Победоносцев Константин Петрович
Письма Победоносцева к Александру III. Том 2

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Приложения: Письма к Николаю II (1890-1902 гг.), письма к вел. кн. Сергею Александровичу (1884-1902 гг.).

   

ЦЕНТРАРХИВ

ПИСЬМА ПОБЕДОНОСЦЕВА К АЛЕКСАНДРУ III

С ПРИЛОЖЕНИЕМ ПИСЕМ К В. КН. СЕРГЕЮ АЛЕКСАНДРОВИЧУ И НИКОЛАЮ II

ТОМ II

"НОВАЯ МОСКВА"
1926

   

ПИСЬМА К.П.ПОБЕДОНОСЦЕВА 1883 г.-- 1894 г.

1883 г.

1.

   Редакция манифеста, присланная от вашего императорского величества, не показалась мне удовлетворительною. Она списана (как изволите усмотреть из прилагаемой книги) с подобного же манифеста 17 апреля 1856 года, и это довольно неудобно. Мне кажется, для приличия следует разнообразить редакцию. Притом нынешняя редакция, с некоторыми изменениями, представляется мне слабее прежней. Я предпочел составить новую, которую и представляю на благоусмотрение вашего величества.
   В ту пору можно было указать на Парижский мир, как на явный признак того, что "возвращено России прежнее спокойствие", то-есть вернулось мирное состояние после бедственной войны. Теперь нельзя указать на такой признак, и потому мне весьма не нравится фраза: "Ныне, когда всеблагий промысл возвращает России прежнее спокойствие" (как будто оно было во внутреннем состоянии в последние годы минувшего царствования).
   Я думаю, что гораздо приличнее вовсе не упоминать об этом, а прямо перейти к мысли о том, что настало уже время и пр. А перед этим сказано вообще -- об успокоении возмущенного народного чувства. Точно" также и формулу молитвы я признал нужным изменить. Вначале поставлена у меня фраза: "во время смуты". Еслиб это слово смута показалось слишком резким,-- его можно выпустить, оставив только слова: "в минуту страшного потрясения".

Константин Победоносцев.

   14 января 1883.
   
   Еще одно примечание. В конце у меня поставлено: попечение о благе народа, а не народов, как сказано было в прежней и в печатной редакции. И в 1856 году это слово: народов -- казалось странным. Замечали, что австрийский император может говорить о своих народах, а у нас народ один и власть единая.
   

2.

   С сердечною благодарностью возвращаю вашему величеству письма В. А. Жуковского. Поистине это была простая, чистая и ясная душа,-- и вся она сказывается в письме от 30 августа 1843 года.
   Когда читаешь это письмо, невольно обращаешься мыслию к той эпохе, когда оно было писано -- 40 лет тому назад. Это было самое ясное и блестящее время царствования императора Николая. Многое вокруг поэта было просто и ясно; просты и ясны казались и те задачи жизни, которые с тех пор усложнились и запутались невообразимо. Есть времена, когда дорога впереди стелется широкою стезею, и видно куда итти. Есть другие времена, когда впереди туман, вокруг болота. То время и нынешнее -- какая разница,-- течно весь мир вокруг нас переменился. Невольно приходит мысль: эта простая душа, эта ясная мысль -- как выразилась бы у Жуковского, еслиб он писал не в 1843 году, а хоть двадцать лет спустя?
   И богу не угодно было, чтоб он дожил до того времени, когда его державный воспитанник стал императором и вступил в дело. Кажется, для покойного государя и для всей России было бы неоценимым благом присутствие -- только присутствие -- человека с такою душою, с прямым и ясным взглядом русского, человека на дела и на людей. С Жуковским,-- и может быть с ним только одним,-- покойный государь в состоянии был бы говорить прямо, без малейшей тени, и принял бы слово от него с полным доверием. Жуковский ясным чутьем своим понял бы все, что было фальшивого во многих мерах, которые представлялись государю в эпоху реформ, и указал бы прямо на опасность, грозившую тем основным началам правления, которые он так просто и ясно излагал в письме своем. И когда вспомнишь, какие люди в ту пору -- в средине 60-х годов -- решали судьбу этих реформ, пожалеешь, человеческим рассуждением, что Жуковского не было. Но видно так богу было угодно, чтоб не было ни его, ни ему подобных.

Константин Победоносцев.

   1 февраля 1883.
   

3.

   Снова осмеливаюсь явиться просителем к вашему императорскому величеству -- выпрашивать пособие доброму делу.
   Вы изволите припомнить, как несколько лет тому назад я докладывал вам о Сергее Рачинском, почтенном человеке, который, оставив профессорство в Московском университете, уехал на житье в свое имение, в самой отдаленной лесной глуши Вельского уезда Смоленской губерниями живет там безвыездно вот уже более 14 лет, работая с утра до ночи для пользы народной. Он вдохнул совсем новую жизнь в целое поколение крестьян, сидевших во тьме кромешной, стал поистине благодетелем целой местности, основал и ведет, с помощью 4 священников, 5 народных школ, которые представляют теперь образец для всей земли. Это человек замечательный. Все, что у него есть, и все средства своего имения он отдает до копейки на это дело, ограничив свои потребности до последней степени. Между тем дело разрастается у него под руками, и он уже вынужден сокращать его за недостатком средств.
   Кроме школ он устроил у себя специальную больницу для сифилиса, который, как известно, составляет у нас в иных местностях язву населения по деревням, передаваясь наследственно от одного поколения другому. Эта больница чрезвычайно полезна; но, к сожалению, и она должна закрыться.
   "Увы!-- писал мне Рачинский в декабре прошлого года,-- эта затея слишком дорогая, чтоб я мог надеяться получить откуда-либо средства на ее дальнейшую поддержку. Ее годовой бюджет -- 600 рублей (фельдшер -- 300, содержание больных -- 200, прислуга, медикаменты, освещение -- около 100 руб. Отопление дает брат). Но мало" того,-- временное помещение никуда негодно; нужна постройка, которая обойдется рублей в 1.500. В больнице 4 кровати, занятые постоянно, лечилось в течение 9 цесяцев у меня 21 человек; дома -- около 90. Дело несомненно полезное,-- сифилис, кроме случаев исключительных, излечим наверное (фельдшер отличный, шесть , раз в год приезжает врач). Но это дело я не могу продолжать иначе, как в долг. Это безумие, на которое я решился -- и теперь сам не знаю, как быть".
   А на-днях он пишет: "Тяжкое, но необходимое дело -- привесть в порядок мой бюджет... Закрытие больницы последует в мае (зимою рука не поднимается -- так много больных)".
   Простите, ваше величество, что утруждаю вас чтением всего вышеписанного. Мысль моя такова: покуда жив еще человек, умеющий вести такое доброе для народа дело и полагающий в него; свою душу,-- стоит поддержать его. Вы мне дозволили просить, и я решаюсь на сей раз. Не благоволите ли, для поддержания этой больницы, пожаловать 2.000 рублей, из коих 1.500 пойдет на строение, а 500 на содержание в течение года? Этот дар вашего величества ободрит и оживит радостью всех трудящихся в этом деле.
   Долгом почитаю прибавить, что сам Рачинский и в мысли не имеет чего-либо просить, ожидать или надеяться от щедрот вашего величества.

Константин Победоносцев.

   9 февраля 1883.
   

4.

   Простите, ваше императорское величество, что я осмеливаюсь еще раз беспокоить вас письмом по тому же делу. И теперь, как в тот раз, имею в виду одну только цель -- благо вашего императорского величества и достоинство власти в трудное время. Продолжаю почитать это дело делом великой важности, именно в виду коронации и существующего народного настроения.
   Сейчас я виделся с графом Толстым, которому вы изволили отослать письмо мое. Я узнал, что по делу о театрах граф Воронцов представлял вашему величеству доклад, получивший утверждение.
   Графу Воронцову я не усомнился бы сказать, что ему не следовало поступать так, не посовещавшись в столь важном деле с другими лицами, кроме чинов театрального управления. Оказывается, что, желая заручиться согласием другого министерства, он имел три месяца тому назад по этому же предмету объяснение с гр. Толстым и получил от гр. Толстого такой ответ, что нельзя разрешить русские оперные спектакли в пост, так как это противно объявленному уже высочайшему повелению 1881 года.
   Не взирая на то, гр. Воронцов решился войти с докладом к вашему величеству непосредственно.
   Смысл высочайшего повеления ясен, и нынешнее разрешение составляет отмену его. Так оно и будет принято в народе. Можно объяснять сколько угодно, что опера есть соединение живых картин с музыкой. Это может быть понятно петербургскому обществу, но в России не поймут этого, но очень хорошо помнят, что в прежнее время, до высочайшего повеления, испрошенного гр. Адлербергом, никакие оперы не разрешались к представлению. На основании той же логики ничто не мешает разрешить и балет: тут нет даже разговора, а о танцах прямо не сказано в тексте закона.
   Графу Толстому приходило на мысль, не следует ли теперь поместить в "Правительств. Вестнике" заметку с объяснением, что опера есть будто бы не драматическое представление, а соединение живой картины с музыкой. Но я отклонил его от этой мысли: такое объявление от лица правительства никого не успокоило бы, а только усилило бы тяжкое впечатление.
   Ваше величество! я уже в последний [раз] беспокою вас этими строками по настоящему делу. Но долг моего звании и моей сердечной заботы велит мне сказать еще раз: впечатление будет тяжкое. Оно было бы менее тяжко, еслиб разрешение последовало после, через год или через несколько лет. Но теперь... теперь люди в первое время откажутся верить. Притом коронация готовится в Москве, а из Москвы вышло главное ходатайство о закрытии театров в пост, и в Москве разрешение спектаклей отозвалось всего чувствительнее. Необходимо поберечь народное чувство в религиозном его элементе именно теперь, когда оно так настроено перед коронацией. Так жених бережет перед браком стыдливое чувство невесты...
   Немало найдется людей, которые будут говорить, что это пустые капризы со стороны синода, что это поповский фанатизм, и т. под. Синод ничего и не знает о настоящем случае, и дело не в нем, а в народном чувстве, которое ни за что не поймет, как могут быть спектакли в те дни, когда ежедневно в церкви читается: "Господи, владыко живота моего"... Не поймут также простые люди, как могло вдруг измениться царское слово, встреченное всем народом с такою радостью в дни траура и плача.
   Смею уверить ваше величество, что в этом деле нисколько не участвует мое самолюбие. Хотя высочайшее повеление 1881 года было не прошено, мною, и гр. Воронцову, не послушавшему совета министра внутренних дел, не угодно было посовещаться со мною,-- это нисколько не обижает меня лично. Я вступаюсь в это дело потому, что чувствую глубоко всю важность настоящей минуты для целого царствования, всю трудность настоящей эпохи и всю тяготу бремени, возложенного божиим промыслом на вас. Мне больно, что другие этого не чувствуют, но я не в силах уклониться и сказать: не мое дело.
   Распоряжение о разрешении оперных спектаклей есть внутреннее, домашнее, по императорским театрам. Оно не было нигде объявлено. Повидимому, было бы незатруднительно и отменить его, пока есть еще время. Еслиб и последовал от того убыток для театральной кассы, он не стоит того смущения, которое поднимется от приведения распоряжения в действие. Все это зависит исключительно от волн вашего императорского величества. Ваше сердце в воле божией, и да пошлет вам бог на мысль правое решенье.
   Вашего императорского величества верноподданный

Константин Победоносцев.

   21 февраля 1883.
   

5.

   На - днях видел я старика Добрянского, который приезжал сюда на несколько дней из Германии, тайком, чтобы не проведали о поездке его в Россию агенты австрийского правительства. Он рассказывает немало ужасного и поучительного.
   Чудовищный процесс по обвинению в государственной измене, возбужденный против Добрянского, Наумовича и других, лучших и доблестнейших людей русской народности, привел в изумление здравомыслящих людей в целой Европе. От лица правительства поднято было, без малейших оснований, обвинение в преступлении, влекущем за собою смертную казнь, на русских людей, только за то, что они хотели оставаться русскими и удержать при себе свою церковь! Этих людей заперли в тюрьму на 7 месяцев, томили и подвергали позору и оскорблениям на суде. Суд не признал за ними уголовной вины. Все с удивлением спрашивали: как должно быть безумно правительство, которое допускает такие беззаконные преследования, напрасно раздражая ими целую народность?
   Но вот что весьма поучительно, и особливо для нас, русских. Австрийское правительство само было опечалено этим процессом и понимало все его беззаконие, но было бессильно предотвратить его и видело себя в необходимости подчиниться партии, возбудившей этот процесс. Роль недостойная правительства; но австрийское правительство нудило себя на эту ложь, потому, что оно утверждается на конституции.
   В разноплеменном составе государства, австрийское правительство вынуждено считаться с представителями той партии, которая в данную минуту имеет силу в парламенте. Министры, состоя в зависимости не от единой воли монарха, а от игры партий в парламенте, для того чтоб сохранить свое положение и удержаться на местах своих, входят в сделку с господствующими партиями и принуждены исполнять их волю, вопреки истинным интересам государства. И так выходит, что государством правят эти партии; в их духе и по их указаниям назначаются местные администраторы, при содействии коих производится фальшивая игра в выборы, которые суть не что иное, как ложь, и так фальшивыми представителями народа поддерживается фальшивое парламентское большинство и фальшивое направление целого правительства.
   Нельзя себе представить, сколько проистекает отсюда лжи и беззакония, и какое распространяется хищение и взяточничество. Члены парламента, имея министров в своем распоряжении, торгуют и местами, и казенными сделками и подрядами. Это явление -- обычное, более или менее всюду где водворилось парламентское правительство. Недавно в Revue de deux Mondes (I Fevr.) была прекрасно написанная статья: La République en 1883, где изображено, до чего дошла эта парламентская продажность и эта ложь выборов во Франции. Об Австрии говорил мне Добрянский, близко знающий там и людей и партии: "У вас в России ныне то и дело слышно о растратах и хищениях. Но все эти ваши явления, как они ни развратны, бледнеют перед тем что происходит у нас в Австрии, и обратилось уже в систему, благодаря парламентскому правлению".
   Теперь вся парламентская сила -- в руках у мадьяр и у поляков. Мадьяры -- полные хозяева у себя и давят без пощады и без совести всякую иную народность, а система выборов так хитро ими же и поляками устроена, что никакая другая славянская народность не может иметь в палате сильного голоса. Поляки устроились так, что в польских провинциях, даже там где, как в Галиции, народ весь чисто русский, вся администрация и всякая власть в руках, у поляков.
   Когда суд отделен от государства (на наше горе успели сделать это и у нас в России),-- и суд становится орудием господствующей партии или известных политических тенденций. Поляки, в неразрывном союзе с католическою церковью, с ксендзами и иезуитами, предприняли задавить и ополячить и окотоличить русское племя. Располагая силою в парламенте, они задумали целый ряд законов к подавлению русской народности: изменение календаря, замену русского алфавита латинским, изгнание русского языка из русской школы, замену русского духовенства латинским, передачу иезуитам русских монастырей и духовных школ; дошло до того, что полиция снимает русские шестиконечные кресты с церквей и заменяет их латинскими. В последние годы завязалась ожесточенная борьба русского народа и духовенства -- с латино-польскою властью и пропагандой. Народ без вождей теряется, и вот, поляки задумали задавить процессом главных вождей -- Добрянского и Наумовича. У поляков в руках и прокуратура -- страшное орудие политической тенденции, и суд. Они возбудили обвинение, засадили обвиненных в тюрьму -- правительство из Вены принуждено было смотреть сложа руки на все это беззаконие. Следствие не раскрыло ничего кроме самых обыкновенных и ничтожных фактов, которые обвинительный акт построил -- в доказательство государственной измены. Довольно сказать, что одним из доказательств измены приведено было мое мнимое (никогда его не было) ходатайство о принятии будто бы дочери Добрянского на воспитание в петербургский институт и выписка мною самой невинной галицкой газеты через посредство одного из обвиняемых. Казалось смешною всякая мысль о возможности обвинительного приговора; но поляки решили, и когда дело дошло до суда, прокурор -- поляк отвел всех русских присяжных,-- остались одни поляки с примесью жидов. Обвинение было -- несомненное.
   И вот что значит суд в конституционном государстве! За несколько дней до приговора жена Добрянского пришла сказать ему, что нет иного средства к оправданию, как подкуп присяжных. А у Добрянского никаких средств уже не было. Значительное его имение в Венгрии совсем разорено и бесплодно, потому что венгерские власти запретили кому бы то ни было входить в сделки и в хозяйственные операции по его имению. С трудом жена его успела занять 20.000 гульденов, и на эти деньги были подкуплены б присяжных. Вот благодаря чему единственно состоялся оправдательный приговор!
   Вот - плоды конституционного правления! Ныне оно уже дискредитировано всюду, но всюду ложь эта въелась, и народы не в силах от нее освободиться и идут навстречу роковой судьбе своей. Особливо для юных славянских государств -- это первая и самая ужасная язва, разъедающая ложью и раздором весь состав общества, поселяющая разлад и взаимное непонимание и отчуждение между народом и правительством. Доказательства налицо -- в Румынии, в Сербии, в несчастной Болгарии, которой, к стыду нашему, мы своими руками привили эту язву,-- и конституцию, и суд, отделенный от государственной власти!
   Как же безумны, как же ослеплены были те quasi-государственные русские люди, которые задумали обновить будто бы Россию и вывесть правительство из смуты и крамолы посредством учреждения какой-то палаты представителей! Как были легкомысленны те, которые готовы были уступить им и принять сочиненный рецепт, как лекарство от болезни состоявшей в раслаблении власти. Кровь стынет в жилах у русского человека при одной мысли о том, что произошло бы от осуществления проекта графа Лорис-Меликова и друзей его. Последующая фантазия гр. Игнатьева была еще нелепее, хотя под прикрытием благовидной формы земского собора. Что сталось бы, какая вышла бы смута, когда бы собрались в Москве для обсуждения неведомо чего расписанные им представители народов и инородцев империи, объемлющей вселенную, наполненной пустынями, империи, в коей иной приход Якутской области (1.100 верст длиной) или уезд сибирский может вместить пространство целой Франции. Кому была бы от этого радость и победа, так это полякам, которые, несомненно, стоят, скрытые, в центре всякого так называемого конституционного движения в России. Туг было бы для них вольное поле деятельности? вольная игра -- и гибель России.
   Простите, ваше величество, что утруждаю вас чтением этого длинного писания. Это -- самая страшная опасность, которую я предвижу, для моего отечества и для вашего величества лично. Доколе жив, не оставлю этой веры, не перестану твердить то же самое и предупреждать об опасности. Болит моя душа, когда вижу и слышу, что люди, власть имущие, но, видно, не имущие русского разума и русского сердца, шепчутся еще о конституции. Пусть они иногда подозрительно на меня озираются, как на заведомого противника этой роковой фантазии. Я жив еще и не затворяю уст своих; но когда придется мне умирать, я умру с утешением, если умру с уверенностью, что ваше величество стоите твердо на страже истины и не опустите того знамени единой власти, в котором единственный залог правды для России. Вот где правда, а там -- ложь, чужая, роковая ложь для судеб России.

Константин Победоносцев.

   Петербург. 11 марта 1883.
   

6.

   На прошлой неделе управляющий морским министерством объявил мне, что он по поводу вопроса о субсидии обществу Добровольного флота представлял вашему императорскому величеству доклад о дальнейшей судьбе, этого учреждения (состоящего, впрочем, в ведении минист. финансов), что он предлагал для сего самый, по мнению его, "простой и рациональный" способ -- приписать суда Добровольного флота к флоту государственному и назначить их для целей сообщения с Востоком, и что ваше величество изволили одобрить эту мысль.
   Весьма сожалею, что И. А. Шестаков, прежде представления своего доклада вашему величеству о том, быть или не быть Добровольному флоту, не объяснился об этом важном предмете со мною, как председателем общества Добровольного флота. Правда, предложенный им способ решения -- весьма прост: уничтожить Добровольный флот; правда, это решение, исходя свыше, без всякого участия моего или общества, снимает с нас нравственную ответственность за его последствия, а меня лично освобождает от тяжкого бремени, которое я несу вот уже слишком пять лет единственно по чувству долга перед вашим величеством и Россией. Но, вместе с тем, несомненно будет, что самое дело, коему служит Добровольный флот, с передачей его в морское министерство, погибнет.
   Но едва ли возможно будет такое простое решение вопроса о Добровольном флоте. Я представил И. А. Шестакову такие соображения, о коих он не подумал ранее, и перед которыми теперь сам должен был несколько смутиться. Добровольный флот приписан к обществу, которое состоит в значительной части из лиц жертвовавших, и действует по уставу, рассмотренному в комитете министров и высочайше утвержденному 9 мая 1879 года. Здесь, в § 50, предвиден случай, когда само правление возбудит вопрос о закрытии обществам Тогда надлежит созвать общее собрание и постановление его представить на утверждение августейшему покровителю общества. Такого вопроса общество еще не возбудило и не имело поводов возбуждать. Возбужден был вопрос о пособии обществу от государства, так как оно служит нуждам государства и не может долее держаться своими средствами. В этом ходатайстве нет ничего чрезвычайного, ибо известно, что ни в одном государстве линии дальнего плавания не могут окупаться без больших субсидий от правительства, которое считает необходимым приносить эту жертву для поддержания сообщений: во Франции одно общество "Messageries" получает от казны до 15 миллионов помильной платы. Общество Добровольного флота делало до сих пор свое дело, не имея от казны никакого пособия и хотя не имело прибылей или несло некоторый убыток, но этот результат справедливо признать блестящим, если вспомним, что Общество пароходства и торговли в первые годы своего существования, получая от казны субсидии до 2 миллионов рублей в год, имело ежегодно громадный дефицит -- от 25% до 50% всего годового расхода. Еслиб не погибла в прошлом году "Москва", общество Добровольного флота могло бы в том году иметь и значительную прибыль. Стало быть, не было и нет основания упрекнуть общество в том, что оно, не умея само вести дел своих, по этой причине хочет существовать на счет казны и тратить казенные деньги. Напротив, то неоспоримо для всякого непредубежденного, что общество принесло до сих пор казне громадную материальную пользу и большую экономию для казенного расхода на транспорты всякого рода. Нравственное же значение установившегося сообщения было всего важнее.
   Итак, было бы весьма неудобно для верховной власти прямо объявить, что общество уничтожается и все его имущество передается морскому министерству. Необходимо было бы выставить причину сему, а другой причины нет, кроме желания самого морского министерства. Само общество ничем не показало, что оно неспособно служить той цели, для коей было учреждено, исключительно на частные средства, пожертвованные для государственной цели.
   Управляющий морским министерством, поспешив своим докладом, создал положение ложное и для общества, и, смею думать, для своего министерства. На сих днях должно было слушаться в Госуд. Совете дело по представлению министра финансов о помильной плате обществу. Иван Алексеевич не скрывал своего намерения противодействовать этому назначению. И теперь -- что же он сделал? Наше дело расстроил, а своего не устроил. Расстроил потому, что вследствие его доклада еще с прошлой среды разнеслась по Петербургу молва, будто бы государь приказал передать суда Д. Ф. в морское министерство. Эта молва появилась в газетах и разнесена по России. Очевидно, в Государственном Совете, уже вследствие нетвердости нашего существования, нам не дадут помильной платы. Не дадут ее и морскому министерству, ибо не от него шло представление, и оно не выработало еще своего плана и учреждения, по коему будет управлять Добровольным флотом. Очевидно, мы должны будем созывать общее собрание и возбуждать вопрос о ликвидации учреждения, в то время, как наши пароходы, все зафрахтованные полным грузом, ушли на Дальний Восток, с тягостным сознанием, что они обречены на что-то неизвестное.
   Кто же выиграет от этого? Смею сказать, что выиграет только мелкое самолюбие петербургское да личные расчеты Общества пароходства в Одессе.
   Давно уже смотрю я с прискорбием на кампанию, которая ведется против Добровольного флота. Увы! Главным ее центром служит попрежнему, или хуже прежнего, канцелярия морского министерства. К несчастию, со вступлением в управление И. А. Шестакова подчиненные его сразу успели поставить его в неблагоприятное отношение к Добров. флоту. Действуя на его достоинство начальника, внушили ему мысль, что Добров. флот есть враждебный ему лагерь и что в морском министерстве не может быть полного порядка подчиненности, пока существует Добровольный флот. Указывали ему на пример Посьета, в дела коего мешается военное министерство с комиссией гр. Баранова, и предупреждали, что его ожидает такая же участь. Шестаков пришел в такое состояние, что не может без раздражения слышать о Добровольном флоте. Я пробовал выводить его из этого заблуждения, но все это не имело никакого успеха: от него же я не слышал ни одного резонного указания на пороки и недостатки Добровольного флота. Положение мое становилось несравненно затруднительнее, чем было при прежнем управлении морским министерством. Тогда я мог докладывать о положении дела свободно государю, наследнику цесаревичу, теперь перед вашим величеством язык мой был связан, ибо все, что я стал бы говорить, могло бы получить вид какого-то нарекания на самостоятельное министерство, облеченное доверием вашего величества.
   С другой стороны, в Одессе недоброжелатели наши воспользовались обстоятельствами, чтобы вредить нам. Новый генерал-губернатор ничего не знал о Добров. флоте Н. М. Чихачев, человек умный, тотчас же вошел к нему в доверие и расположил его не в пользу нашу. В деле перевозки переселенцев он успел повредить нашему делу, изменив условия соглашения, в которое мы вошли уже с м-вом внутренних дел. Теперь и они радуются, распространяя весть о передаче в морское министерство судов Добровольного флота. По истинной правде доложу вашему величеству, что все это дело и поучительно, и очень прискорбно для меня. Что за печальная наша судьба, что повсюду дело общественное может устраиваться, а у нас расстраивается. Едва что устроилось доброе, люди, сограждане, вместо того, чтобы помогать делу, принимаются разорять его -- из-за чего?-- большею частью из мелкого самолюбия!
   Что бы ни говорили о Добровольном флоте, сколько бы ни находили ошибок в его управлений, все-таки он завел и поставил дело первой важности для государства,-- дело сообщения с отдаленными окраинами, забытыми, заснувшими. Мы служили и служим службу для всех министерств и управлений: еще на-днях военное м-во вошло с нами в сношение о периодической перевозке больших заготовлений. О Сахалине стали говорить, стали узнавать его значение лишь посредством Добровольного флота. Перевозка войск, провианта, военных снарядов -- все эта впервые сделано нашими судами. Перевозка ссыльнокаторжных, нами организованная, была опытом, имеющим историческое значение: казенным способом никогда не удалось бы ее устроить. Мы не гнались за барышами и не накладывали цен; многое и многих, ради - пользы государственной, мы перевозили бесплатно. Добровольный флот послужил орудием и не для одних перевозочных целей: он доставляет книги для школ на дальних окраинах; на дальнем Сахалине церкви снабжены через нас иконами, книгами, иконостасами, бедные дети -- платьем и школьными принадлежностями.
   И что же? Заметно ли в обществе сочувствие и содействие? Три года газеты преследовали нас заказными статьями, сплетнями и бранью, укоряли нас, что мы не за свое дело беремся,-- зачем мы не акционерная компания? Наконец, в виду очевидных результатов, утихла газетная брань. Поднялась другая,-- в официальных сферах,-- ни на чем не основанная. И вот целый год от управляющего морским министерством я слышу ту же речь, которая слышалась в самом начале учреждения: "Вы беретесь не за свое дело. Вы должны устроить акционерную компанию". Печально, но становится уже очень тяжело бороться с равнодушием одних, с противодействием других, и притом власть имеющих. Сколько раз говорил я И. А. Шестакову: "Посмотрите, что вы делаете, и какая горькая русская судьба является в вас! Вы, русский человек, честный, желающий добра, и хотите своими руками разорить русское, патриотическое дело,-- из-за чего? Подумайте: ни одного из ваших резонов я не понимаю!"
   Третьего дня я провел с ним целый вечер, стараясь уверить его, что подозрение, которое он питает к Добровольному флоту, не имеет ни малейшего основания и происходит от того, что он, раз получив предубеждение; не хочет даже узнать, что такое Добровольный флот и в каких отношениях состоит к мор