А. И. Подолинский
Стихотворения
----------------------------------------------------------------------------
"Здравствуй, племя младое...": Антология поэзии пушкинской поры: Кн.
III . Сост., вступ. статья. о поэтах и примеч. Вл. Муравьева
М., "Советская Россия", 1988
----------------------------------------------------------------------------
Содержание
Жребий
Предвещание
Портрет
К*** ("Везде преследовать готова...")
Размолвка
Стих ("Не жажда имени, не гордое желанье...")
"Еще твоя рука в руке моей лежит..."
Эпилог
ЖРЕБИЙ
К чему печальное сомненье?
Загадка жизни решена...
Мне указало провиденье,
Какая участь мне дана!
Любви, и славы, и свободы
Люблю таинственный призыв,
И для меня язык природы
Обилен и красноречив!..
Ему внимая, сердце бьется
Всей жизнью юною своей,
И тихо из души моей
Сама собою песня льется.
Предав судьбе мой светлый век
Я об одном молю у рока,
Чтоб умереть не мог до срока
Во мне поэт и человек!
<1827>
ПРЕДВЕЩАНИЕ
Кто бросился в Волхов с крутых берегов?
В реке заклубилася пена,
В реке зазвенело... Не звон ли оков?
Наверное, беглый из плена!
Нет, беглый не будет с мечом и в броне,
У пленника сбруи не стало!
То кто-то из наших плывет на коне...
Зачем же надвинул забрало?
Он крепок, он молод, он волны сечет
С прямой богатырской отвагой,
И конь его сильный отважно плывет
И брызжет кипящею влагой.
Уж поздно - и туча легла, как свинец,
По Волхову ветер гуляет,
Откликнулся вран, - торопися, пловец,
Недоброе ворон вещает!
Вот конь погрузился, тяжеле плывет, -
Но берег другой недалёко,
Храпит и дрожит он, и разом из вод
На берег взлетает высокой...
Вздыхая вольнее, он буйно заржал,
Взмахнул он косматою гривой
И бодрый, как прежде, по кочкам помчал
Седока удалого ретиво.
К недальнему бору подъехал ездок,
Окрест и темно всё и глухо,
Порою болотный блеснет огонек,
Ничто не доходит до слуха.
Чем дале, всё гуще и сумрачней бор,
Нависнули сосны да ели,
Как видно, не сек их бесщадный топор
И люди их тронуть не смели.
Конь тяжко ступает, нет более сил,
Дрожат, подгибаясь, колена;
Вот стал он упрямо, и каплет с удил
И кровь и багровая пена...
На землю ступил поневоле седок,
Коня он ведет за собою.
Но путь ему труден - всё пни и песок,
Да иглы хрустят под ногою.
Вдруг ветер ударил, и облаком дым
И свет разливаются всюду,
Послышался голос: "Куда ты, Вадим?
К добру ты пришел или к худу?"
"Иду я совета искать у волхва, -
Пришелец ответствует смело. -
Проник он все тайны, вещает молва,
Так сам угадает, в чем дело".
Сказал он, и ветер затихнул, и вмиг
Рассеялось облако дыма,
И тихо подходит столетний старик
И взором пытает Вадима...
Расцвечена чудно одежда на нем,
Брада серебрится, как иней,
Чело ж осеняет летучим венцом
Огонек то румяный, то синий.
"Вадим! ты узнаешь, всеведущ ли я
И тщетно ль мне верят народы,
Покорен мне воздух, покорна земля,
Проник и в огонь я и в воды.
Что прежде сбылося, что будет вперед,
Всё знаю в пустыне безлюдной,
О чем ты замыслил и что тебя ждет,
Проведать, увидишь, нетрудно".
И шепчет гадатель, и, круг очертя,
Медвежьей махнул рукавицей,
И птицы отвсюду, шумя и свистя;
Слетаются бурной станицей.
"Теперь все готово, - промолвил старик, -
Всю правду нам выскажут птицы,
Тебе же понятен их будет язык,
Пока не шагнешь за границы".
И витязь вступает в таинственный круг.
Ему как бы стало страшнее,
Он ждет предвещанья, волнуется дух,
И сердце забилось сильнее.
Сокол
Коршун хищный! плавным кругом
Так высоко не летай,
Дай нам встретиться друг с другом,
Сил со много попытай!
На тебя, ширококрылый,
Я ударю всею силой,
И по ветру я вокруг
Размечу твой серый пух;
А не то, во мраке ночи,
Если сном смежишь ты очи,
Неожиданно паду,
Где б ты ни был, я найду!
Сова
Нет! и в сумраке ночей
Ты под властию моей,
Сокол, ночью всюду я
За тобой, как тень твоя;
Ты от взора моего
Не укроешь ничего;
Ночью всё подвластно мне, -
Будь твой недруг хоть во сне,
Пробужу я вмиг его
До прихода твоего...
Ворон
Чья мне слышится кровь?
Где-то двое врагов!
А! коршун и сокол сшибаются вдруг,
По воздуху вьется разбросанный пух...
Жарок бой в вышине,
Кто ж достанется мне?
Вот ударил один, вот ударил другой,
Взвивается коршун, и кончен их бой, -
Сокол, сокол, твою
Кровь я досыта пью!
Умолкнули птицы - исчезнул старик,
Вполне совершилось гаданье,
Но витязь безмолвен, челом он поник,
Не в радость ему предсказанье!
Вот утро блеснуло, конь весело ржет,
Но витязь не внемлет и шуму,
Вадиму печален и солнца восход -
Он крепкую думает думу...
<1828>
ПОРТРЕТ
Когда стройна и светлоока
Передо мной стоит она,
Я мыслю: гурия пророка
С небес на землю сведена!
Коса и кудри темно-русы,
Наряд небрежный и простой,
И на груди роскошной бусы
Роскошно зыблются порой.
Весны и лета сочетанье
В живом огне ее очей,
И тихий звук ее речей
Рождает негу и желанья
В груди тоскующей моей.
1828
К ***
Вездепреследовать готова
Мечта ревнивая тебя,
И, будто праздника святого,
С тобою встречи жажду я,
Но сердцу в тягость встреча эта,
Как зной томительного лета!
На очи мне палящий взгляд
Наводишь ты без состраданья,
И при тебе одни желанья
В груди трепещущей кипят!
Так ночью летнею младенца,
Земли роскошной поселенца,
Звезда манит издалека,
Но он к ней тянется напрасно, -
Звезды блестящей и прекрасной
Не досягнет его рука!..
1828 или 1829
РАЗМОЛВКА
Ты спишь, а между тем, суровый и угрюмый
Меня уже давно томит осенний день,
И этот полусвет и туч нависших тень
Согласны мрачностью с моею скорбной думой;
Мой озабочен ум, тоска в моей крови,
Душа еще больна вчерашнею размолвкой;
Зачем же заменил язык упреков колкий
Привычный нам язык доверья и любви...
Проснись же! Я часы томительно считаю,
Миг пробуждения я с трепетом ловлю,
Чтоб высказать тебе, как много я страдаю,
Как горячо тебя и нежно я люблю...
Иль нет! Пусть долго сон еще тебя лелеет,
Пусть долго этот день на муку длится мне,
Нарушить грез твоих любовь моя не смеет;
Быть может, милый друг, ты счастлива во сне!
1830-е гг.
СТИХ
Не жажда имени, не гордое желанье
Привлечь к себе толпы невольное вниманье,
Не мысль надменная - за гробом, может быть,
В моих созданиях мой пепел пережить -
Тревогою меня томят и мучат знойной
И вырывают стих из груди беспокойной...
О нет! Он льется сам, он звук моей души,
От ней оторванный, но слышный мне в тиши.
Он в образ облечен, он стонет, он тоскует,
И грустью веет он, и жалобой волнует,
И будто просится в мою он снова грудь,
Чтоб навсегда потом в забвеньи утонуть.
Но как волне в исток, но как лучу к светилу -
Возврата нет ему в желанную могилу;
А я люблю его, а я бы не хотел,
Чтоб он исчез, как дым, как призрак улетел, -
Пускай еще живет, ему приют найду я, -
Есть сердце, есть душа, которые люблю я,
Там будет принят он, там будет он любим,
Как память, как залог моей души храним;
Незримый, о себе напоминать он станет:
То ласковой ко мне улыбкой он проглянет,
То легким пробежит румянцем на щеках,
То вспыхнет негою в пленительных очах,
И, вздохом окрылен, трепещущий, стыдливый,
Сольется с шепотом любви моей счастливой
Или со временем, давно забытый мной,
Печальный, он блеснет понятною слезой...
1837
* * *
Еще твоя рука в руке моей лежит,
Я чувствую, она трепещет и горит,
Но слезы, но тоска в твоем унылом взоре,
И голос твой дрожит в прощальном разговоре,
Не долго вместе быть!.. Но я еще с тобой:
Зачем же отравлять тревогой и тоской
Сосчитанных часов немногие мгновенья
И поверять тебе ревнивые сомненья?..
Нет! Клятвы нежные, слова любви одной,
Пусть льются и кипят и, слух лаская твой,
В печальной памяти заронятся глубоко
И обо мне звучат, как буду я далеко!
<1830-е гг.>
ЭПИЛОГ
На эти беглые листы
Гляжу еще не без волненья:
Здесь первой юности мечты,
Здесь жизни трудные мгновенья.
Противоречий много в них,
Но жизнь полна противоречьем,
И с нею в лад послушный стих
Звучал моим чистосердечьем.
И не напрасно, может быть,
Те песни скорби отвечали;
Они мне сердце волновали,
И сердцу не дали остыть!
Среди живых оно живое,
Движеньем их увлечено,
И поколенье молодое
Тепло приветствует оно.
Теперь, в разгаре жизни новой,
Пусть новый деятель кипит,
Смелее мысль, вольнее слово -
Широкий путь ему открыт!
И жду я: в мысли вдохновенной
Творящий гений низойдет
И над Россией возрожденной
Далече крылья распахнет!
Стремленья века упреди
И звучный праздник обновленья
Высокой песнью возвести!
1859
Примечания
Предвещание (с. 146).
Вадим Храбрый (IX в.) - легендарный славянский князь, поднявший
восстание в Новгороде против владычества варяга Рюрика, которое было
подавлено.
Портрет (с. 151).
Стихотворение посвящено А. П. Керн.
А. И. Подолинский
Стихотворения
----------------------------------------------------------------------------
Библиотека поэта. Поэты 1820-1830-х годов. Том второй
Биографические справки, составление, подготовка текста и примечания
В. С. Киселева-Сергенина
Общая редакция Л. Я. Гинзбург
Л., Советский писатель, 1972
OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
----------------------------------------------------------------------------
СОДЕРЖАНИЕ
Вступительная заметка
215. Ответ
216. Природа
217. Безнадежность
218. К "Литературной газете" б<арона> Д<ельвига>
219. Сонет ("Любовь он пел, печалью вдохновенный...")
220. Сонет ("Не потому томительным виденьем...")
221. Отчужденный
222. Поэзия и жизнь
224. "С поправкою своей мои стихи ты тиснул..."
225. Урок
227. Памятник Петру Великому
228. "Отгрянуло в безднах творящее слово..."
229. Звезда
231. "Под необъятным сводом неба..."
Среди поэтов 20-30-х годов прошлого века, представленных в этом
издании, Андрей Иванович Подолинский, пожалуй, один из наиболее значительных
и даровитых. Родился он в Киеве 1 июля 1806 года. Первоначальное образование
получил в одном из лучших местных пансионов. В 1821 году отец Подолинского,
небогатый киевский помещик и чиновник, устраивает его в Петербургский
университетский благородный пансион. В июне 1824 года, успешно окончив курс
обучения, восемнадцатилетний юноша сразу же определился на место секретаря
при директоре петербургского почтового департамента.
Еще будучи воспитанником университетского пансиона, Подолинский написал
"две-три повести в стихах и несколько мелких стихотворений", но, как
признавался он потом, "я умел сознавать их незрелость и не только не
осмеливался мечтать о печати, по даже старался скрывать их от большинства
товарищей". {А. И. Подолинский, Автобиография. - "Русская старина", 1885, N
1, с. 74.}
Только в 1827 году Подолинский отважился представить на суд публики
свою поэму "Див и Пери". Свободно льющийся мелодический стих, - удачные
описания экзотических стран Востока с их пустынями, оазисами, развалинами
древних храмов - все это способствовало успеху поэмы и возбудило интерес к
ее автору.
Издатель "Московского телеграфа" Н. А. Полевой писал в своем журнале:
"Г-н Подолинский начал смелым подвигом и показывает нам в поэме своей
дарование могущественное". {"Московский телеграф", 1827, No 21, с. 83.} К
мнению Н. А. Полевого присоединился Е. А. Баратынский. {См. его письмо к
Полевому от 25 ноября 1827 г. - Е. А. Боратынский, Стихотворения. Поэмы.
Проза. Письма, М., 1951, с. 488.}
В своих воспоминаниях Подолииский рассказывал, что его литературный
дебют был замечен Пушкиным, который "имел любезность насказать мне много
лестного". {А. И. Подолинский, Воспоминания. По поводу статьи г. В. Б. "Мое
знакомство с Воейковым в 1830 году". - "Русский архив", 1872, вып. 3-4,
стлб. 863.}
Успех открыл перед молодым поэтом двери салонов и журнальных редакций,
а главное - доставил ему знакомство с А. А. Дельвигом, дом которого
регулярно посещали сотрудники издававшихся им альманахов, а с 1830 года -
"Литературной газеты". Подолинский стал частым гостем на его вечерах, где он
имел возможность не только видеть Пушкина и Мицкевича, но и "несколько ближе
с ними сойтись". {Там же, стлб. 860.}
По складу своего дарования Подолииский очень напоминал Жуковского. Уже
в замысле и материале своей первой поэмы он встретился с его "восточной"
поэмой "Пери и Ангел" (1821), в свою очередь восходившей к поэме Томаса Мура
"Лалла-Рук" (точнее - ко второй ее части, "Рай и Пери"), Это подало повод к
упрекам в подражательности. "Пери - то же, что Пери Томаса Мура",
{"Московский вестник", 1827, No 15, с. 278.} - писал И. С. Мальцев, а С. П.
Шевырев, не вовсе отрицавший достоинства поэмы, утверждал, что в ее
содержании "нет ничего оригинального". {"Московский вестник", 1828, No 1, с.
74.}
Ту же идею искупления греха и возвращения к праведной жизни, лежащую в
основании поэм Жуковского - Мура, развивал и Подолинский, но, как отметил
тот же Н. А. Полевой, развивал "новым образом", показывая "оригинальность
своего воображения". {"Московский телеграф", 1827, No 21, с. 84.} Для
кающейся Пери Жуковского двери рая открываются лишь после длительных ее
испытаний в добродетели, описание которых занимает большую часть
произведения. Однако тема религиозного подвижничества совсем почти не
отразилась в поэме Подолинского, где очень важна фигура Дива и весь эпизод с
пленением и освобождением Пери.
Примечательно, что желание освободиться от греха вспыхивает в Пери лишь
после того, как она оказалась насильно вверженной в обитель зла. Пери
склоняет Дива к раскаянию перед "зиждителем миров", соблазняя его рассказом
о блаженстве эдемских чертогов, куда, как она уверяет, бог рано или поздно
допустит их. Эта изменчивость - ни один из персонажей не обнаруживает
стойкости ни в добре ни в зле - весьма заметно ослабляла
морально-проповеднический пафос темы покаяния.
Почти одновременно с "Дивом и Пери" Подолинский пишет повесть "Змей"
(1827), носившую подзаголовок "Киевская быль". Она с очевидностью
свидетельствует о намерении Подолинского с самого начала своего
литературного поприща отмежеваться от школы Жуковского. Надо полагать, свое
сродство с ним он сам ощущал как недостаток самостоятельности. Уже начальные
строки повести отзывались полемикой с "творцом мечтательной "Светланы"",
"Громобоя" и других "звучных баллад", полемикой довольно миролюбивой, но тем
не менее показательной. Подолинский отказывается следовать з а Жуковским -
выставлять "напоказ бесов и ведьм и привидений", вести "всю эту сволочь на
Парнас". Этот полемический зачин задавал тон всей повести, писанной частично
стихами, частично прозой. Сверхъестественные, таинственные приключения,
которые в ней происходят, в итоге оказываются проделками одного из героев,
искушенного не в магии, а в чудесах пиротехники.
"Киевская быль" осталась незаконченной и неопубликованной. {"Змей"
впервые появился в печати вскоре после смерти поэта ("Русская старина",
1886, No 7). А. В. Цимбалистов, киевский знакомый Подолинского, вспоминал,
что он читал эту повесть в 1827 г. в редакции, отличающейся от текста
"Русской старины" и с пропуском целого отрывка (ПД, неопубликованная заметка
Цимбалистова о Подолинском от 21 июля 1886 г.). 8 апреля 1840 г. Подолинский
писал М. А. Максимовичу: ""Змей" не кончен и никогда не будет окончен, - это
грех моей юности, который лучше оставить на половине" (Рукописный отдел
Научной библиотеки АН УССР).} Более решительную попытку оторваться от школы
Жуковского Подолинский предпринял вскоре после того, как он примкнул к
кружку Дельвига. Контакт с этой литературной средой не прошел бесследно для
поэта. Отказавшись от фантастических сюжетов и образов, он переходит к
изображению живых людей, стремится показать героя-современника в его
отношениях к другим людям. Словом, он решился осуществить то, что еще в 1824
году сделал другой талантливый представитель школы Жуковского, И. И. Козлов,
в своей поэме "Чернец". Однако в опытах этого рода - поэмах "Борский" (1829)
и "Нищий" (1830) - Подолинский потерпел полный крах.
Оба произведения, в особенности "Борский", были чрезвычайно уязвимы с
точки зрения здравого смысла. Так, герой первой поэмы убивает собственную
супругу и вскоре открывает, что покойница была сомнамбулой, чем и вызывались
ее подозрительные ночные отлучки. Целый град самых бесцеремонных насмешек
посыпался на Подолинского. "Зарезать добрую жену - ни за что ни про что! -
потешался Н. И. Надеждин. - Воля ваша, гг. романтики, а жаль, что не
существует поэтической уголовной палаты!.." {"Вестник Европы", 1829, No 6, с.
151.} Внезапный взрыв гнева, убийство и вслед за тем жестокие терзания
совести - эту сюжетную схему "Борского" Подолинский повторил и в "Нищем",
действие которого переносит читателя в Италию конца XVIII - начала XIX века.
Безымянный герой произведения, как рассказывает поэма, застает свою
возлюбленную наедине с неизвестным и, не долго думая, тут же сбрасывает
соперника в пропасть. В мертвеце он, к своему ужасу, узнает брата.
Если в "Борском" таинственный колорит и мотив роковой обреченности
предсказывали катастрофическую развязку, то события, о которых повествуется
в "Нищем", происходят без всякого участия потусторонних сил. Но, как это ни
парадоксально, чем больше Подолинский заботился о правдоподобии, тем больше
натянутого и неестественного выступало в поведении его героя.
Подолинский был поэтом внутреннего чувства. Его камерному дарованию
более всего соответствовал стиль поэзии Жуковского, передававшей смутные
волнения души в картинах природы, фантастических и экзотических образах.
Однако соревнование с таким гигантом, как Жуковский, было очень
неблагодарной задачей. Этим отчасти объясняются настойчивые попытки
Подолинского выйти за пределы родственной ему поэтической традиции. Но при
этом ему не хватало, как проницательно заметил в 1834 году Белинский, ясного
сознания своих возможностей, вследствие чего он "шел не по своей дороге".
{В. Г. Белинский. Литературные мечтания. - Полн. собр. соч., т. 1, М., 1953,
с. 75.}
Между тем тяга Подолинского к изображению реальных человеческих
отношений была далеко не случайной. Всегдашняя плененность чувством вызывала
у поэта тревогу: она таила в себе опасность отключения разума, эмоциональных
срывов, буйных вспышек. Эту тревогу задолго до Подолинского передал в своей
поэзии Жуковский. Однако неуравновешенность внутреннего мира у Подолинского
сказывалась куда более ощутимо. Угроза потери самоконтроля, дикой
аффектации, уже непосредственно переходящей в действие, соответственно
возрастала. Отсюда боязнь потерять нравственные устои, страх безумия. Отсюда
же и настойчивое стремление передать бурное движение чувств в поведении
человека. Стремление это не могло иметь успеха, потому что герои его поэм
("Борcкого" и "Нищего") были только олицетворенными чувствами, показанными в
их устремлении к аффекту, чувствами, действующими без участия разума, а
вовсе не живыми людьми с их неизмеримо более сложной логикой поведения.
Иллюзия же реальности, которую хотел создать в этих поэмах Подолинский,
разрушала цельность их читательского восприятия: удачным описательным
эпизодам в обеих поэмах {Одно из подобных мест в "Борском" было
процитировано Белинским, отметившим, что изображенная в поэме картина вечера
"вышла прямо из души" поэта (статья "Стихотворения Владимира Бенедиктова", -
Полн. собр. соч., т. 1, с. 368).} противостояла полная несостоятельность
фабульной части.
Неожиданно для Подолинского не кто иной, как Дельвиг, чьи собрания он
преспокойно продолжал посещать, напечатал в "Литературной газете"
убийственный отзыв о его последней поэме. Подолинский впоследствии объяснял
появление этого отзыва братской заботой Дельвига о славе Пушкина. Объяснение
это упрощает ситуацию, но не лишено резона. Дело в том, что как раз в это
время целых три журнала - "Московский телеграф" Н. Полевого, "Галатея" С.
Раича и "Сын отечества" Ф. Булгарина - вступили в открытую войну с
"Литературной газетой". Не скупясь на похвалы Подолинскому, эти органы не
слишком охотно вспоминали о заслугах Пушкина. Особенно отличилась "Галатея",
чей совет "учиться поэтическому языку у г. Подолинского" {Рецензия С. Е.
Раича на поэму "Борский". - "Галатея", 1829, No 10, с. 217.} Дельвиг
воспринял как попытку принизить значение Пушкина. На самом деле, утверждает
Дельвиг, Подолинский - всего лишь неудачный подражатель двух-трех "любимых
наших поэтов", в особенности Пушкина. В доказательство он ссылается на тот
эпизод поэмы "Нищий", где ее герой сталкивает соперника со скалы, "т. е., -
замечает Дельвиг, - исполняет на деле ревнивое мечтание Алеко, прекрасно
высказанное Пушкиным". {"Литературная газета", 1830, 1 апреля, с. 153.}
Нет сомнения, что масла в огонь подлила и восторженная статейка
Булгарина по поводу предстоящего выхода из печати поэмы "Нищий". "Друзья мне
подгадили и мос<ковские> журн<алы>", {Письмо к М. И. Семевскому от 2 марта
1885 г. (ПД). Возможно, последнее недописанное слово следует читать:
"журналисты" (т. е. Н. А. Полевой и С. Е. Раич).} - сетовал Подолинский уже
в глубокой старости, возвращаясь к этому инциденту.
Глубоко уязвленный выступлением Дельвига, Подолинский тотчас порвал с
ним отношения. Круг "Литературной газеты" в сущности никогда не был для него
родственной средой. Романтизм, особенно в его крайних проявлениях, встречал
здесь довольно прохладное отношение. И, по-видимому, те лестные слова,
которые Подолинский слышал из уст Пушкина, означали не более чем обычный
комплимент. Истинное же мнение поэта видно из его письма к П. А. Плетневу от
апреля 1831 года. Говоря о том, что в стихах М. Д. Деларю нет "ни капли
творчества, а много искусства", Пушкин добавляет: "Это второй том
Подолинского".
Начало следующего периода литературной биографии Подолинского совпало с
его отъездом в 1831 году из Петербурга. Он поселяется в Одессе, где занимает
место помощника начальника VII почтового округа (Новороссийского края). Из
Одессы Подолинский посылает в Петербург свои новые произведения, большую
часть которых помещает в "Библиотеке для чтения". Одесский период творчества
ознаменовался постепенным возвращением поэта на прежнюю дорогу. Именно на
путях школы Жуковского Подолинский создал произведение, являющееся вершиной
его литературной деятельности, - поэму "Смерть Пери". Напечатанная в 1837
году, она вызвала одобрительные толки в печати, {Рецензии Ф. Кони ("Северная
пчела", 1837, 6 июля, с. 589 - 592), Сенковского ("Библиотека для чтения",
1837, No 5, с. 41) и анонимный отзыв в "Литературных прибавлениях к "Русскому
инвалиду"" (1838, 2 апреля, с. 270-276).} но не стала значительным
литературным событием - скорее всего потому, что эффект новизны был ослаблен
наличием другого произведения Подолинского в том же роде "восточной"
мифологической поэмы. Между тем и по мысли и по исполнению "Смерть Пери"
несомненно превосходила "Дива и Пери".
События, о которых рассказывает поэма, совершаются в двух мирах -
небесном, где обитает Пери, и земном мире с его знойными страстями,
страданиями и лишениями. Ангельский лик мифической героини ассоциируется с
девственной чистотой возвышенной души. Земная любовь к человеку, по мысли
поэта, несовместима с состоянием блаженной мечтательности - она требует
отдачи всех чувств, в том числе и таких, которые отнимают покой и радость,
приносят муки и унижения.
Герой поэмы при виде умирающей возлюбленной в отчаянии готов послать
"упреки небесам", то есть бросить вызов самому творцу мироздания. Желая
предотвратить грех и утешить несчастного, Пери вселяется в тело уже покойной
девы, тем самым изменяя своей небесной природе и нарушая заповедь бога,
запретившего небожителям вмешиваться в заботы тленных обитателей земли.
Милосердие облекшейся в плоть Пери переходит в страсть. Следом за ней
является ревность, которая побуждает Пери к жестокому признанию: спасенный
ею юноша узнает правду об участи своей настоящей подруги и, устрашенный
исступлением ее двойника, умирает.
Познание земной жизни завершается для Пери пробуждением в ней
низменного инстинкта - зверской алчности. Она почти завидует
орлам-стервятникам, растерзавшим труп ее любимого. Натерпевшаяся разных бед
Пери в конце концов была прощена богом, даровавшим ей смерть и тем
освободившим ее от оков