Плеханов Георгий Валентинович
Синдикализм

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Критика теории и практики синдикализма
    Два слова от автора
    Статья первая - Артуро Лабриола
    Статья вторая - Энрико Леонэ и Иваное Бономи

ИНСТИТУТ К. МАРКСА и Ф. ЭНГЕЛЬСА

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

БИБЛИОТЕКА НАУЧНОГО СОЦИАЛИЗМА

ПОД ОБЩЕЙ РЕДАКЦИЕЙ Д. РЯЗАНОВА

Г. В. ПЛЕХАНОВ

СОЧИНЕНИЯ

ТОМ XVI

ПОД РЕДАКЦИЕЙ

Д. РЯЗАНОВА

Издание 2-е

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

МОСКВА * 1928 * ЛЕНИНГРАД

  
   Критика теории и практики синдикализма
   Два слова от автора
   Статья первая -- Артуро Лабриола ("Совр. Мир" 1907 г. No 11--12)
   Статья вторая -- Энрико Леонэ и Иваное Бономи ("Совр. Мир" 1908 г. No 2--4)

СИНДИКАЛИЗМ

Критика теории и практики синдикализма

Два слова от автора 1)

   1) Предисловие к итальянскому переводу статей об Арт. Лабриоле и Э. Леонэ.
  
   Мой друг и единомышленник, д-р Анджелика Балабанова, пожелала перевести на итальянский язык две мои статьи о двух итальянских синдикалистах -- Артуро Лабриоле и Энрико Леонэ.
   Я был бы весьма рад, если бы моя критика синдикализма встретила одобрение со стороны итальянских социалистов. Синдикализм уже успел внести немалую смуту в умы рабочих, и пора, чтобы социалисты всех стран начали теоретическую борьбу против этого учения. Глубоко ошибаются те из наших товарищей, которые видят в синдикализме одну из форм социализма. На самом деле настоящий синдикализм, т. е. тот, который последователен до конца, находится в непримиримом противоречии с настоящим социализмом, т. е. с тем, который также последователен до конца. Опыт и размышление, -- я уверен, -- убедят в этом и тех, которые до сих пор придерживались противоположного взгляда.
   Появление в русском журнале "Современный Мир" первой из этих статей вызвало великий гнев господина Ар. Лабриолы, который он излил против меня в "Pagine Libere" и во французском журнале "Mouvement Socialiste".
   До сих пор я еще не ответил ему, и по весьма понятной причине: его статьи заключают в себе гораздо больше ругательств, чем аргументов. А я, не мало полемизировавший на своем веку, не имею привычки отвечать на ругательства. В данном случае я к этому расположен, тем менее, что меня не могут задеть нападки человека, который оклеветал великого учителя международного пролетариата и основателя Международного Общества Рабочих; эти ругательства могли бы мне даже доставить удовольствие, если бы они были более эстетичны. Когда я закончу серию статей, посвященных синдикализму {Печатаемые ниже две статьи об итальянских синдикалистах являются лишь началом этой серии.}, я приступлю к систематическому разбору возражений, сделанных моими противниками в защиту синдикализма и, между прочим, уделю внимание господину Ар. Лабриоле в той мере, в какой его статьи, направленные против меня, содержат аргументы, а не одни лишь банальности.
   А пока что мне приходится выносить гнев господина Лабриолы, что -- как я уже сказал выше, -- не представляет для меня никакой трудности.
  

Статья первая

Артуро Лабриола
А. Лабриола, Реформизм и синдикализм, с предисловием автора к русскому изданию. Перевод с итальянского Г. Кирдецова, под редакцией и с послесловием А. Луначарского. Изд. "Шиповник". СПБ. 1907 г.

I

   Справедливо говорят, что всякое предисловие есть вместе с тем и послесловие. Но едва ли не с таким же основанием можно утверждать, что всякое послесловие может быть рассматриваемо, как предисловие. Во всяком случае, это можно сказать о том послесловии, которым г. А. Луначарский снабдил переведенную под его редакцией гг. Кирдецовым книгу А. Лабриолы "Реформизм и синдикализм". Более того: г. Луначарский лучше сделал бы, если бы назвал свое послесловие предисловием и поместил его перед сочинением Лабриолы: тогда оно лучше выполнило бы свою задачу сообщения читателю некоторых руководящих указаний, необходимых при чтении книги. Впрочем, я не совсем точно выразился. Я сказал: "лучше выполнило бы", а надо было бы сказать: "не так плохо выполнило бы" и т. д., потому что, в самом деле, послесловие г. Луначарского весьма плохо исполнило указанную задачу.
   Плохо, во-первых, в том смысле, что оно проливает неверный свет на синдикализм вообще. Г. Луначарский говорит: "Борьба с реформизмом -- одна из главнейших задач нынешнего дня на Западе; она станет таковою и у нас завтра. Уже поскольку выдающиеся теоретики синдикализма оттачивают оружие критики против реформистов -- они заслуживают нашего глубокого внимания. Даже те ортодоксальные социал-демократы, которые видят в синдикализме одни крайности, все же признают его здоровой реакцией против стремления сделать из социалистических партий простую крайнюю левую буржуазных демократий" (стр. 247). Вполне справедливо, что борьба с реформизмом является одной из главнейших очередных задач на Западе. Но кто же, собственно, считает синдикализм "здоровой" реакцией против реформизма? Я не знаю. И можно ли считать синдикализм здоровой реакцией? Наконец, что вообще значит: "здоровая реакция"? Механика говорит, что действие равняется противодействию. В истории человеческой мысли и в истории социально-политической деятельности людей амплитуда, -- пусть читатель простит мне этот механический термин,-- амплитуда реакции обыкновенно равняется амплитуде акции. В идейном отношении "реформизм" представляет собой поверхностное, бедное и, можно сказать, жалкое явление. Не менее беден, поверхностен, жалок и "синдикализм". Амплитуда реакции и в этом случае не больше амплитуды акции. Вот я и спрашиваю: можно ли назвать здоровым явление, отличающееся только что указанными мною признаками? Я думаю, что его лучше бы назвать не здоровым, а чахлым. Синдикалисты кричат несравненно больше, нежели реформисты, хотя и те кричат не мало. Но крик крику рознь: крик, поднимаемый теперь синдикалистами в некоторых странах западной Европы, свидетельствует не о том, что их мысль отличается здоровьем, а о том, что она страдает малокровием. И вот почему очень ошибается г. Луначарский, полагающий, что то "оружие критики", которым "выдающиеся теоретики синдикализма" борются с реформизмом, может иметь в наших глазах сколько-нибудь высокую цену. То правда, что оно "заслуживает нашего глубокого внимания; но оно заслуживает его в том же смысле, в каком его заслуживает и "оружие критики", поднимаемое против Маркса "выдающимися теоретиками" реформизма: на оба эти рода "оружия" мы должны обратить серьезное внимание пролетариата, чтобы показать ему, до какой степени плохи и стары они оба и до какой степени ему вредно было бы ими пользоваться. Но г. Луначарский понимает это дело совсем иначе. Он всерьез берет оружие "критики, оттачиваемое выдающимися теоретиками синдикализма", и в этом состоит его очень-очень большая и весьма-весьма печальная ошибка.
   Когда я думаю об этой печальной ошибке, мне вспоминается замечание св. Бернара о тех средневековых мыслителях, которые пытались доказать, что некоторые языческие философы были христианами. Св. Бернар говорил им: "Вы доказали не то, что они христиане, а то, что -- вы язычники". Вот так и с г. Луначарским: относясь с почтением к "оружию критики, отточенному выдающимися теоретиками синдикализма", он только убеждает нас в плохом состоянии своего собственного "оружия критики".
   Другая, тоже очень-очень большая, ошибка г. Луначарского, находящаяся в самой тесной связи с первой и относящаяся к ней, как вид относится к роду, заключается в том, что он считает А. Лабриолу выдающимся и оригинальным писателем. Он проникнут таким уважением к своему автору, что, когда этот последний говорит уже совсем явный вздор, то он не просто возражает ему, а "осмеливается выразить" свое противоположное, иногда, впрочем, тоже довольно вздорное мнение. Он твердо убежден, что кошка -- сильный зверь. А на самом-то деле кошка сильна разве только в борьбе с мышами. Но ведь мышь -- зверь совсем уже ничтожный!
   До какой степени смешны почтительные приседания г. Луначарского перед его синдикалистской кошкой, принимаемой им за очень крупного зверя, показывает следующее место из его послесловия:
   "Будущее рисуется нашему автору в виде общества самостоятельных кооперативов, торгующих между собою и даже пользующихся при этом деньгами. Итак, не устраняются на рынке ни колебание цен, ни перепроизводство? Остается возможность для одних богатеть, для других разоряться? Не превратятся ли в короткий срок одни кооперативы, рационально функционирующие и благоприятно обставленные, в аристократические, а другие -- в зависимые и эксплуатируемые? Где есть рынок, риск, там первенство неизбежно, а при отсутствии государства нельзя будет умерять справедливой арендной платой даже такие бесконечно прибыльные условия, как географическое расположение, богатство почвы и т. п. Трудно придумать утопию, более явно ведущую назад к распадению общества на классы, чем утопия коллективизма, прудоновского полусоциализма, без умеряющего и планирующего центра. Но страх перед "властью" заставляет анархическую пуганую ворону бояться даже куста. Но ведь даровитый автор наш вовсе не сродни пуганым воронам!" (Стр. 264.).
   Г. Луначарский уверен, что его "даровитый" автор не имеет ничего общего с пугаными воронами анархизма. Он очень ошибается: Артуро Лабриола и сам категорически говорит, что у его единомышленников "в конечных целях имеется почти полная аналогия с анархистами, несмотря на то, что их разделяет глубокая разница практических приемов" (стр. 108, прим.). И всякий, кто внимательно прочтет книгу Арт. Лабриолы, убедится в том, что этот "выдающийся теоретик синдикализма" испытал на себе самое сильное влияние анархиста Прудона. Правда, это влияние было не столько прямым, сколько косвенным. По-видимому, оно совершилось, главным образом, через посредство французского писателя Ж. Сорэля, автора книги "Introduction à l'économie moderne" и многих других сочинений, поражающих изумительной путаницей понятий. Но миросозерцание Арт. Лабриолы складывалось не только под посредственным или непосредственным влиянием Прудона: в него внес свою лепту также известный в Италии профессор политической экономии Панталеоне, которому, -- если память мне не изменяет, -- Арт. Лабриола даже посвятил одно из своих сочинений. Панталеоне можно назвать одним из наиболее типичных и ярких представителей современного итальянского манчестерства. Он -- решительный враг всякого государственного вмешательства. Неудивительно поэтому, что испытавший на себе его влияние Арт. Лабриола, характеризуя взгляды синдикалистов, которых он называет революционными, пишет:
   "Они вовсе не желают укрепить мощь этого (т. е. буржуазного.-- Г. П.) государства {В русском переводе вместо слова государство стоит слово господство. Но это, очевидно, опечатка или описка переводчика. В итальянском подлиннике напечатано: "di questo stato". (Я справляюсь по второму изданию 1906 г.)}, давая ему в руки новые органы угнетения индивидуальной и общественной жизни (система государственного вмешательства, национализации крупной промышленности и т. д.), наоборот, они всеми средствами стараются довести ее до возможного минимума) (стр. 107 и 108).
   И далее: "Позитивное социалистическое законодательство они могут начать лишь в тот день, когда рабочему классу удастся разбить государственный механизм буржуазии" (стр. 108).
   Само собою понятно, что "социалистическое" законодательство возможно только в социалистическом обществе, но что касается системы "государственного вмешательства", то она при известных обстоятельствах может быть и теперь не только полезна, но прямо необходима для рабочего класса. Возьмите для примера так называемое фабричное законодательство. Известно, что Маркс называл билль о десятичасовом дне в Англии первой победой политической экономии труда над политической экономией капитала. Но профессор Панталеоне, конечно, смотрит на этот вопрос совершенно иначе, и под его влиянием Арт. Лабриола замечает:
   "Классический образец реакционного движения мы встречаем в клерикальном обществе, силящемся вернуть себе власть, которую противоположные элементы успели вырвать из его рук. Но не менее реакционными являются и такие партии, которые стремятся передать снова в руки государства утерянное или вырванное от него право опеки не только над мнением индивидуумов, но и над экономической жизнью общества" (стр. 84). Спора нет, -- сознательные представители рабочего класса всегда были и всегда будут самыми непримиримыми врагами всякой опеки над мнениями. Но насчет экономической жизни общества приходится сказать, что есть "опека" и опека. Маркс считал упомянутый мною десятичасовой билль важной "победой принципа", так как он означал собою сознательное вмешательство общества в экономическую жизнь, регулируемую теперь стихийным действием слепых экономических сил. А вот буржуазные экономисты объявляли это же самое вмешательство торжеством невыносимой для свободолюбивых людей государственной опеки. Кто был прав: Маркс, или же буржуазные экономисты? Арт. Лабриола не ставит себе этого вопроса, по крайней мере, в той форме, в какой я ставлю его здесь. Но, судя по его враждебному, чисто манчестерскому отношению ко всякому государственному вмешательству, надо сказать, что в этом споре его симпатии целиком должны,-- если он хочет быть логичным, -- склониться на сторону буржуазных экономистов. И только по этой причине он мог заявить в заключительной главе своей книги, что "между реформистской деятельностью и революцией нет никаких прочных соотношений" (стр. 242). С точки зрения научного социализма вопрос об отношении между реформой и революцией представляется совершенно иначе.
   Арт. Лабриола именно потому и боится всякого государственного вмешательства, что он сам сродни, во-первых, "пуганой вороне" анархизма, а, во-вторых, -- выражусь так, чтобы остаться, вместе с г. Луначарским, в области зоологических метафор, -- болтливой сороке либерального манчестерства. Но наш милый г. Луначарский этого не подозревает; он все надеется урезонить своего "даровитого" автора напоминанием о том, будто бы он, "даровитый" синдикалист, вовсе не сродни "воронам". Попал г. Луначарский пальцем в небо!
   И не один раз попал, а многажды. Изображая то будущее, которое "рисуется" Арт. Лабриоле, г. Луначарский совсем не догадывается о том, что здесь ему приходится иметь дело с той важной отличительной чертой "революционного" синдикализма, которая, с одной стороны, составляет его коренное отличие от современного нам социализма, а с другой -- обнаруживает полную несостоятельность его, как средства экономического освобождения пролетариата.
   Почему "будущее рисуется нашему автору в виде общества самостоятельных кооперативов, торгующих между собою и даже пользующихся при этом деньгами"? Да именно потому, -- и только потому,-- что он "революционный" синдикалист. По мнению "революционных" синдикалистов, не политическая партия пролетариата, а профессиональные союзы должны явиться главнейшим орудием устранения капиталистических отношений производства. Как же могут профессиональные союзы устранить эти отношения? Известная анархическая песня давно уже приглашает:
  
   Ouvrier, prends la machine, Prends la terre, paysan!
  
   Каждый профессиональный союз овладевает соответствующими его профессии средствами производства: железнодорожные союзы "берут" себе железные дороги, а могильщики "берут" кладбища и все инструменты, употребляемые при рытье могил. После этого оба профессиональные союза вступают между собой в "договор" касательно тех условий, на которых железнодорожники будут перевозить покойников, а могильщики хоронить железнодорожников. И так поступят, разумеется, не только могильщики и железнодорожники: так поступят производители всех отраслей труда. И потому, что так поступят производители всех отраслей труда, произойдет то, что так не нравится г. Луначарскому: "не устранятся на рынке ни колебание цен, ни перепроизводство; останется возможность для одних богатеть, для других разоряться", и "в короткий срок одни кооперативы, рационально функционирующие и благоприятно обставленные", превратятся "в аристократические, а другие в зависимые и эксплуатируемые". Г. Луначарский совершенно прав, когда говорит, что это "явно" поведет общество назад, к распадению на классы; но он совершенно не прав, когда воображает, будто Арт. Лабриола мог бы отказаться от этой утопии, не изменяя самому себе, т. е. тому "революционному" синдикализму, перед которым он, наш милейший г. Луначарский, расшаркивается так некстати -- почтительно. В этой утопии заключается вся суть "революционного" синдикализма. Отказаться от нее значило бы для Арт. Лабриолы перестать быть "революционным" синдикалистом, т. е. самим собою. А так как утопия "революционного" синдикализма есть, несомненно, буржуазная утопия,-- утопия товаропроизводителя, взбунтовавшегося против государства,-- то отказаться от нее для "революционного" синдикалиста значило бы просто-напросто примириться с существующим буржуазным порядком, т. е. променять буржуазную поэзию будущего на буржуазную прозу настоящего. На это никогда не пойдут "революционные" синдикалисты. Они,-- насколько я знаю,-- совсем не расположены к самоубийству.
  

II

   Так как г. Луначарский, очевидно, слишком плохо представляет себе сущность "революционно"-синдикалистского учения, то я рекомендую ему внимательно вдуматься вот в эти строки, принадлежащие его "выдающемуся" Арт. Лабриоле:
   "Рабочие должны бороться, чтобы осуществить на свете форму равенства, вытекающего из потребностей синдикальной жизни. Они должны заставить жизнь принять ту форму, которая является исключительно синдикальной, т. е. форму чисто договорной организации людей на базе технического участия в экономическом производстве" (стр. 20). По мнению Арт. Лабриолы, в основу общественной организации должна лечь идея договора. Спрашивается, откуда взял наш "выдающийся теоретик синдикализма" эту идею? Ответ: он взял ее у Прудона, -- не знаю, прямо, или же через посредство Сорэля. Во всяком случае я приглашаю читателя обратиться непосредственно к Прудону. Вот что говорит этот последний:
   "Идея договора исключает идею господства... Договор, взаимное соглашение, характеризуется тем, что, благодаря этому соглашению, увеличиваются свобода и счастье людей, между тем как установлением власти то и другое уменьшается... Если уже договор в обыденном смысле и в повседневной практике имеет такие свойства, то каков же будет социальный договор, который объединит между собой членов одной национальности в равных интересах?
   "Социальный договор -- возвышеннейший акт, посредством которого каждый гражданин предоставляет в распоряжение общества свою любовь, свой ум, свой труд, свои услуги, свои продукты, свое имущество в обмен на жертвы, идеи, труды, продукты, услуги и имущество других людей, при чем размер права каждого определяется ценностью его вклада, и погашение происходит свободно, в зависимости от количества доставленного... Социальный договор подлежит свободному обсуждению всех его участников; он должен быть индивидуально одобрен каждым и собственноручно ("manu propria") подписан... Социальный договор по существу подобен меновому: он не только оставляет заключившему (подписавшему) его полномерность ("l'intégralité") благ, но он еще прибавляет нечто к его собственности; не делая никаких предписаний его труду, он относится только к обмену... Таков должен быть социальный договор по определениям права и всеобщей практики" {"Idée générale de la Révolution au XIX siècle", deuxième édition, Paris 1851, p. 124--127. Я беру эту выписку из моей брошюры "Анархизм и социализм" стр. 37), переведенной на русский язык г. Н--иным и изданной г-жей М. Малых.}.
   Выписка очень длинна, -- я извиняюсь в этом перед читателем. Но она была мне необходима, чтобы показать, как велика наивность г. Луначарского, вздумавшего пугать Арт. Лабриолу Прудоном. Чтобы обладать подобной наивностью, нужно было совсем не понять ни Прудона, ни Арт. Лабриолы!
   Теперь, когда мы знаем, откуда А. Лабриола взял свою идею договора, посмотрим, что собственно представляет собою эта идея. Тут я опять позволю себе обратиться к своей брошюре "Анархизм и Социализм".
   "Единственное звено, связующее в экономической области товаропроизводителей, это обмен, -- говорю я там. -- С юридической точки зрения обмен является взаимоотношением двух "воль". Оно выражается договором. Поэтому, "конституированное" по всем правилам науки товаропроизводство есть господство "абсолютной" индивидуальной свободы: обязываясь договором сделать ту или другую вещь, доставить тот или другой товар, я не отказываюсь от своей свободы. Отнюдь нет! Я пользуюсь ею, чтобы вступить в сношение со своим ближним. Но в то же время договор регулирует мою свободу. Исполняя обязательство, добровольно на себя взятое заключением договора, я отдаю должное правам других. Таким образом, "абсолютная" свобода делается адекватной "порядку" (та же стр.). Я уже сказал, что у Арт. Лабриолы две души, как у Фауста: одна душа происходит от буржуазного социалиста Прудона, другая -- от буржуазного экономиста Панталеоне. Поскольку он гремит против государственного вмешательства в экономическую жизнь общества, постольку его устами говорит Панталеоне; а поскольку он отстаивает идею договора, постольку его вдохновляет Прудон, и постольку он сам оказывается анархистом. Вот как рисует он "идеал рабочего мира":
   "...Это -- экономическое общество, организованное исключительно и просто в видах материального производства, в котором отсутствует всякая иерархия, не имеющая чисто технического значения, т. е. общество без государства, без тюрем, армии и законов, но не менее солидно, и заботливо организованное на базе экономической потребности, договорной связи и технического руководства производством" (стр. 20).
   Общество "без законов", это не идеал рабочего мира, а только -- анархический идеал. Этот идеал построен на явном недоразумении. Анархисты противополагают договор закону. Но это противоположение не выдерживает даже самого легкого прикосновения критики.
   Договор есть гражданская сделка, налагающая на лиц, в нее вступающих, известные обязательства. Чем обеспечивается выполнение этих обязательств? Не чем иным, как законом. Отсюда следует, что договор не исключает закона, а предполагает его. Давно уже сказано: "Всуе законы писать, ежели их не исполнять". С таким же правом можно сказать: "всуе договоры заключать, если нет таких законов, которые обеспечивают их исполнение". В этом случае их исполнение зависело бы от благоусмотрения, т. е., стало быть, также и от каприза каждого из договорившихся. Но экономическая жизнь общества не может быть поставлена в зависимость от каприза. Вот почему даже анархисты, кладущие в основу общественной организации идею договора, должны были бы понимать, что "общество без законов" есть чистейшая бессмыслица: круглый квадрат, сапоги всмятку. Некоторые из них,-- например, американский анархист-индивидуалист Бенджамин Р. Тэкер, -- и понимают это. Тэкер находит необходимым существование таких правовых норм, которые были бы основаны на общей воле и исполнение которых могло бы быть вынуждаемо всеми средствами, какие общество признает целесообразными, между прочим, даже тюрьмой, смертной казнью и... пыткой! {Об этом смотри в книге Эльцбахера: Анархизм, Берлин, стр. 225.}. А, так называющие себя, анархисты-коммунисты не хотят ничего слышать не только о тюрьмах и пытках, -- что, разумеется, делает им честь, -- но также и о законах, что, -- как мы теперь видим, -- чести им совсем не делает, ибо свидетельствует лишь об их полной нелогичности.
   Тот, кто утверждает, что общество без закона есть чистейшая бессмыслица, вовсе не говорит этим, что всякие законы хороши. Нисколько! Законы могут быть и дурные и хорошие; это понятно само собою. Не менее понятно и то, что всякий данный общественный класс, достигший самосознания, т. е. стремящийся перестроить общество сообразно своим нуждам, должен стремиться к устранению тех законов, которые дурны с его точки зрения, и к установлению таких законов, которые с той же точки зрения представляются хорошим. А объявить, что всякий закон дурен именно тем, что он закон, это значит объявить, что дурно осуществление всякого, -- т. е. между прочим и рабочего,-- идеала. Но это-то и есть вопиющая бессмыслица.
   В самом деле, предположим, что рабочий класс, достигнув власти, захочет устранить капиталистические отношения производства. Что ему нужно будет сделать для этого? Издать закон, объявляющий средства производства,-- или, по крайней мере, сначала, известную часть средств производства, -- общественною собственностью. Другого пути нет: г. Луначарский уже объяснил нам, что осуществление антикоммунистической утопии Арт. Лабриолы потащило бы общество назад к распадению его на классы.
   А "постоянное войско"? А "иерархия"? А "тюрьмы"? А "пытки", которые существуют ведь не только в утопии анархиста Тэкера? Во всем этом -- целое море зла. Об этом нечего и говорить. Но подите-ка вычерпайте это море ложкой "договора"! Всякая мысль об этом есть та же "толстовщина", "непротивление злу насилием". Для устранения общественного зла необходимы законы. Закон должен служить выражением воли общества. Если теперь он,-- в огромнейшем большинстве случаев,-- не служит таким выражением, то это происходит потому, что общество разделено на классы. Устраните это разделение, и закон станет не только выражением воли целого общества, но и лучшим обеспечением свободы отдельных его членов.
   "Почти анархический" идеал Арт. Лабриолы может казаться привлекательным и осуществимым только тому, кто или совершенно не считается с законами логики или же вовсе не стремится на самом деле ни к какому "идеалу", а только забавляет себя громкой, но, в сущности, совершенно бессодержательной фразеологией. Мне сдается, что Арт. Лабриола, в котором, как мы уже знаем, живут две души, принадлежит именно к числу людей, довольствующихся громкой фразой.
  

III

   Арт. Лабриола продолжает: "Этой форме синдикальной организации буржуазное общество противополагает политическую организацию людей, т. е. подчиняет их органу, стоящему вне непосредственного гражданского общества -- государству. Стоит только несколько вдуматься в этот контраст, и нам сразу станет ясно, насколько прав Сорэль, когда он утверждает, что борьба за освобождение пролетариата фактически ведется в виде борьбы между политической властью буржуазного общества, т. е. государством, и технико-экономической организацией трудящихся людей, т. е. синдикатом" (стр. 20).
   Что синдикатам, равно как и вообще рабочему классу, приходится вести борьбу с "политической организацией", созданной буржуазными отношениями производства, это общеизвестно и само собою понятно. Однако очень полезно выяснить себе, какова же цель этой борьбы. Арт. Лабриоле дело представляется так, что синдикальная организация рабочих должна устранить "политическую организацию людей". "Синдикат вполне заменяет собой государство", говорит он на стр. 191 своей книги. Но это вовсе не так.
   Разумеется, с устранением капиталистических отношений производства устранится также и современное буржуазное государство. Энгельс очень хорошо поясняет это следующими словами:
   "Государство было официальным представителем всего общества, оно объединяло его в одной видимой организации, но оно исполняло эту роль лишь постольку, поскольку было государством того класса, который сам является представителем всего современного ему общества: в древности -- государством граждан-рабовладельцев; в средние века -- феодального дворянства; в наше время -- буржуазии. Сделавшись, наконец, действительным представителем всего общества, оно станет излишним. Когда не будет общественных классов, которые нужно было удерживать в подчинении; когда не будет господства одного класса над другим и борьбы за существование, коренящейся в современной анархии производства; когда устранятся вытекающие отсюда столкновения и насилия, тогда уже некого будет подавлять и сдерживать, тогда исчезнет надобность в государственной власти, исполняющей ныне эту функцию. Первый акт, в котором государство выступит действительным представителем всего общества,-- обращение средств производства в общественную собственность,-- будет его последним самостоятельным действием в качестве государства. Вмешательство государственной власти в общественные отношения станет мало-помалу излишним и прекратится само собой. Государство не будет "уничтожено",-- оно умрет {Фр. Энгельс, Развитие социализма от утопии к науке, пер. В. Засулич С.-Петербург 1906 г., стр. 41.}.
   Вы видите, Энгельс тоже нимало не склонен петь "многая лета!" государству. Он хорошо понимает, что государство есть "историческая категория", подобно племенной организации (tribal organization, как выражаются теперь американские этнологи школы покойного Моргана). Анархисты клевещут на социалистов, выставляя их, в своей полемике с ними, "государственниками" по преимуществу. Но, прекрасно понимая, что государство есть историческая категория, Энгельс ясно видит вместе с тем, что обращение средств производства в общественную собственность может быть только делом государства. А если оно должно быть делом государства,-- выше я уже намекал, почему это так,-- я еще вернусь к этому ниже,-- если это так, то большой вздор говорят люд