Плещеев Алексей Николаевич
Шалость

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Очерки вседневной жизни.

   

ШАЛОСТЬ.

Очерки вседневной жизни.

I.
Братъ и Сестра.

(Въ родѣ пролога.)

J'ai passe ma vie à tacher de vivre et finalement à voir qu'il faut mourir....
Alfred Musset.

   Прошедшей весной, въ одной изъ самыхъ пустынныхъ петербургскихъ улицъ, на одной изъ самыхъ недосягаемыхъ петербургскихъ вершинъ -- не то въ пятомъ, не то въ шестомъ этажѣ -- нанимали небольшую комнатку, съ окнами на дворъ, и раздѣленную деревянной перегородкой на двѣ равныя части, братъ и сестра. Брата звали Иванъ Петровичъ, сестру Пелагея Петровна, или иначе Паша. Оба были очень-молоды, оба жили своими трудами. Ивану Петровичу только-что стукнуло двадцать-два года, Пашѣ еще не было восьмнадцати лѣтъ. Мирно и тихо текло ихъ существованіе. Иванъ Петровичъ служилъ чѣмъ-то въ родѣ канцеляриста, каждое утро отправлялся въ должность и возвращался-къ обѣду. Въ досужее время, чтобъ потѣшить Пашу, садился онъ играть съ ней въ карты или въ домино, вырѣзанное имъ самимъ изъ бумажекъ; иногда читалъ ей вслухъ какой-нибудь русскій романъ, но чаще всего переписывалъ что-нибудь, желая заработать себѣ лишнюю копейку. Случалось, что цѣлыя ночи просиживалъ онъ за перепиской, напившись сначала крѣпкаго-крѣпкаго кофе, чтобъ не задремать надъ дѣломъ. Нужда заставляла его такъ усердно работать; жалованье получалъ онъ не Богъ-вѣсть какое: оно только для формы, на нѣсколько минутъ, появлялось въ рукахъ Ивана Петровича и тотчасъ же переходило въ руки хозяина, у котораго онъ нанималъ квартиру -- нужно же было чѣмъ нибудь жить. Правда, сестра трудилась тоже не меньше его: она дѣлала цвѣты, шила бѣлье, платья, и дажсе нерѣдко помогала брату переписывать, имѣя довольно-красивый и четкій почеркъ. Но все-таки и эти обоюдныя усилія бѣдныхъ тружениковъ едва доставляли имъ необходимое; объ удовольствіяхъ нечего было и думать. Ничего лишняго (какъ выражаются счастливцы міра сего, привыкшіе только у другихъ находить лишнее) не допускали они въ своемъ хозяйствѣ. Но за отсутствіемъ роскоши, они любили опрятность.
   Нельзя было довольно налюбоваться на ихъ маленькую комнатку: такъ все въ ней было чисто, такъ все стояло у мѣста. Ни въ чемъ не проглядывало равнодушія, нерадѣнія; присутствіе женщины освятило этотъ пріютъ и придало ему особенную прелесть. Во всемъ видна была любящая рука, все носило на себѣ печать сердца... Цвѣты, стоявшіе на окнѣ, никогда не оставались не политыми, никогда не засыхали отъ солнца. Бездѣлушки, украшавшія письменный столъ Ивана Петровича, какъ, на-примѣръ, преспапье, футляръ для перьевъ, вышитые бисеромъ по канвовой бумагѣ, и подаренные Пашей, брату въ день его именинъ, были разставлены въ такомъ порядкѣ; бѣлье на постели, салфетки, -- все это, хотя и не отличалось чрезмѣрной тонкостью, но въ бѣлизнѣ могло поспорить съ снѣгомъ. Паша была удивительная хозяйка, и дѣятельность ея изумляла брата: "Когда это ты, мой жучокъ (онъ называлъ Пашу жучкомъ, потому-что у ней были густые-черные волосы и черные глазки), успѣваешь все дѣлать?" говаривалъ иногда Иванъ Петровичъ: "не успѣешь оглянуться -- и комната прибрана, и работа впередъ подвинулась... Ахъ ты моя дорогая!" и онъ обнималъ ея стройную талію и крѣпко цаловалъ ея смугленькую щечку. Иванъ Петровичъ, какъ говорится, души не слышалъ въ сестрѣ. Онъ любилъ ее горячо, безпредѣльно. Это была его единственная привязанность. Уже три года, какъ они жили одни, лишившись отца. (Мать ихъ умерла нѣсколько дней послѣ рожденія Паши, и они едва ее помнили.) Честный старикъ оставилъ дѣтей ни съ чѣмъ. Пока онъ былъ живъ, Паша, рѣзвая дѣвочка въ панталончикахъ и коротенькомъ платьицѣ, бѣгала учиться въ какую-то школу, но когда его не стало, должно было проститься съ ученьемъ; потому-что не чѣмъ было платить за него. У Ивана Петровича тогда еще не было мѣста, и онъ, бѣдный, бился какъ рыба объ ледъ, не зная какъ извернуться. Онъ только-что вышелъ тогда изъ гимназіи. Ему бы и самому хотѣлось еще поучиться, хотѣлось бы послушать университетскіе куреы, да объ этомъ напрасно было и думать. Нужно было поскорѣе предаться практической жизни, съискать мѣсто съ-порядочнымъ жалованьемъ, которое бы дало бѣдному молодому человѣку возможность прокормить и себя и сестру и окончить ея незатѣйливое воспитаnie. Въ себѣ же самомъ должно было подавить всякую жажду знанія и всякія прихотливыя требованія ума и сердца. И вотъ онъ покорился своей участи, съискалъ себѣ кое-какъ насущный хлѣбъ, переселился въ шестой этажъ, и сталъ поживать жизнью труженика, довольный сосѣдствомъ своимъ съ небесами. Сестренка опять начала бѣгать въ школу. Отпуская ее туда каждое утро, Иванъ Петровичъ прежде самъ спрашивалъ, у ней урокъ, и отечески журилъ ее, если она плохо его заучивала. Наконецъ, пришло время бросить панталончики, надѣть юбку подлиннѣе и прекратить бѣготню въ школу. Паша умѣла читать и писать, понимала немножко, что говорили при ней по-французски и по-нѣмецки, хотя сама не объяснялась ни на одномъ изъ этихъ языковъ, знала правила орѳографіи и всѣ столицы европейскихъ государствъ, выучила наизусть катихизисъ, и даже нѣсколько страничекъ изъ краткаго руководства Кайданова -- кажется, до того мѣста, гдѣ говорится, что развращеніе нравовъ было главною причиною паденія персидской монархіи. Словомъ, образованіе было кончено; не доставало только умѣнья пробрянчать на фортепьянахъ какую-нибудь польку, да сдѣлать туръ вальса, чтобъ стать по интеллектуальному и нравственному развитію наряду съ любой петербургской барышней; но оба эти искусства Паша считала для себя лишними, ибо предвидѣла, какой образъ жизни ей прійдется вести.
   Пора была помогать брату въ работѣ. Паша душевно радовалась, что ей можно будетъ наконецъ чаще видѣть брата, чаще говорить съ нимъ, что онъ уже перестанетъ смотрѣть на нее, какъ на ребёнка, что она сдѣлается его другомъ, имѣющимъ право раздѣлять его радости и огорченія. Характеръ дѣвочки былъ самый кроткій, уживчивый. Много прямаго, здраваго смысла, еще болѣе любви въ сердцѣ, безропотная покорность своей участи и совершенное невѣдѣніе всего, что не относилось къ ея сферѣ -- вотъ вамъ Паша. Иванъ Петровичъ, хотя былъ также очень-добръ, но лишенія, необезпеченность, безпрестанныя заботы о будущемъ и особенно о сестриномъ будущемъ значительно испортили его характеръ: утратилась его прежняя искренняя веселость, которою, бывало, всегда такъ любовался отецъ его; исчезло наивное добродушіе, дышавшее когда-то во всѣхъ рѣчахъ его; онъ сдѣлался раздражителенъ, жолченъ. По цѣлымъ часамъ; задумчивый, ходилъ онъ молча, изъ угла въ уголъ и на всѣ вопросы сестры отвѣчалъ отрывистыми, едва-внятными восклицаніями. Бѣдная Паша, думая, что она чѣмъ-нибудь разсердила брата, или что онъ потерпѣлъ непріятность по службѣ, становилась такъ же грустна и даже нерѣдко плакала, уходя къ себѣ за перегородку. Но что всего болѣе огорчало Пашу -- это болѣзнь Ивана Петровича. Какъ ни старался онъ скрыть отъ сестры свое положеніе, но она ясно видѣла, что оно съ каждымъ днемъ становилось все хуже и хуже. Частная работа, ночныя бдѣнія, такъ изнурили Ивана Петровича, что кто видѣлъ его за два года передъ тѣмъ, не могъ узнать его. Онъ сталъ блѣденъ, или, лучше, желтъ, какъ восковая свѣча. Спина его сгорбилась. Изъ свѣжаго, стройнаго юноши онъ превратился въ сутуловатаго, неповоротливаго старика. Одышка безпрестанно мучила его, мѣшала ему говорить... онъ часто жаловался на боль въ боку. Докторъ изъ департамента, съ которымъ онъ какъ-то вздумалъ посовѣтоваться, отвѣчалъ ему, что онъ долженъ хоть годъ пожить на свободѣ, въ хорошемъ и тепломъ климатѣ, ничего не дѣлая, ни о чемъ не заботясь. Такой совѣтъ былъ для Ивана Петровича равносиленъ смертному приговору. "Если только это можетъ спасти меня" сказалъ онъ себѣ, уходя отъ доктора: "то, значитъ, нѣтъ для меня спасенія! Мнѣ ѣхать на югъ... въ хорошій климатъ? мнѣ, существующему день-за-день?.. Нѣтъ! видно плохо занемогать недостаточному человѣку!".
   Но мысль о сестрѣ преимущественно терзала Ивана Петровича., Паша оставалась безъ него круглой сиротой и почти нищей. Правда, былъ у него на примѣтъ одинъ пріятель, карлъ Ивановичъ Кунцъ, или просто Карлуша, какъ онъ называлъ его въ дружеской бесѣдѣ, который сильно приволакивался за молодой дѣвушкой и даже нѣсколько разъ намекалъ Ивану Петровичу, "что онъ почелъ бы за счастіе быть мужемъ его сестры, если только ей не противно имѣть такого мужа"; но и тутъ встрѣчались различныя затрудненія... Карлуша былъ добрый и честный малый, читавшій чувствительные романы Коцебу и занимавшійся химіей. На него можно бы положиться -- онъ не сдѣлалъ бы Пашу несчастливой; да вотъ бѣда: онъ былъ такой же горемыка, какъ и они; и всѣ надежды свои возлагалъ на мѣсто лаборанта при одномъ провинціальномъ русскомъ университетѣ, улыбавшееся ему въ отдаленномъ туманѣ съ незапамятныхъ поръ. До полученія же этого мѣста, обѣщаннаго ему, впрочемъ, навѣрное, онъ рѣшительно не могъ жениться. А какъ знать -- не охладѣетъ ли любовь его къ Пашѣ, пока онъ будетъ ждать своего лаборантства?.. Бѣдная, бѣдная Паша!.. произносилъ разстроенный Иванъ Петровичъ, кивая головой: -- какая участь постигнетъ тебя, когда я не буду съ тобой... Вѣчная нужда, холодъ, голодъ, можетъ-быть, оскорбленія... И устоишь ли ты, слабое, беззащитное созданіе противу всего этого?.. Горько мнѣ вздумать о твоемъ будущемъ!..
   И грудь его подымалась, и слезы медленно катились по исхудалому лицу.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Какъ ни огорчало, какъ ни тревожило Пашу постоянное нездоровье брата, однакоже она далека была отъ мысли, что ей нужно будетъ скоро разстаться съ нимъ навсегда. Бѣдняжка не предвидѣла тучи, сбиравшейся надъ ея головой. Если, иногда, будущее одиночество, которое она считала еще отдаленнымъ, и ужасало ее, то она старалась отогнать отъ себя печальныя грезы и устремляла всю заботливость свою на брата. Угождать ему, предупреждать его малѣйшія желанія и даже капризы, не допускать его до гнѣва, и безпрестанными уступками и угожденіями отнимать пищу у его раздражительности -- вотъ что стало на первомъ планѣ ея существованія, сдѣлалось главною ея цѣлью. Эта нѣжная внимательность, признакъ души глубоко любящей, еще болѣе растравляла горе Ивана Петровича.
   -- Лучше бы ты любила меня поменьше, думалъ онъ: -- тебѣ было бы легче понесть разлуку со мной. Я знаю, тебѣ нужно кого-нибудь любить: твое мягкое; нѣжное сердце не проживетъ безъ любви, какъ цвѣтокъ безъ благотворнаго солнечнаго луча... на кого же перенесешь ты любовь, когда меня не будетъ? можетъ-быть, на существо, недостойное тебя, которому не оцѣнить твоей привязанности. Ты слишкомъ-мало знаешь людей, слишкомъ проста сердцемъ, и готова будешь повѣрить всякому, кто притворится влюбленнымъ въ тебя. Ахъ! хоть бы этотъ Карлуша!
   Карлуша посѣщалъ ихъ очень-часто, почти каждый день. Онъ былъ очень-застѣнчивъ, очень-робокъ, и потому почти-всегда молчалъ, особенно въ присутствіи Паши; когда она подтрунивала надъ его серьёзнымъ видомъ, шалила съ нимъ, онъ самодовольно улыбался, но рѣдко отвѣчалъ что-нибудь. Когда они, бывало, засядутъ вечеромъ играть всѣ трое въ мельники или въ свои козыри, бѣдный Карлуша оказывался такимъ разсѣяннымъ, что проигрывалъ рѣшительно каждый разъ, что доставляло Пашѣ неисчерпаемое удовольствіе. Она заливалась хохотомъ, когда онъ флегматически произносилъ, тасуя колоду: "нохъ эйвъ малъ!" и потомъ принимался сдавать. Иванъ Петровичъ даже подозрѣвалъ, что онъ проигрываетъ намѣренно, желая сдѣлать этимъ удовольствіе Пашѣ и имѣть предлогъ принесть на другой день ей лишній фунтъ конфектъ. Словомъ, по всѣмъ движеніямъ и поступкамъ Кунца положительно можно было заключить, что онъ влюбленъ въ Пашу по уши; но любила ли она его -- вотъ что желалъ бы узнать Иванъ Петровичъ и чего никакъ не могъ добиться. Нѣсколько разъ пытался онъ навести на эту тэму разговоръ съ сестрой; но всегда попытки его оставались безуспѣшными: или самъ Карлуша своимъ приходомъ прерывалъ разговоръ, или Паша отвлекала его на другое.
   -- А что, жучокъ, сказалъ однажды Иванъ Петровичъ сестрѣ, посадивъ ее къ себѣ на колѣни, между-тѣмъ, какъ она обвила правой рукой своей его шею:-- хотѣла бы ты замужъ?
   -- Нѣтъ. Зачѣмъ мнѣ замужъ? Былъ бы ты со мной, Ваня.
   -- Ахъ ты, жучокъ, жучокъ! да вѣдь не вѣкъ же съ братомъ жить... вѣдь старой дѣвкой нехорошо оставаться.
   -- Полно, Ваня, я не хочу думать о старости, не напоминай мнѣ, не могу вздумать, что на лицѣ у меня будутъ морщины... Фи! Я желала бы умереть молодой, Ваня!
   -- Вотъ что сказала! Глупенькая! И Иванъ Петровичъ тихонько ущипнулъ ее за щеку: -- не бойся, еще тебѣ долго до старости. Вотъ я, такъ ужь похилѣлъ прежде времени... Ну, а если я умру, жучокъ, какъ же ты будешь одна?
   Паша, вмѣсто отвѣта, прижала голову брата къ груди своей и крвико поцаловала его въ лобъ. Двѣ слезинки показались въ уголкахъ ея глазъ. Иванъ Петровичъ отвѣчалъ на это поцалуемъ еще сильнѣйшимъ и продолжалъ:
   -- Нѣтъ, въ-самомъ-дѣлѣ, жучокъ, выйди замужъ, мнѣ хочется посмотрѣть, какъ ты будешь хозяйничать у себя дома... Вѣдь ты "мала птичка да ноготокъ востёръ"; я думаю, мужъ у тебя будетъ по стрункѣ ходить. Всѣ вы дѣвочки скрытничаете до свадьбы...
   -- Ты вѣдь видишь, какъ я здѣсь хозяйничаю; довольно съ тебя!
   -- Здѣсь все не то; здѣсь я мѣшаю.
   -- О-о! много ты смыслишь въ хозяйствѣ! Вотъ тебя такъ жена приструнитъ... помяни мое слово! сказала Паша смѣясь.
   -- Едва-ли! отвѣчалъ Иванъ Петровичъ съ грустной улыбкой:-- потому-что мнѣ не жениться, жучокъ!
   Но, видя, что онъ снова опечалилъ Пашу, Иванъ Петровичъ тотчасъ же поправилъ, сирю неосторожность и прибавилъ шутливымъ тономъ:
   -- Ну, какой я мужъ! Я только и гожусь въ няньки къ племянничкамъ. Будутъ у меня племянники, жучокъ? а? какъ ты думаешь..
   -- Да что ты наладилъ ныньче все одно да одно, Ваня? Я на тебя разсержусь.
   И она хотѣла сойдти съ колѣнъ его, но онъ удержалъ ее за руку, которая обвивала его шею.
   -- Ну, полно, полно! О чемъ же ты хочешь говорить со мною?
   -- Разскажи, что ты прочёлъ вчера въ книжкѣ.
   -- Нѣтъ, не хочу -- длинная, да и плачевная такая исторія, Богъ съ ней! и безъ того много скуки въ жизни, что разсказывать! Не съигратъ ли вамъ развѣ въ домино? Жаль, нѣтъ Карлуши.
   Онъ выпустилъ ея руку.
   -- Не правда ли, вѣдь жаль? прибавилъ онъ черезъ нѣсколько секундъ, раскладывая домино и смотря ей въ глаза.
   -- Да! онъ бы опять проигралъ фунтъ копфетъ.
   -- Только потому-то и жалъ, что объиграть можно? Экій же ты злой жучокъ!
   Паша засмѣялась.
   -- Ой, притворяешься, хохотунья!
   -- Какъ притворяюсь?
   -- Да такъ... Ужь ты не финти -- все знаю!..
   Онъ погрозилъ ей пальцемъ.
   -- А я такъ ничего, -- ей-Богу!
   -- А зачѣмъ покраснѣла?
   Паша быстро посмотрѣлась въ зеркало, висѣвшее надъстоломъ.
   -- И не думала.
   -- Да ужь нечего! А вотъ и Карлуша, тутъ какъ тутъ... Ну, будь ты судьей, Карлуша, произнесъ Иванъ Петровичъ, обратясь къ вошедшему Кунцу.-- Вѣдь жучокъ покраснѣла? Посмотри ей въ лицо?
   -- Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! кричала Паша.
   Кунцъ былъ такъ озадаченъ этимъ неожиданнымъ привѣтствіемъ, что не находилъ отвѣта и, по своему обыкновенію, только улыбнулся.
   -- А знаешь, отъ-чего?..
   -- Отъ-чего? спросилъ нѣмецъ..
   -- Я пристыдилъ. Заставилъ признаться, что ей безъ тебя скучно.
   Кунцъ въ свою очередь покраснѣлъ до зрачковъ.
   -- Ну, и ты тоже!
   Кунцъ не зналъ, что дѣлать, и только поправлялъ огромный узелъ своего пестраго галстуха. Фигура его была очень-смѣшна въ эту минуту. Худощавый, вытянутый, съ рыжеватыми волосами, онъ походилъ скорѣе на какого-нибудь неподвижнаго Джемса или Джона, нежели на нѣмца. Чтобъ вывести его изъ затрудненія, Иванъ Петровичъ предложилъ ему играть въ домино.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Паша знала Кунца за весьма-хорошаго человѣка, честныхъ правилъ и добраго сердца. Притомъ, онъ былъ другомъ брата ея, которому не разъ оказывалъ значительныя услуги; этого было уже для нея довольно, чтобъ полюбить Карлушу. Она подозрѣвала, что онъ къ ней не совсѣмъ равнодушенъ, видѣла, что онъ и не лѣзетъ изъ кожи, чтобъ угодить ей, и принимала всегда углу. ги его весьма-благосклонно, обходилась съ нимъ ласково и привѣтливо, и вообще старалась показать, что уважаетъ его и цѣнитъ его расположеніе. Но ничего и похожаго на страсть не ощущала она. Страсть была еще чужда этому дѣвственному сердцу, и, можетъ-быть, никогда не суждено ему было узнать ее, какъ и многимъ другимъ сердцамъ, заброшеннымъ всемогущимъ, классическимъ фатумомъ въ сферу не совсѣмъ-то благопріятную для сильныхъ, тревожныхъ, чувствованій. Выйдти замужъ за честнаго, смирнаго и достаточнаго человѣка, няньчиться съ дѣтьми, смотрѣть за хозяйствомъ -- вотъ обыкновенный идеалъ дѣвушки, взросшей въ бѣдности. Горе той, которой стремленія перешагнутъ за предѣлы этого идеала! Вмѣсто спокойнаго, невозмутимаго существованія -- предстоитъ ей долгая, упорная борьба съ обстоятельствами, и слабое созданіе или погибнетъ подъ гнетомъ ихъ, или, терзаемое отчаяніемъ, будетъ искать. забвенія въ опьяняющемъ, разрушительномъ вихрѣ порока. Паша инстинктивно понимала все это и разсудила, что желать мужа лучше Карлуши было бы слишкомъ-прихотливо, что онъ вполнѣ достоинъ ея уваженія, и что если она не можетъ найдти въ немъ любовника, то, по-крайней-мѣрѣ, найдетъ покровителя, друга, брата. Притомъ же, когда, получивъ обѣщанное ему мѣсто, онъ уѣдетъ съ женой въ провинцію, жизнь ихъ тамъ будетъ обезпечена отъ всякихъ матеріальныхъ лишеній -- а это также немаловажная вещь! Послѣ такихъ соображеній, дѣвушка положила, въ случаѣ объясненія со стороны Кунца, высказать ему откровенно свой образъ мыслей на этотъ счетъ, и буде онъ окажется довольнымъ, дать ему свое согласіе. Однакожъ, ей очень хотѣлось, чтобъ Кунцу подольше не выходило мѣсто: такъ тяжела была для нея мысль о разлукѣ съ братомъ; но, съ другой стороны, зная, что согласіе ея на этотъ бракъ должно принести большое удовольствіе Ивану Петровичу, неперестававшему заботиться о ея будущности, она въ тоже время желала, чтобъ Кунцъ сдѣлалъ наконецъ формальное предложеніе. Но для кандидата въ лаборанты объясненіе было труднѣе всѣхъ его химическихъ опытовъ. Нѣсколько разъ готово оно было сорваться у него съ языка, но какая-то невѣдомая сила сковывала Кунцу уста, и онъ отлагалъ свой подвигъ до другаго дня. Всѣ романы Коцебу перечелъ онъ отъ доски до доски, стараясь найдти въ нихъ какую-нибудь сцену, аналогическую съ той, которая ему предстояла, чтобъ заучить наизусть хоть двѣ или три торжественныя фразы. И нѣсколько фразъ были дѣйствительно имъ заучены; оставалось спустить ихъ, въ минуту бодрости, съ языка... но тутъ-то и была запятая. Наконецъ, однакожь, роковое объясненіе состоялось, но такъ, какъ не могъ ожидать этого скромный Кунцъ. Подготовленныя фразы не пригодились... Онъ, сверхъ всякаго чаянія, произнесъ импровизацію, съ полнымъ убѣжденіемъ, что говоритъ глупость. Бѣдный нѣмецъ и не подозрѣвалъ, что онъ былъ въ эту минуту несравненно-краснорѣчивѣе своего Коцебу! Вотъ, какъ это случилось.
   Здоровье Ивана Петровича съ каждымъ днемъ становилось хуже и хуже. Промочивъ въ одно дождливое утро ноги, онъ сильно простудился и уже цѣлую недѣлю не только не ходилъ въ должность, но даже почти не покидалъ своего кресла. Невыносимая тоска мучила его. Все было не по немъ, все сердило его, не нравилось ему. Напрасны были всѣ усилія Паши, чтобъ развеселить его: онъ едва улыбался на ея шутки, и въ этой улыбкѣ было столько горести, что при взглядѣ на нее у Паши сердце разрывалось на части, и слово утѣшенія замирало на устахъ...
   Порой, онъ подзывалъ ее къ себѣ, бралъ за руку, сажалъ къ себѣ на колѣни и, устремивъ ей въ глаза длинный и пристальный взоръ, горѣвшій болѣзненнымъ пламенемъ, цѣлые часы оставался въ такомъ положеніи. Казалось, онъ забывалъ въ это время и себя и ее, и все окружающее -- и жилъ въ какомъ-то невѣдомомъ, новомъ мірѣ, который какъ-будто находилъ въ большихъ и блестящихъ глазахъ сестры. Потомъ онъ выпускалъ ея руку, и произносилъ слабымъ голосомъ: "Оставь меня одного, Паша". И Паша медленно шла къ себѣ за перегородку, но, дойдя до порога, оборачивалась, и видѣла, какъ, закрывъ лицо руками, бѣдный братъ ея старался сдержать рыданія.
   Она готова была въ эти минуты броситься къ нему, крѣпко обнять его и смѣшать свои слезы съ его слезами, но, боясь раздражить больнаго, повиновалась ему и оставляла его одного.
   Вступая въ свою маленькую, однооконную каморку, и она принималась также плакать... Ей становилось ясно, что бѣда была близкая, неминуемая. Карлуша, заходившій къ нимъ аккуратно каждое послѣ обѣда, страдалъ не меньше Паши; страданіе его было двойное. Печаль любимой дѣвушки и угасавшая съ каждымъ часомъ жизнь добраго товарища равно огорчали его чувствительную, нѣмецкую душу. Онъ не пытался, однакожъ, подобно Пашѣ, развлекать и утѣшать Ивана Петровича: въ это онъ былъ не мастеръ; онъ не могъ скрыть своего горя. Физіономія безжалостно выдавала его на каждомъ шагу. Онъ это зналъ, и чтобъ не пугать никого чрезмѣрнымъ отчаяніемъ, выражавшимся на ней, подходилъ безпрестанно къ окну, и, прислонивъ къ рамкѣ голову, барабанилъ что было мочи пальцами по стеклу.
   Однажды маленькая компанія ихъ оживилась больше обыкновеннаго. Иванъ Петровичъ былъ въ духѣ; смѣялся, подшучивалъ, то надъ Карлушей, то надъ сестрой. Ему никогда не было такъ легко. Паша также повеселѣла, глядя на брата. У ней отлегло отъ сердца. Даже Кунцъ меньше молчалъ и конфузился. Прежнее невозмутимое спокойствіе какъ-будто опять возвратилось въ ихъ дружескій, тѣсный кружокъ. Время клонилось къ сумеркамъ. Иванъ Петровичъ въ халатѣ лежалъ въ широкихъ и мягкихъ креслахъ (это было почти единственное наслѣдство, оставленное ему отцомъ); Кунцъ сидѣлъ противъ него, съ папироской въ зубахъ. Паша готовила брату какое-то питье, предписанное докторомъ. День былъ совершенно-ясный. Петербургское небо умилостивилось надъ дѣловымъ и геморроидальнымъ городомъ и измѣнило своей обыкновенной привычкѣ -- хмуриться. Солнечные лучи весело переливались на полу и на сѣренькихъ обояхъ скромнаго кабинета Ивана Петровича; пунцовая герань и душистый жасминъ, стоявшіе на окнѣ, тоже смотрѣли какъ-будто бодрѣе и радостнѣе, озаренные этими ласковыми лучами...
   -- Что ты не посидишь съ нами, жучокъ? сказалъ Иванъ Петровичъ, обращаясь къ сестрѣ.-- Полно тебѣ суетиться. Поболтай о чемъ-нибудь. Смотри... вѣдь Кунцъ самъ не свой; словно на иголкахъ сидитъ, то-и-дѣло оборачивается, да смотритъ на твою дверь, скоро ли ты покажешься. Карлуша! скажи ей, пожалуйста, что у тебя ужь шея заболѣла.
   Карлуша усмѣхнулся, пустилъ густое облако дыма, чтобъ не видали какъ онъ покраснѣлъ, и посомъ отвѣчалъ:
   -- Мамзель Паулина,(такъ онъ всегда называлъ Пашу) готовитъ тебѣ медикаментъ.
   -- Охъ, ужь эти мнѣ медикаменты! произнесъ Иванъ Петровичъ, махнувъ рукой.-- Въ это время Паша поднесла ему питьѣ, которое мѣшала ложечкой.
   -- Не хочется, Паша... сказалъ Иванъ Петровичъ, отдаляя рукой стаканъ.
   -- Выпей, Ваня... нельзя; докторъ велѣлъ непремѣнно...
   -- Да я ныньче совсѣмъ здоровъ, зачѣмъ же мнѣ пить? Право... мнѣ такъ легко... такъ легко... Я бы даже, хотѣлъ за работу приняться. Вѣдь этотъ господинъ, какъ его? сочинитель-то, хотѣлъ ко мнѣ черезъ недѣлю за рукописью зайдти, а у меня еще и двухъ страницъ неготово. Паша поставила питье на окно.
   -- Ну, вотъ что вздумалъ! сказала она: -- теперь писать! Я сама ужо за тебя напишу, тебѣ отдыхъ нуженъ.
   -- Да, да, отдыхъ нуженъ, подтвердилъ Купцъ: -- мамзель Паулина справедливо разсуждаетъ.
   -- И деньги тоже нужны, замѣтилъ Иванъ Петровичъ: вотъ, ужь я думаю, жучокъ на мои лекарства не мало потратила... а проку все нѣтъ, прибавилъ онъ въ-полголоса.
   -- Совсѣмъ неправда, отвѣчала Паша: денегъ; еще у насъ довольно покамѣстъ. Я вчера за работу получила.
   Паша лгала. Хотя она и прилежно работала, хотя иногда встрѣчала разсвѣтъ за шитьемъ, желая къ сроку окончить заказъ, но, лишенная помощи брата, все еще нуждалась въ деньгахъ. Ей не хотѣлось только разстроивать Ивана Петровича; притомъ же она могла разсчитывать на Кунца, съ которымъ состояла, относительно этого предмета, въ заговорѣ, и который часто добывалъ ей работу. Услужливый нѣмецъ не разъ предлагалъ ей достать взаймы, но она до-сихъ-поръ отказывалась, въ надеждѣ на свои собственные труды. Въ крайнемъ случаѣ ей стоило сказать только слово, и деньги бы тотчасъ явились.
   -- А что, не была ты у этой барышни, которая, помнишь, тебѣ все цвѣты заказывала? Она тебя такъ любила.
   -- Теперь она вышла замужъ и уѣхала съ мужемъ въ деревню. Впрочемъ, Наташа, которая живетъ въ нянькахъ у ея тётки, говорила мнѣ, что они скоро вернутся. Я бы очень желала, чтобъ это было скоро. Она добрая такая, ласковая...
   -- Можетъ, замужемъ еще перемѣнится. А за кого она вышла? Не бось, за какого-нибудь графа или князя, за богача...
   -- Нѣтъ... правда, онъ, говорятъ, человѣкъ достаточный, только не очень богатъ... и не изъ знатныхъ. Заборскій, ему фамилія.
   -- Заборскій! воскликнулъ Карлуша. Должно быть сродственникъ генералу Заборскому, отъ котораго отвиситъ мое мѣсто.
   -- То-есть, "зависитъ", Карлуша, перебилъ Иванъ Петровичъ:-- хоть бы ты его, жучокъ, по-русски учила за конфеты, которыя онъ тебѣ носитъ! прибавилъ онъ, обратясь къ Пашѣ.-- Еще, кажется, ныньче принесъ...
   -- Нѣтъ, совсѣмъ нѣтъ. Я ныньче книгу мамзель Паулинѣ принесъ.
   -- Да, Ваня... Карлъ Иванычъ книжку принесъ; хочешь, я тебѣ изъ нее почитаю.
   -- Нѣтъ, я не расположенъ. Потолкуемъ лучше, или не хочешь ли въ карты съиграть? Въ мельники; хочешь, Карлуша, а?
   Карлуша кивнулъ головой въ знакъ согласія.
   -- Только съ условіемъ, сказала Паша:-- чтобъ Карлъ Иванычъ ничего не платилъ за проигрышъ.-- А то онъ нарочно проигрываетъ.
   -- Вовсе нѣтъ... я просто несчастливъ, мамзель Паулина.
   -- Кому не везетъ въ картахъ, сказалъ Иванъ Петровичъ:-- тому везетъ... знаешь въ чемъ, Карлуша?
   -- Меня ни въ чемъ не возитъ. Иванъ Петровичъ и Паша захохотали. Карлуша сконфузился и началъ сдавать. Паша подвинулась къ столу.
   Иванъ Петровичъ нисколько минутъ молча слѣдилъ за игрой, но самъ не участвовалъ въ ней. Когда, наконецъ, Карлуша раза три сряду былъ оставленъ мельникомъ, и Паша встала изъ-за стола, чтобъ похлопотать о чаѣ, братъ остановилъ ее.
   -- Куда ты, жучокъ?
   -- Да пора самоваръ ставить.
   -- Что же вы мало играли? А мнѣ что-то по комнатѣ походить захотѣлось.
   -- Полно, Ваня; ты слабъ!
   -- Нѣтъ, нѣтъ, я чувствую себя очень-хорошо... я крѣпокъ, какъ никогда не былъ. Завтра нужно непремѣнно въ должность, не то еще мѣста лишусь.. Вели Марѳѣ мой виц-мундиръ вычистить хорошенько: я, чай, ужь въ немъ моль завелась. Да, да... нужно въ должность, нужно. Я здоровъ, совершенно здоровъ... охотниковъ на мое мѣсто довольно... можно безъ куска хлѣба остаться...
   Паша съ удивленіемъ смотрѣла на брата.