъ не тѣхъ традицій, которыя унаслѣдовалъ отъ своей бабки Александръ: вмѣсто глубокаго недовѣрія къ Пруссіи онъ, связанный родственными узами съ Гогенцоллернами, готовъ былъ подчинить свое поведеніе стремленіямъ прусской политики. Ничѣмъ не связанный съ вѣнскимъ конгрессомъ, онъ возмущался, наравнѣ съ русскими націоналистами, притязаніями поляковъ на Литву и составлялъ въ этомъ и въ нѣкоторыхъ другихъ отношеніяхъ оппозицію своему брату, какую часто представляютъ престолонаслѣдники. Такимъ образомъ все раскрывало передъ Польшей новыя перспективы. Къ тому же вступленіе на престолъ императора Николая I было связано съ однимъ изъ самыхъ трагическихъ событій русской исторіи -- неудачей декабристовъ. Въ Россіи новое царствованіе началось съ судовъ и казней. Не могло быть иначе и въ Польшѣ, гдѣ опять предстояло поднять уже сданныя въ архивъ дѣла. Но теперь польскія стремленія получили неожиданнаго союзника въ лицѣ цесаревича Константина, который, добровольно уступая брату престолъ, тѣмъ крѣпче соединялъ свое будущее съ Польшей, тѣмъ убѣжденнѣе отстаивалъ ея сепаративныя стремленія. Прежде возмущавшійся при одной мысли о соединеніи Польши съ Литвой, теперь онъ привыкъ распространять свою власть и на литовскія губерніи и чувствовалъ себя какъ будто наслѣдникомъ идей "дней александровыхъ прекраснаго начала". Такъ становился неизбѣженъ конфликтъ между двумя государственными націонализмами, хотя этотъ конфликтъ и теперь могъ бы выродиться въ "худой миръ", безъ всякой вспышки и взрыва. Но когда взрывъ произошелъ, пламя не хотѣли погасить сразу. "Нѣсколько уступокъ удовлетворило бы большинство народа",-- говоритъ справедливо Замойскій.
   Взглядъ имп. Николая на польскій вопросъ обнаруживался съ достаточной ясностью и полнотой по тѣмъ даннымъ, которыя опубликованы въ послѣднее время. Переписка его съ цесаревичемъ по этому вопросу производитъ такое впечатлѣніе, какъ-будто императоръ, воспитанный въ извѣстной духовной атмосферѣ создающагося казеннаго націонализма, спѣшилъ раскрыть своему брату все различіе во взглядахъ между ними. Какъ извѣстно, братья не ладили, и приторный тонъ ихъ письменныхъ обращеній другъ къ другу иногда прикрываетъ далеко не дружелюбныя взаимныя чувства. Такъ, когда имп. Николай упрашивалъ Константина пріѣхать въ Петербургъ, чтобы своимъ присутствіемъ прекратить волненія въ столицѣ,-- а это было незадолго до знаменитыхъ декабрьскихъ дней,-- Константинъ отвѣтилъ категорическимъ отказомъ и пригрозилъ, что удалится еще дальше, если все не устроится согласно волѣ покойнаго императора. Цесаревичъ былъ чрезвычайно доволенъ, что среди декабристовъ не оказалось поляковъ. Но въ началѣ января онъ имѣлъ уже полный списокъ лицъ, сносившихся съ декабристами. Однако, Константинъ готовъ былъ предположить ложный доносъ, навѣтъ отъ зависти и интригъ; и даже впослѣдствіи, когда участіе князя Яблоновскаго стало несомнѣннымъ, онъ все еще противился намѣренію императора заново поднять все дѣло о Патріотическомъ Обществѣ и ссылался на амнистію Александра.
   Только настойчивое требованіе императора заставило его учредить особый слѣдственный комитетъ въ Варшавѣ. Въ февралѣ 1826 года онъ писалъ Николаю I: "Что же вы хотите, чтобы послѣ столь положительныхъ обѣщаній, на которыхъ они основывали свои надежды, имъ говорили въ опроверженіе ихъ поступковъ и намѣреній?". Такъ дѣло дошло до обмѣна мнѣніями по кардинальному вопросу русско-польскихъ отношеній, по вопросу о соединеніи Литвы съ Польшей. Въ мартѣ 1827 года ими. Николай счелъ нужнымъ категорически высказаться по этому поводу: "Я остаюсь при глубокомъ убѣжденіи, что продолжать питать и поддерживать идеи, которыя завѣдомо невозможно осуществить вслѣдствіе неудобствъ, крайне важныхъ и влекущихъ серьезныя послѣдствія, значило бы совершенно не выполнить нашъ долгъ, какъ русскихъ... Я долженъ былъ бы перестать быть русскимъ въ своихъ собственныхъ глазахъ, если бы я вздумалъ вѣрить, что возможно отдѣлить Литву отъ Россіи въ чистомъ смыслѣ этого слова". Цесаревичъ Константинъ отстаивалъ совершенно иную точку зрѣнія, которая показываетъ, до какой степени онъ уже проникся въ эту пору польскими настроеніями. "Нѣтъ поляка, къ какой бы партіи онъ ни принадлежалъ, который не былъ бы убѣжденъ въ истинѣ, что его отечество было захвачено, а не завоевано въ продолженіе трехъ произошедшихъ раздѣловъ Екатериною, которая поступила такъ въ мирное время и безъ объявленія войны, прибѣгнувъ при томъ ко всѣмъ наиболѣе постыднымъ средствамъ, которыми побрезговалъ бы каждый честный человѣкъ. Одно лишь царство Польское было завоевано, и это было освящено договорами послѣ войны и явилось слѣдствіемъ заключенія мира; это чувствуется всѣми и цѣлымъ свѣтомъ; завоеваніе есть плодъ побѣды, тогда какъ захватъ -- постыдный грабежъ, который рано или поздно падетъ на голову грабителя". Рѣчь шла, конечно, о Литвѣ, которая была именно захвачена, а не завоевана. Въ. концѣ октября 1827 года императоръ опять возражаетъ своему брату: "Мой долгъ, какъ честнаго человѣка, ослаблять эту надежду, насколько только я могу, во всякомъ случаѣ не поощрять ея явно". И прибавлялъ: "Всякій честный человѣкъ, даже среди поляковъ, отдастъ мнѣ справедливость и скажетъ: я ненавижу его, потому что онъ не исполняетъ нашихъ желаній, но я уважаю его, потому что онъ насъ не обманываетъ".
   Это не мѣшало въ ту пору императору Николаю смотрѣть на Польшу, какъ на дѣйствительно отдѣльное государство; онъ считалъ нужнымъ учить цесаревича Александра Николаевича съ дѣтства польскому языку и самъ называлъ себя въ письмахъ и русскимъ, и полякомъ. Конечно, придворнымъ кругамъ это не могло быть пріятно. Но едва ли справедливо предполагать въ обѣщаніяхъ Николая I (въ дек. 1825 г.) хранить свято конституціонный актъ только извѣстный тактическій пріемъ, направленный на успокоеніе Польши въ бурные декабрьскіе дни. Повидимому, Николай, по крайней мѣрѣ, въ эту пору, искренно хотѣлъ сохранить конституціонный режимъ Польши, какъ онъ хранилъ и конституцію Финляндіи, но только на польскую армію онъ смотрѣлъ иными глазами, чѣмъ его предшественникъ и Константинъ Павловичъ, и не колебался пустить ее въ ходъ для выполненія общегосударственныхъ задачъ. Совсѣмъ иначе смотрѣлъ на это цесаревичъ, и императоръ вступилъ съ нимъ въ конфликтъ, который могъ и самъ по себѣ пріобрѣсти роковое для Польши значеніе, если бы позднѣйшія событія не измѣнили кореннымъ образомъ всѣхъ русско-польскихъ отношеній. Но, оказавшись въ неожиданной для себя роли защитника польскихъ политическихъ стремленій, великій князь не измѣнилъ своего отношенія къ людямъ, которое дѣлало его почти невыносимымъ. Къ возмущенію, которое сквозитъ въ мемуарахъ Замойскаго, не трудно присоединить много другихъ отрывковъ современниковъ о нестерпимомъ "московскомъ деспотизмѣ", представителемъ котораго онъ былъ. Старый Нѣмцевичъ въ своихъ запискахъ о 1830 годѣ поражается странностями и какой-то ненормальной подозрительностью и жестокостью этого человѣка. Такъ, не встрѣчая ни въ комъ поддержки, ненавидимая правительственной партіей въ Петербургѣ, Польша переживала тяжелые дни.
   Замойскій, адъютантъ цесаревича Константина, сынъ предсѣдателя сената и президента сеймового суда надъ польскими декабристами, передаетъ о настроеніяхъ, господствовавшихъ въ Польшѣ во время слѣдствія. Его разсказъ гораздо лучше вводитъ насъ въ эпоху, нежели пересказы позднѣйшихъ историковъ, и здѣсь я воспользуюсь имъ. "Я былъ свидѣтелемъ всеобщаго траура но Александрѣ, долгой неизвѣстности относительно престолонаслѣдія, извѣстій о военныхъ бунтахъ, возникшихъ будто бы во всемъ государствѣ, и объявленія царемъ Николая, наконецъ, равнодушнаго принесенія ему нашимъ войскомъ и властями присяги на вѣрность. Вскорѣ пріѣхали въ Варшаву зловѣщія фигуры (moskiewskie figury), распространилось извѣстіе, что въ московскіе заговоры входили и поляки, хотя, въ сущности, заговора между поляками не было, а были только сношенія съ русскими заговорщиками, затѣянныя на кіевскихъ контрактахъ изъ любопытства" {Это мнѣніе лица, близко стоявшаго къ Чарторыйскому и впослѣдствіи, въ эпоху парижской эмиграціи, и теперь передъ возстаніемъ, настолько характерно, какъ выраженіе извѣстнаго партійнаго отношенія къ движенію, что я счелъ умѣстнымъ привести его здѣсь, хотя оно по существу невѣрно.}.
   Была назначена слѣдственная комиссія, которая являлась по существу своему нарушеніемъ конституціи, такъ какъ слѣдствіе и судъ о политическихъ преступленіяхъ входили въ права сената. "Трудно передать, какая паника, горечь и испугъ господствовали въ странѣ во все время продолженія слѣдствія. Аресты были безчисленны. Обвиняемыхъ возили въ Петербургъ въ тамошнюю комиссію для очной ставки съ русскими обвиняемыми". Петербургскіе дѣятели, которые спѣшили развязаться со слѣдствіемъ и казнями, чтобы не задерживать поѣздки императора въ Москву, не могли надивиться, почему такъ тянутъ варшавскіе судьи. А тѣ вели дѣло съ большой тщательностью и безъ излишней предупредительности. Слѣдствіе тянулось почти годъ, и только въ январѣ 1827 г. комиссія постановила предать суду 8 человѣкъ. Въ апрѣлѣ 1827 года былъ назначенъ судъ. Этотъ послѣдній призналъ дѣйствія слѣдственной комиссіи несогласными съ правомъ и, выдѣливъ изъ своего состава 5 сенаторовъ, началъ новое слѣдствіе, которое, однако, было прервано пріѣздомъ депутатовъ русскаго Правительствующаго Сената. Лишь въ январѣ 1828 года, черезъ два года послѣ событій, когда политическія страсти уже начали укладываться, снова собрался сеймовый судъ. Но прошло еще нѣсколько мѣсяцевъ раньше, чѣмъ приступили къ настоящему судебному процессу, который ве