Победоносцев Константин Петрович
К. П. Победоносцев и его корреспонденты

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Письма и записки.

К. П. ПОБЕДОНОСЦЕВ
И ЕГО КОРРЕСПОНДЕНТЫ
ПИСЬМА и ЗАПИСКИ

С ПРЕДИСЛОВИЕМ M. H. ПОКРОВСКОГО

Том I

NOVUM REGNUM

ПОЛУТОМ 1-Й

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА 1923 ПЕТРОГРАД

   

ПРЕДИСЛОВИЕ

   Пишущий эти строки не принимал никакого участия ни в подборе документов, вошедших в состав настоящего сборника, ни в их редактировании. Он увидел впервые сборник набранным, сверстанным и на 2/3 напечатанным. Честь быть его редактором он должен поэтому решительно от себя отклонить. Нижеследующее -- заметки первого, по времени, читателя этой книги.
   Он может сказать последующим читателям, что перед ними книга исключительного интереса и значения. На основании сборника можно было бы написать еще один том -- о России времен Александра III. Суть здесь даже не в самом Победоносцеве и том, что он писал -- хотя тут имеются весьма колоритные образчики этого, не бесцветного, пера. Взять хотя бы письмо от 30 марта (ст. ст.) 1881 г., где новейший Полоний изливает перед новым царем весь свой "ужас" при мысли, что Перовская и Желябов могут быть помилованы. Дело, конечно, не в том, что Победоносцев сладострастно жаждал виселиц. Письмо было, несомненно, пробным шаром. Александр III еще висел в пространстве между "конституцией" -- фактически подписанной уже его отцом -- и самодержавием в старых формах. В сторону первой его тянули министры Александра II, с Лорисом во главе -- он порвал с ними лишь после 21 апреля ст. ст. В сторону второго -- Победоносцев и начавшая группироваться около него камарилья. Помилование было бы символом торжества первой группы: войти в "конституционную эру" в предшествии пяти виселиц было бы уже совсем странно. Беспощадное исполнение приговора ручалось за то, что и вообще уступок не будет. Лиха беда начало. Нужно было прощупать настроение колеблющегося царя -- и кстати нажать на него в самом чувствительном пункте. И то, и другое удалось блестяще. "Что все шестеро будут повешены, за это я ручаюсь", написал на письме Победоносцева Александр Александрович.
   Но изучать "придворную дипломатию" Победоносцева удобнее в общей связи его переписки с Александром III. Настоящий сборник дает и меньше, и больше того, что нужно для этой конкретной цели. В нем не все письма Победоносцева к Александру III -- не можем судить, все ли и письма последнего. Центрархив издает полностью письма первого, и изучающему эту сторону дела придется возиться с двумя книжками. Это очень жаль, конечно, и может служить иллюстрацией того, к чему ведет неполная централизация архивов: существуй у нас попрежнему ведомственные архивы, таких параллелизмов было бы без конца.
   Зато настоящий сборник не имеет параллели в другом. С восшествием на престол Александра III обер-прокурор синода стал центром, куда потекли всякого рода ходатайства, проекты, записки и просто информационные сообщения. В данном собрании корреспонденты К. П. Победоносцева, несомненно, интереснее его самого. Кого тут нет, не считая самого царя! И либеральный цензор Яков Полонский, наивно недоумевающий, какой может быть вред от газеты "Порядок", когда он, по своим цензорским обязанностям, читает кучами республиканские и даже социалистические органы, однако "ни демократом, ни социалистом не сделался"-- и чрезвычайно консервативная игумения Мария, негодующая на разрешение оперных спектаклей великим постом и ждущая от тога всяких бед; и никому неизвестный секретарь мирового с'езда, сочинивший проект университетского устава, и всем известный бывший герой "Весты" и будущий -- нижегородской ярмарки, моряк на суше H. M. Баранов: а тут же и доноситель на самого Баранова. Все министры, начиная с "премьеров", Лориса, Игнатьева и Толстого (письма последних исторически весьма важны), и кончая "третьими сюжетами", вроде Николаи, неожиданно оказавшегося честным человеком, что поставило в немалое затруднение Александра III и его главного советника, или злосчастного Макова, тоже неожиданно оказавшегося не совсем честным. Реже, чем можно было бы ожидать, появляется на горизонте Катков -- в плоскости личных отношений скорее соперник, чем сотрудник Победоносцева; он тоже хотел бы учить, но его уроки туже воспринимались Александром III. Совсем эпизодически мелькают Лев Толстой и Владимир Соловьев -- но, что всего удивительнее, довольно устойчивым корреспондентом Победоносцева оказывается такой столп либерализма, как Б. Н. . Чичерин.
   Письма и записки Чичерина, занимающие в сборнике полтора печатных листа (стр. 104--128), представляют, несомненно, самый интересный "номер" всей коллекции, после переписки Победоносцева с Александром III -- и этот интерес не ослабляется тем, что "гвоздь" этой части коллекции, "записка" Чичерина от 10 марта, в самом существенном давно известна. Но не известно было, что записка предназначалась для Александра III; что она шла через такое определенное лицо, как К. П. Победоносцев; что в связи с особенностями адресата и передаточной инстанции, она была "несколько переработана, впрочем, более в выражениях, нежели относительно смысла" (письмо Чичерина от 11 марта). Главная "икона" правого крыла наших позднейших кадетов -- до П. И. Новгородцева включительно -- вынуждена была очень популяризовать свои мысли, чтобы сделать их удобопонятными для нового царя. Эффект получился большой.
   Прежде всего оказалось, что в России этого благополучного царствования "всякой деятельности открыт широкий простор, и существующие стеснения имеют для России не более значения, как булавочные уколы на коже кита. Конечно, правительство принуждено было принять чрезвычайные меры, временно устранить гарантии личной свободы, но разве это не было вызвано положением дел, террором, исходящим не от правительства, а из недр самого общества. Взваливать на происшедшую в правительстве реакцию вину общественной смуты, приписывать существующий в обществе разлад тем или иным циркулярам министров, мнимому деспотизму губернаторов, предостережениям, которые даются журналам, или даже существованию подушной подати и паспортной системы, значит пробавляться пустяками. Кто довольствуется подобными объяснениями, с тем столь же мало можно говорить о политике, как со слепым о цветах".
   Итак, "причины зла" отнюдь не в устарелости российской политической верхушки 1881 года. Совсем напротив: они, эти причины, заключаются "в той быстроте, с которою совершались в ней (России) преобразования". Прогресс слишком быстр, вот в чем дело.
   Само собою ясно, что "врачевание" должно заключаться прежде всего в том, чтобы затормозить это чересчур быстрое движение. Отсюда "лекарство не заключается в прославляемой ныне свободе печати. Собственный наш двадцатипятилетний опыт, которым подтверждается давнишний опыт других народов, мог бы излечить нас от этого предрассудка. Свобода печати, главным образом периодической, которая одна имеет политическое значение, необходима там, где есть политическая жизнь; без последней она превращается в пустую болтовню, которая умственно развращает общество. Особенно в среде мало образованной разнузданная печать обыкновенно становится мутным потоком, куда стекаются всякие нечистоты, вместилищем непереваренных мыслей, пошлых страстей, скандалов и клеветы. Это признается самыми либеральными западными публицистами, беспристрастно наблюдающими явления жизни. В России периодическая печать в огромном большинстве своих представителей явилась элементом разлагающим; она принесла русскому обществу не свет, а тьму. Она породила Чернышевских, Добролюбовых, Писаревых и многочисленных их последователей, которым имя ныне легион".
   "Еще менее лекарство заключается в удовлетворении так называемых требований молодежи"... "Лекарство не заключается и в возвращении политических ссыльных, в отмене чрезвычайных мер и в восстановлении законного порядка... Когда шайка крамольников доходит до самых неслыханных злодеяний, тогда спасение общества требует приостановки гарантий. Только лишенные всякого политического смысла русские газеты могли мечтать о возвращении в настоящее время к законному порядку". "Лекарство не лежит и в административных реформах, касающихся местного управления... Только никогда не участвовавшие в земских делах могут утверждать, что деятельность земских учреждения парализуется властью губернаторов"... "Лекарство не заключается и в улучшении хозяйственного быта крестьян, о чем теперь так громогласно толкуют, в увеличении наделов, в уменьшении тяжестей, в переселениях, в уравнении податей... единственной разумной мерой было бы довершение освобождения русского крестьянства освобождением его от общины и круговой поруки, присвоением ему в собственность той земли, на которую он имеет неотъемлемое право, ибо он покупает ее на свои трудовые деньги. Только через это у крестьян могла бы развиться та самодеятельность, без которой невозможны никакие хозяйственные успехи: это было бы настоящим завершением положения 19-го февраля".
   Читатель видит, какие старые и почтенные корни имеет программа Столышша -- и сколько нужно было лицемерия ученикам Чичерина, чтобы изображать священный ужас и негодование, глядя на осуществление заветов своего учителя в 1906 году. Но пойдем дальше. Итак, ничего не нужно: ни свободы печати, ни отмены чрезвычайных положений, ни университетской автономии ("требования молодежи"), ни расширения прав земства. Не нужно и конституции.
   "Не следует ли, однако, приступить, наконец, к дарованию политических нрав, к тому, что привыкли называть завершением здания. В настоящую минуту оно было бы менее всего уместно... В настоящее время говорить о завершении здания могут только последователи нигилизма или те, которые уже решительно не в состоянии ничего думать и понимать. Теперь всякое ограничение власти было бы гибелью".
   Что же нужно? Читатель, наконец, заинтересовывается. Чичерин известен, как либерал. Где же тут либерализм однако? Не беспокойтесь, дорогой читатель, либерализм тут есть, притом в столь обнаженной форме, что даже герои последнего романа Уэльса не перещеголяют его своим костюмом.
   "Новое правительство неизбежно должно будет обратиться к обществу и искать в нем опоры; но целью должно быть не ослабление, а усиление власти, ибо такова наша насущная потребность... Злоба дня состоит в борьбе с социализмом" {Курсив мой. М. П.}.
   "У нас эта борьба в некотором отношении представляет менее затруднений, нежели в других странах. Социализм не распространен в массах, которые остались чуждыми этой заразе. Русское правительство имеет дело с сравнительно небольшой шайкой, которая набирается из разных слоев общества, но главным образом из умственного пролетариата, размножаемого нашими учебными заведениями и поджигаемого радикальной печатью. Но эта шайка ведет дело разрушения с такой энергией и с таким постоянством, каких, слишком часто, увы, не достает в правительственных сферах. Бороться с нею можно только тем же оружием. Напрасно мечтают о возможности умиротворения путем уступок... В состоянии ли однако русское правительство одними собственными силами вести такую борьбу? Нет, для этого требуется нравственная поддержка всего народа, не та, которая дается потерявшими всякое значение оффициальными адресами, а та, которую может дать только живое общение с представителями земли. И призванная к совету земля без сомнения даст эту поддержку. Лишь бы она видела в правительстве решимость, а в помощи она ему не откажет. Но если она в носителях власти найдет колебание, тогда все погибло".
   Итак, самодержавие, как орган буржуазной диктатуры в борьбе с социализмом. Но это и есть, столыпинщина, воскликнет читатель. Да, это и есть столыпинщина. Она вышла из головы одного из лидеров русского либерализма -- подлинных лидеров и подлинного либерализма -- в 188] году. Дума 3 июня 1907 года ("по одному депутату от дворянства и по два от земства каждой губернии", пишет Чичерин) сполна реализовала либеральную программу начала царствования. Александра III.
   Немудрено, что министры Александра II оказывались для лидера русских либералов черезчур радикальными.
   "Узнал, что Абаза внес в государственный совет свой проект об уменьшении выкупных платежей и об обязательном выкупе. Я уже говорил Вам, что против уменьшения платежей в тех местностях, где крестьяне слишком обременены, ничего нельзя сказать; но общая мера, изменяющая основания положения 19-го февраля, колеблет основной столп, на котором зиждется обновленная Россия. Поднимать же вопрос об обязательном выкупе в настоящую смутную минуту, но моему, просто безумие. И не я одни так смотрю на вещи. Дмитриев, которого близкие отношения к Абазе Вам известны, в отчаянии. Самые подчиненные Абазы Тернер, Менгден в ужасе от этой меры. Кто бы мог подумать, что этот крайне осторожный человек, вопреки мнению своих друзей и своих сотрудников, решится выкинуть такую штуку? Мы живем в такое время, где все головы, идут кругом. Ваша обязанность, любезный друг, не только восстать против этого в государственном совете, но и довести до государя, что поднятие крестьянского вопроса и изменение основания положения 19-го февраля может поколебать его царство, взволновать крестьян, дать силу нигилистам, смутить всех разумных людей и оттолкнуть от правительства именно те охранительные элементы, которые должны дружно около него сплотиться {Письмо от 4-го апреля.}.
   Вот какие последствия должна была дать окончательная ликвидация крепостного права (в конце концов таки проведенная Александром III)!
   Пишущий эти строки вызвал большое негодование кое-кого,, позволив себе назвать Чичерина "тамбовским полу-крепостником". Быть может, теперь негодующие согласятся, что если я в чем. повинен, то лишь в излишней мягкости выражений?
   Мы видим, какой наивностью было бы считать "реакцию" и "либерализм" полярными противоположностями. Всякий либерал становится реакционером, когда угрожают "священной собственности", и всякий реакционер охотно протянет руку либералу, когда нужно защищать эту последнюю. Если бы издаваемый сборник не дал ничего, кроме переписки Победоносцева с Чичериным, это было бы уже крупным вкладом в историю русской общественности. А он дает гораздо больше. Ни один историк России в последней четверти XIX столетия не пройдет мимо этой книги -- и ради ее богатого содержания, может быть, простит дефекты ее редакции.

М. Покровский.

   

ОТ РЕДАКЦИИ.

   Материалы из личной переписки, оставленные К. П. Победоносцевым в Отделе Рукописей Румянцовского Музея, представляют собою настолько значительный интерес для истории последних десятилетий императорской России, что говорить в защиту настоящего издания не представляется необходимым. Переписка К. П. Победоносцева, находящаяся в Руыянцовском Музее, естественно распадается на три самостоятельные части. Печатая первый том, мы дали ему наименование, надписанное самим Победоносцевым на тетрадях, относящихся к царствованию Александра III-го. Мы даем эту часть целиком без пропусков, так как она, представляя собою в значительной части документы большой важности, в остальном все же характеризует тот выбор "на память", который определяется кругом и признаками всех корреспондентов Константина Победоносцева. Мы оставили этот подбор документов нетронутым в целях полной характеристики центральной фигуры корреспонденции. Пусть читатель имеет возможность судить сам о том, что считал необходимым сохранить для себя и потомства министр александровского правительства, имевший в своих руках нити всех взаимоотношений эпохи глубокой реакции и определивший правительственный поворот после 1881 года.
   Если "Московский Сборник" явился подбором признаков и свойств эпохи глубокого политического и социального недуга огромной страны, сделанным в целях идеологического оправдания этого недуга, то настоящая переписка представляет собою документы политической практики правительственного комиссара по эксплоатации духовных потребностей населения в целях, преследуемых царским режимом. С этой точки зрения интерес представляют как обширные докладные записки с подписями видных представителей власти, так и анонимки в виде небольших писем, шедшие главным образом, от директора департамента полиции м. в. д. или агентов охранного отделения, рука которых была известна всемогущему обер-прокурору и без подписи.
   Первый том настоящего издания выходит двумя выпускать из которых полутом первый охватывает официальную и неофициальную переписку с разными лицами, начиная с 1876 года и до 1883 года включительно.
   Второй полутом содержит переписку и докладные записки, начиная с 1884 года и по 1895 год. Отдельным добавлением второго в конце идут письма Александра III-го к Победоносцеву, главным образом, за время преподавательской деятельности профессора юриста Победоносцева в семье Романовых.
   Изданию предпосылается статья M. H. Покровского. Оба выпуска снабжены лишь самым необходимым аппаратом добавочных сведений в виде кратких указателей.
   
   Москва, 29 июня 1923 года.
   

Полутом 1-й

Письма 1878-83 г.

1878 год

   

1.

   Благодарю Вас очень за составленный рескрипт.

А.

   При сем представляется проект рескрипта, который Вашему высочеству угодно было поручить мне составить, вместе с бумагами, ко мне присланными. Василий Васильевич в надписи говорит о рескрипте на имя купечества, но мне о показалось приличнее надписать его на имя постоянного учреждения -- биржевого комитета. (Это совершенно справедливо.)
   При этом случае не могу не обратить внимание Вашего высочества на замечательную статью о Минине и Пожарском известного и талантливого писателя Забелина, помещенную в "Русском Архиве" 1872 г. Это издание конечно есть в Вашей библиотеке. Я уверен, что Вы прочтете ее с большим интересом, она прекрасно и нисколько не сухо написана. (Непременно отыщу и прочту эту статью.)

К. Победоносцев.

   7 октября 1878 г.
   

1879 год

   

2.

   Радуюсь, что "Ыижний-Новгород" отправился по назначению.-- Дай Бог ему совершить плавание благополучно.

А.

   Сейчас получено известие, что "Нижний-Новгород" вышел из Одессы по назначению вчера, в четверг, в 8 часов вечера, благополучно: все затруднения улажены.

К. Победоносцев.

   8 июня 1879 г.
   

3.

   Прочел с интересом.-- У нас в Болгарии были такие же совершенно жары, а иногда в тени доходило до 40о и более.-- Слава Богу, что никакой эпидемии нет между каторжными.-- Очень досадно, что в. кн. Михаил Николаевич не мог отправиться на нашем крейсере, а ему, я уверен, очень понравилось бы.

А.

   Спешу представить вашему высочеству донесение Казн из Адена. Авось либо на переходе в Сингапур было им легче, чем в Красном Море. Быстрый переход до Сингапура всех удивляет: пришли на 15-й день, тогда как почтовые пароходы делают этот переход в срок от 20 до 25 дней.
   Очень жаль, что не удается нам свезти в. кн. Михаила Николаевича на "России". Это было бы для нас желательно и в виду возможной работы наших пароходов для кавказской армии. И можно думать, что на "России" было бы ему и удобнее, и вернее, нежели на "Эриклике".

К. Победоносцев.

   11 июля 1879 г.
   

4.

   Отметка Александра II-го:
   Прочел и то, и другое с любопытством и нашел много справедливого.
   
   Посылаю Вам обратно это письмо с собственноручной отметкой государя после прочтения,-- я посылал кроме этой записки государю прочесть речь Самарина в москов. губ. земском собрании. Государь кроме того на словах говорил мне несколько раз, что читал с удовольствием и что много правды в этом письме.

А.

   31 декабря 1879 г.
   

Милостивый государь, Константин Петрович.

   Времена таковы, что писать книгу, хотя бы и самую живую, злобы дня ради нужную, но тем, покамест, и удовлетворяться,-- нельзя.
   Живу я тут давно; сперва около, теперь в самом городке Воскресенске; знаю всяких людей. От меня, старожила, не казенного человека, но и не либерала, здешние люди не таятся. Я,-- как и многие, конечно, из нас, деревенщины, вижу и слышу, знаю многое; чего и надо бы, да нельзя знать власть имеющим; но чего мы им сообщить ни печатно, ни устно, ни с глаза на глаз, ни миром, не можем, ни пути, ни права не имеем. Так втуне и лежит оно в нас, в Земле; а по лицу ее творится меж тем, ведением и неведением, зло страшное. Позвольте же, из того, что мы знаем, и выбрав, что, злобы дня ради, понужней кажется, передать это Вам, ибо в Ваших руках может оно не втуне остаться.
   Напряжение в народе небывалое. Говорю не голословно. Приведу в доказательство живые, несочиненные слова и факты.
   Во-первых, все мы, весь народ, вся Земля русская, живем со дня на день, с известий до известий, в ежеминутном страхе: сохрани Господи, опять покусятся на государя; сохрани Господи, и на наследника, и... ужас--подумать, что тут возможно...
   Знают (например, из телеграмм 2-го апреля) про охранную стражу, переодетых полицейских, будто бы, следящих всюду за государем. -- Каково, говорят, терпеть это царю; а нам кто порука, что в наемной страже этой, набранной, чай, из тех же шпионов, уже сейчас нет нового убийцы, подкупленного или подосланного главными-то злодеями?
   Пропагандисты, ходебщики в народ, по-крестьянски: смутьяны, шатаясь меж народа, который послабей, меж фабричного, напр., хвастают, в доказательство своего всемогущества и вездесущности, будто бы в самом дворце раскидывали прокламации, которыми запрещали и запретили государю христосоваться. Народ, и уж не который послабей, верит и тревожится: каково же, стало, не далеки изменники-то от государя, от наследника...
   И тем пуще треножится народ, что все эти смутьяны, видимо (говорит он), наводные: толкуют они пустое; только бы тебе ни по что и себе ни на что с толку сбить; а ведь первой своей же головой в петлю лезут; из-за чего же это, за деньги стало; и за немалые, чай; своя-то голова кому дешева; кто же их накупает; кому это они так надобны и на что? Что ж они толкуют и как им отвечают? С будущего года (високосный, всегда, по народному, знаменательный год, да еще и год 25-летия), сказывают, все поровняемся (говорит плохой столяришка пьяница хорошему столяру, здешнему голове).-- Стало, все поделят (спрашивает голова); у меня возьмут половину палисандра и тебе дадут.-- Стало, так. -- Ладно; я сделаю пару столов, свезу в Москву, мне дадут 40, а то и 45 рублей; ты сделаешь: только перегадишь материал; отвезешь; тебе что дадут, в шею. Как же это ты уровняешь, чтобы 40 рублей и в шею вышло равно?
   Тоже со слов самого ответившего, явно не выдуманных: пристал ко мне из этаких, толкует как обыкновенно: все изровняются. "Как так?-- А просто, возьмете по ножу, да сходите к барину; будет, что ноне его, завтра твое. -- А послезавтра чье? Уж коль я, не вор, не разбойник, ножем добуду; как же ты то, лбище некрестимое, от меня, чтоб ножем же себе не передобыл".
   Смутьянов, как ходебщиков в народ, так и оседлых, гораздо более, чем сколько, ежели бы и хотела, может уследить полиция. Народ знает их всех. Почему так? Во-первых, потому, что они народу проповедуют, а от полиции таятся. Во-вторых, потому, что мужик, крепкий за слабого, старый за малого и т. д. весьма неравнодушен к беде этой; полиция же... В-третьих же, потому, что у мужика, кроме ушей, да глаз в толковой голове, есть еще и нюх; у полиции же... А, наконец, и то сказать: факты смутьянства до того иногда мелки и притоманны (интимны), что и желать то вмешательства полиции еще и туда, сохрани Бог: последнего жития честным людям не стало бы. Но каково ни мелки, а все-таки это факты, которые к крупным фактам относятся, как миллионы капель дождя к ушату разом выплеснутой воды. С чего грязи больше и промоины глубже, это узнать опытом -- избави Бог землю русскую.
   Спросите у мужика, что же вы их, по крайней мере, самых-то назойливых, не хватаете, да к становому не таскаете? -- Пробовали, батюшка. -- И затем ряд анекдотов, будто бы подлинных, но кажется, всегда только слышанных: как становой или исправник на мужиков за это кричал, смутьянов не принимал или же вскоре выпускал (может быть именно по мелочности фактов); как мужики стали их сдавать начальству не иначе, как под расписку в получении; и как оное же начальство эти расписки мужикам отсолило при первом сборе податей или при ином случае. Натяжка, положим, напрасное произвольное сопоставление, но крестьяне то уверены, что оно так, что бунтарь за ходьбу в народ получает от 2000 р. в год; как же ему, и подавно тем, кто ему таково платить может, не откупиться от начальства, которое особливо на крупную взятку падко. Рассказываются в доказательство и московские легенды, но -- замечательно -- без обычных легендарных несообразностей в обстановке и подробностях; действующие лица перечисляются по именам и чинам. Верны или нет рассказы, дело не в том, а в том, что они вероподобны и до-нельзя, иногда, возмутительны.
   А тут еще и газеты по всем лавочкам, трактирам, передним, по селам, как и по городам; всякий лакей, писарь, дьячек, солдат, извощик, подводчик, да что и. перечислять, кто и где нынче не читает или не слышит: и с каким триумфом Веру Засулич оправдали " и вывезли, и как Сажку инженера выпустили (в банк -- мол -- ловко подкопался, ступай же мину под царя подкапывать), и как чуть ни при каждом суде, все самых-то злодеев, вроде Дейча, то и дело нет да нет, и был взят, да упустили. И верь же народ, что все это спроста творится, все одной дуростью начальства. Но русский народ, сам поголовно умница и не ротозей,-- в дурость мало верит, и признать ее за аттрибут начальства все еще упрямится; у него ей кличка: измена, у мужика, как и у солдата.
   А тут еще и братство-то этих шаек смутьянских какое: недоросли да мазурики, и на каждого мирянина, тоже таковского, по три жидовина... бескорыстные.
   Как же тут народу не задумываться, как не вгадываться в эти неслыханные на Руси дела. И он загадывается, и он додумался вот уже до чего: вот что отвечают на вопрос: кому они надобны?-- Большое у них плавание, да не свое, а от больших кораблей; до этих бы добраться, те то их косные лодочки сами бы потонули.-- Семейное дело; где хитрит под брата брат, там не семигенеральщиной разобрать.
   Так вот кому; а на что? Чтобы царя замаять, да и схватить с него себе власть (конституцию). Или же, упаси Господи, и того хуже, чтобы извести прямой корень царский и при том же порядке регенствовать, в случае же другого диктаторствовать.
   Право, нужно бы хоть в этих-то ужасных подозрениях разубедить, поуспокоить народ. Но каким способом? Циркуляром господина министра внутренних дел? Копечно, нет; и ничем печатным. Все обыкновенные, а уж подавно всякие чрезвычайные казенные способы тут бы только пуще запутали. Тут один способ: земский собор, на котором вся земля услышала бы самого царя.
   Итак, первый общенародный страх наш: за тех, кто всем нам так искрение дорог в Зимнем и в Аничковом дворце. Второй страх конституция.
   После 2-го апреля, половодьем незапамятно сильным были мы, воскресенцы, вокруг отрезаны; почта не могла проходить, только богомольцы пробирались к нам в Новый нерусалим на Святую; ими и первые телеграммы, и слухи доносились. Меня стали просить составить от города адрес: не хотим, мол, конституции, головами за царя ляжем. А слухи-де верные: московское дворянство в адресе просит конституции. Долгоруков адреса не отправил; они нарядили депутацию; он дал знать в Петербург; Государь велел не пускать их из Москвы. Разуверять было нечем; я уговорил подождать газет, по крайней мере. Через день-два опять слухи: требуют конституции тверские дворяне и малороссийские какие-то; а немцы и поляки, уж не одни дворяне, а все. Пиши адрес. Дождались, однако, газет: газетам верить нельзя,, скрывают. Пиши, Бога ради, пока не поздно; наше прочтут, напишут и другие, и все. Я написал. Подчеркиваю, о чем прийдется сказать:
   Государь. Если бы привел Бог в ту минуту, с какой бы радостью бросился каждый из нас стать грудью между тобой и твоим злодеем. Господь сам спас тебя. Воистину не пропадает за ним молитва всенародная. Да внемлет же он ей впредь и да хранит тебя и твоих вовеки. Не понять молитвы народной о царе тому, в чьем сердце ни Бога, ни царя, ни народа; но умышляя против тебя, нашего царя-освободителя, и против власти твоей царской, помнить бы всем им, что кто тебе или власти твоей, тот и нам, и всей Свято-Русской земле злодей; что как за тебя государь, так и за власть твою, самодержца всея Руси, как отцы наши стояли, так и мы стоим и будем стоять: грудью всея Земли.
   При чтении, перед подписью, в Думе все смежные комнаты были полным-полны публики, и все самой пешей. Однако же, тут то и рассуждали, больше чем сами думные: грудью каждый против убийцы; грудью вся земля, хорошо, а против кого; не лучше-ль бы прямо сказать? Ясно ли, что: помнить бы всем им, значит и которые в царя стреляют, и которые конституции хотят. Не лучше ли тоже прямо бы? -- Думные на публику не цыцкали, а всех и вся переслушав, единогласно положили: Грудью всея Земли... за власть твою самодержца, ясно и без того слова; и стали, каждый сперва перекрестясь, подписывать; все (кроме разве двух-трех из