Плеханов Георгий Валентинович
Новые письма о тактике и бестактности

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Г. В. ПЛЕХАНОВ

СОЧИНЕНИЯ

ТОМ XV

ПОД РЕДАКЦИЕЙ

Д. РЯЗАНОВА

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

МОСКВА 1926 ЛЕНИНГРАД

  

СОДЕРЖАНИЕ

  
   Письмо первое. "Дома". ("Современная Жизнь" 1906 г., NoNo 9--10.)
   " второе ("Современная Жизнь" 1906 г. No 11)
   " третье ("Современная Жизнь" 1906 г. No 12)
   " четвертое. "Дома". ("Современная Жизнь" 1907 г. No 1.)
   " пятое ("Современная Жизнь" 1907 г. No 2)
   " шестое "По поводу новой Думы" ("Русская Жизнь" 1907 г., No 46
   от 23 февраля)
   " седьмое. "А что, если разгонят?" ("Отголоски". Апрель 1907 г.)
  

ЗАМЕТКИ ПУБЛИЦИСТА

НОВЫЕ ПИСЬМА О ТАКТИКЕ И БЕСТАКТНОСТИ

Письмо первое

I

   В то время, когда я делаю эти скромные заметки, в Гельсингфорсе заседает съезд партии народной свободы. Им очень интересуются не только в России, но и за границей. Да оно и неудивительно. Партия кадетов уже сыграла, -- отчасти благодаря собственным заслугам, отчасти благодаря крупным тактическим ошибкам "левых партий", -- чрезвычайно важную роль в общественной жизни России. В будущем ей тоже суждено играть очень немаловажную политическую роль. Поэтому решениями ее съезда не могут не интересоваться даже те, которые очень далеки от ее точки зрения. Не могу к ним отнестись безучастно и я, хотя не разделяю кадетской программы и не одобряю тактики. Прежде всего я отмечу то едва ли подлежащее сомнению обстоятельство, что делегаты Гельсингфорсского съезда не обнаружили большой уверенности насчет того, как настроено теперь население нашей страны. Корреспондент "Речи" говорит, что, "по сообщениям отдельных делегатов, настроение населения по местам весьма разнообразно". Иначе, конечно, и быть не могло. Но еще Козьма Прутков советовал искать в разнообразии единство. В какую сторону склоняется настроение, преобладающее теперь в народе? Этого, по-видимому, не выяснили себе делегаты, собравшиеся в Гельсингфорсе. А не составив себе ясного представления об этом, партия народной свободы вынуждена будет действовать в значительной степени ощупью, наугад, что, разумеется, невыгодно отразится на результатах ее действий. Почему она плохо выяснила себе современное настроение народа? Ответить на это не трудно: она не имеет. Достаточных связей с народом.
   Я говорю это не затем, чтобы упрекать ее. Тут перед нами -- не вина, а беда. Это большая беда; но от этой беды страдают не одни кадеты. Надо говорить прямо: партия пролетариата тоже не имеет всех тех связей с представляемым ею классом, которые она должна была бы иметь в настоящее время. Это в значительной степени объясняется конечно, проклятыми "независящими" обстоятельствами. Но вопрос не в том, как объясняется это, а в том, как "избыть беду", как расширить связи с населением. Здесь не место рассматривать этот вопрос. Но уместно и полезно будет подчеркнуть здесь, что в интересах дальнейшего роста нашего освободительного движения все партии, участвующие в нем, должны всеми мерами стараться поставить организацию своих сил на новую и несравненно более широкую основу. Я потому считаю полезным подчеркнуть это, что усвоение правильного взгляда на организационные задачи непременно будет содействовать также и развитию правильных тактических понятий. А по части тактики у всех у нас замечаются такие же большие нехватки, как и по части организации. Однако вернемся к Гельсингфорсскому съезду.
   Вот что гласит тактическая резолюция, принятая съездом:
   1) Съезд выражает одобрение деятельности парламентской фракции в Государственной Думе, признавая, что деятельность эта соответствовала общей тактической директиве, данной на третьем партийном съезде.
   2) Признавая политическое значение выборгского воззвания и выражая принципиальное согласие с его содержанием, съезд одобряет действия парламентской фракции, взявшей на себя почин в составлении воззвания.
   3) Съезд считает идею пассивного сопротивления, при условии его широкого и организованного применения, согласной с общими принципами тактики партии народной свободы и признает, что пассивное сопротивление может быть применяемо, как наиболее действительная форма противодействия тем актам, которые по существу являются посягательствами на права народного представительства.
   4) Признавая широкое и организованное применение пассивного сопротивления как вообще, так в особенности в форме отказа от отбывания воинской повинности в призыв 1906 г., фактически неосуществимым, съезд не находит возможным рекомендовать немедленное и, по необходимости, частичное его проведение в жизнь. Вместе с тем съезд настаивает на необходимости широкого распространения, обоснования и укрепления идеи пассивного сопротивления в народном сознании.
   5) Ближайшей задачей партии съезд признает установление теснейшей связи с населением, одинаково необходимой как для подготовки избирательной кампании, так и вообще для организации общественных сил.
   6) Избирательной платформой партии при предстоящей кампании съезд считает необходимым сделать ответный адрес Государственной Думы на тронную речь, с теми дополнениями, которые вытекают из программы партии, и с обращением особого внимания на необходимость расширения законодательных и бюджетных прав Государственной Думы.
   В этой резолюции прежде всего бросается в глаза один маленький, но весьма, можно сказать, занозистый недостаток: отсутствие словечка "но" в начале четвертого пункта. Третий пункт резолюции одобряет идею пассивного сопротивления и признает, что такое сопротивление может явиться наиболее действительной формой противодействия посягательству на права народного представительства. Четвертый же пункт находит такое сопротивление неосуществимым в настоящее время. Вот тут-то, кажется, и следовало бы поставить словечко "но", к которому можно было бы даже прибавить слова "к сожалению": идея хороша, но, к сожалению, неосуществима. Вышло бы "круглее". Почему же не написали так авторы Гельсингфорсской резолюции? Этот вопрос кажется пустым. Но на самом деле тут скрывается важная и так сказать "государственная" причина, как выражается один из героев Гоголя.
   Дело в том, что Гельсингфорс явился отрицанием Выборга. Депутаты, собравшиеся в Выборге после роспуска Думы, пригласили народ к пассивному сопротивлению. А делегаты, собравшиеся в Гельсингфорсе на четвертый съезд партии народной свободы, признали, что пассивное сопротивление теперь невозможно. Этим они отменили выборгский манифест и сделали это, насколько я знаю, даже не снесясь с другими партиями, депутаты которых поставили свои подписи под выборгским воззванием. Я не говорю, дурно это или хорошо; я только объясняю, зачем было пропущено словечко "но". А пропущено оно затем, чтобы позолотить пилюлю, подносимую Выборгу Гельсингфорсом, чтобы придать вид утверждения тому, что на самом деле является отрицанием. Благодаря этому ловкому литературному приему, четвертый пункт Гельсингфорсской резолюции приобретает такой вид, как будто он продолжает "выражать одобрение", между тем как на самом деле им выражается порицание. Авторы резолюции тонкие люди! Они хорошо поняли, что пилюлю нужно золотить тем больше, чем неприятнее она на вкус. А на вкус она очень неприятна.
   Я спрашиваю тонких авторов резолюции; что же осталось теперь от выборгского воззвания, "политическое" значение которого они так охотно признают во втором пункте? Осталось не более, как отвлеченное соображение о том, что пассивное сопротивление иногда может оказаться и нужным, и полезным; но разве бывшие депутаты Думы съезжались в Выборг для таких отвлеченных соображений? Если бы это было так, то они были бы совершенно подобны тем немецким "fünfzig Professoren" 1848 года, которые, как известно "Vaterland verloren". Но к чести их надо сказать, что они съезжались туда не за этим: они хотели указать народу практический выход из положения, созданного разгоном Думы. Тонкая гельсигфорсская резолюция ласковыми словами говорит им теперь, что они такого выхода не нашли или, вернее, что они указали ошибочный выход. Это крайне печально, несмотря на утешительное отсутствие словечка "но".
   Это тем печальнее, что выход в самом деле был найден плохой. Прямые налоги занимают в нашем бюджете ничтожное место. Поэтому отказ в уплате таких налогов был бы мало чувствителен для фиска. Организовать отказ в уплате косвенных налогов вообще и всегда чрезвычайна затруднительно. Стало быть, на его счет нечего и распространяться. Что же касается поставки рекрут, то я уже указывал в другом месте, что такая мера в настоящее время была бы не полезна, а вредна освободительному движению. Против этой мысли восставали многие из моих читателей; но, как это видно из газет, г. Милюков сообщил на Гельсингфорсском съезде, что некоторые крестьяне в своих письмах в ЦК партии народной свободы высказывали ту же мысль, что и я, и защищали ее теми же соображениями. Меня очень обрадовало это известие, так как оно показало мне, что эта мысль понимается теми, кому прежде всего нужно понять ее. Но если отказ от поставки рекрут вреден, а отказ от уплаты податей ничтожен по своему значению для фиска, то выборгский манифест одобрять решительно не за что. И во всяком случае теперь, после Гельсингфорсской резолюции, от него осталось только та отвлеченная мысль, что пассивное сопротивление иногда может быть и полезным, и нужным. Но я уже заметил выше, что довольствоваться таким отвлеченным соображением при тогдашних обстоятельствах значило бы уподобиться людям, за которыми осталась в истории довольно нелестная репутация. Выборгское воззвание не сказало того, что оно могло и должно было сказать. Это не подлежит никакому сомнению. Авторы выборгского воззвания могли бы возразить мне, пожалуй, что я напрасно так презрительно отношусь к идее пассивного сопротивления, потому что ведь пассивным сопротивлением была бы и та массовая стачка, о которой рассуждали, например, немецкие социал-демократы, в прошлом году в Иене. И это верно. Но у немецких социал-демократов эта идея была выражена "mit ein bischen andern Worten" (несколько иными словами).
   В устах немецких социал-демократов, рассуждавших в Иене о массовой стачке, идея пассивного сопротивления не имела значения отвлеченного тезиса. Она являлась практической мерой, принятие которой откладывалось, правда, на неопределенное время, но вопрос о которой был освещен всем тем светом, какой только могла пролить на него социал-демократическая теория и практика. Делегаты, собравшиеся в Иене, ничего не скрывали от немецких рабочих. Они высказывали им, по выражению Лассаля, "то, что есть". И это высказывание само приобрело значение важного практического действия. Так ли поступили авторы выборгского манифеста? Нет, они поступили совершенно наоборот. Они высказали то, чего не было. Они заговорили о пассивном сопротивлении тогда, когда о нем говорить было неуместно. Это была ошибка. Почему они ее сделали? По очень простой причине. Потому что большинство депутатов, съехавшихся в Выборге, отказалось бы подписать манифест, ясно и определенно высказывавший "то, что есть". Потому что вывод, логически вытекающий из того, что было тогда, -- и что есть теперь, -- не укладывался и не укладывается на прокрустово ложе кадетской программы. Эти люди, так охотно обвиняющие в узости политических представителей пролетариата, сами обнаружили такую узость, до которой никогда не доходили, да и не могут дойти сколько-нибудь мыслящие идеологи рабочего класса.
   Узость нехороша именно тем, что она чрезвычайно ослабляет силу тех общественных групп и тех политических партий, которые ею отличаются. Узость, обнаруженная в рассматриваемом случае партией народной свободы, ослабила ее влияние на народную массу и тем самым уменьшила ее значение в деле борьбы за народную свободу. Это, конечно, тоже большая беда для кадетов; но это беда, которая вызвана не "независящими обстоятельствами", а собственной природой кадетской партии. Такая беда является в то же время и виною.
   Вина партии народной свободы состоит в том, что она сама боится полного торжества этой свободы. Это она доказала своим; несчастным законопроектом о свободе собраний, и это же она доказывает своим отрицательным отношением к тому политическому требованию, осуществление которого впервые и целиком устранило бы зависимость народного представительства от капризов нашей реакционной партии. Читатель понимает, о чем я говорю. Подобно г. В. Кузьмину-Караваеву, кадеты боятся, -- по крайней мере, боялись до сих пор, -- что если бы такое требование осуществилось, если бы судьба народного представительства стала зависеть только от воли народа, то это обстоятельство само явилось бы источником величайших бедствий. Кто заражен таким страхом, тому нельзя быть последовательным в борьбе за народную свободу, тот не смеет высказать "то, что есть". Чем заменил Гельсингфорсский съезд идею пассивного сопротивления? Ничем, потому что та платформа, которая по решению Гельсингфорсского съезда будет выставлена кадетской партией при новых выборах в Думу и в основу которой положен ответ старой Думы на тронную речь, не дает народу ни новых лозунгов, ни новых идей. Гельсингфорсский съезд ничего не сделал для того, чтобы выяснить народу политический смысл роспуска Думы. Это значит, что и он не захотел высказать "то, что есть". И, насколько я знаю, ни одна из их резолюций не указывает на то, что Дума может оказаться совсем не созванной, и ее говорит, что надо будет делать в таком случае. Умалчивая об этом, Гельсингфорсский съезд вдвойне отказался высказать "то, что есть".
   Мне ответят, что "довлеет дневи злоба его"; что в настоящее время подобная резолюция могла бы иметь лишь цену простого теоретического соображения. Так! Но есть теория и теория. "Теоретическое" указание на "то, что есть", принадлежало бы к числу тех теорий, которые, очевидно, имел в виду Фейербах, говоря: "Что такое теория? Это мысль, остающаяся в моей голове. Что такое практика? Это мысль, перешедшая из моей головы в головы массы". Теоретическое высказывание "того, что есть", имело бы значение практического действия огромной важности. Оно в значительной степени содействовало бы развитию политического самосознания народа и тем самым облегчило бы организацию оппозиционных сил народа, необходимость которой была отмечена в Гельсингфорсе, и организацию пассивного сопротивления, идея которого была одобрена на том же съезде. Неужели это не ясно?
   Это, конечно, очень ясно. Но не менее ясна и та особенность нашего современного политического положения, благодаря которой вполне высказать "то, что есть", значит вплотную подойти к тому выводу, что кадетская партия должна коренным образом изменить и свою политическую программу, и свою тактику. Но именно этого-то она и не хочет. Кадеты очень искренно хотели бы разделаться с нашим старым порядкам. В своей борьбе с ним они апеллируют к массе, рекомендуя ей известные политические требования. Но, рекомендуя эти требования, они не могут не опасаться того, что масса станет слишком требовательна. И этим опасением дается предел тому, что может быть совершенно ими в борьбе со старым порядком. И на этот предел непременно должны обратить внимание массы те люди, у которых нет оснований опасаться ее излишней требовательности.
  

II

   Тут я спешу оговориться, боясь, как бы люди, только что упомянутые мною, не поторопились поймать меня на слове, поняв это слово превратным и поверхностным образом.
   Во время высказать "то, что есть", -- великое дело. Но, -- как и всякое другое великое и даже малое дело, -- его надо делать умеючи. Наши "левые партии" бойкотировали старую Думу именно на том основании, что они надеялись посредством бойкота высказать народу "то, что есть". Но бойкот вышел очень плохим средством такого высказывания.
   Для того, чтобы высказать то, что есть, недостаточно произвести известные колебания воздуха, недостаточно произнести известные слова: необходимо быть понятым теми, к кому обращаешься. А народ, -- т. е. главным образом крестьянин, -- как раз и не понимал того, что хотели сказать "левые партии" своим бойкотом. Он принял деятельное участие в выборах, потому что горячо верил в Думу; а горячо верил в Думу он потому, что не сознавал бесправия нынешнего своего представительства. То, что хотели сказать ему об этом "левые партии" своим бойкотом, осталось в огромнейшем большинстве случаев совершенно недостаточным для его понимания. Что же нужно было сделать для того, чтобы выяснить ему эту необходимую политическую истину, для того, чтобы разбить его "конституционную иллюзию"? Нужно было дать ему на опыте убедиться в том, что иллюзия очень не похожа на действительность; нужно было принять все меры к тому, чтобы жизнь как можно скорее дала ему свой предметный урок. А это значит, что необходимо было участвовать как в выборах, так и в работах Думы. Только таким путем и можно было превратить Думу из орудия застоя, которое хотели выковать из нее наши охранители, в орудие прогресса. Когда Дума была распущена, первый предметный политический урок, даваемый жизнью русскому народу, был окончен; оставалось только вкратце резюмировать его для того, чтобы он лучше запечатлелся в памяти ученика. Это собственно и составляло задачу депутатов, съехавшихся в Выборг. Они плохо поняли и плохо решили свою задачу. И эту их ошибку должны были по мере сил исправить "левые партии". Они должны были разъяснить народу смысл полученного им политического урока. Будем надеяться, что они и сделали это, хотя бы только отчасти и, несмотря на ошибки, которых и они не избежали. Политика не такая простая наука, какую можно было бы изучить в один урок. Если бы даже все партии, борющиеся с бюрократией, с полным уменьем взялись за разъяснение народу первого полученного им от жизни предметного урока, то и тогда этот смысл, наверное, остался бы непонятным для многочисленных слоев населения. Этим слоям, даже и тогда, нужен был бы новый предметный политический урок. Но на самом деле партии, борющиеся с бюрократией, довольно неумело разъясняли народу смысл первого урока. Поэтому тем серьезнее должны они отнестись к предстоящему теперь второму уроку. Другим" словами: тем деятельнее должны они готовиться к новым выборам и к тем случайностям, благодаря которым выборы могли бы совсем не состояться.
   Некоторые мои товарищи пытались уличить меня в противоречии: "С одной стороны, -- говорили они, -- вы утверждаете, что Дума сама по себе не имеет значения, потому что ее права ничтожны; а с другой -- вы настоятельно советуете ее поддерживать. Зачем же поддерживать бессильную Думу?" Я надеюсь, что теперь я достаточно популярно изложил свою мысль и что теперь меня поняли даже самые недогадливые из моих критиков. Мы были обязаны высказать то, что есть. Но для того, чтобы народ поверил нам, необходимо было, чтобы жизнь сперва показала ему, что мы говорим правду. Теперь это отчасти уже покачано ею. Но только отчасти. Поэтому мы и теперь не можем ограничиться одним высказыванием того, что есть, хотя высказать это теперь тоже необходимо и хотя очень плохо поступают те борцы за свободу, которые по тем или по другим соображениям уклоняются от высказывания. Ясно, громко и решительно высказывая "то, что есть", мы опять должны позаботиться о том, чтобы народ опять имел возможность на опыте проверить справедливость наших слов. Лишь при такой тактике может быть осуществлена в жизни формула: через Думу к несравненно более высокой форме народного представительства. Понятно ли это? Далее. Я наперед знаю, что на основании моего отзыва о выборгском воззвании и о Гельсингфорсском съезде проницательный читатель захочет уличить меня в противоречии. "Вы сами распространяетесь о кадетской половинчатости, -- скажет он, -- а между тем вы же сами советовали поддерживать кадетскую Думу".
   Я действительно советовал это. И если ошибался, то ошибался в хорошей компании. Маркс и Энгельс советовали рабочим в 1848 г. поддерживать буржуазию, поскольку она является передовою в своей борьбе со старым порядком. Но, говоря, что следует поддерживать буржуазию в ее передовых стремлениях, Маркс и Энгельс тут же прибавляли, что следует бороться с буржуазией, поскольку она обнаруживает консервативные или реакционные стремления, сталкиваясь с пролетариатом. Я повторяю вслед за ними ту же мысль. И я смею думать, что с ней-то и заключается в данном случае "смысл философии всей". Кто этого не понимает, тот не понимает политики рабочего класса, какой она должна быть в эпохи перехода от старого порядка к новому, соответствующему новым капиталистическим отношениям производства. Кто не довольствуется такой политикой и старается заменить ее более "крайней", отказывая буржуазии во всякой поддержке и осуждая все ее стремления, тот этим самым осуждает и ее борьбу со старым порядком, т. е., значит, оказывает этому порядку драгоценную услугу. Конечно, чаще всего такие услуги оказываются невольно и бессознательно. Но ведь известно, что весь ад вымощен добрыми намерениями.
   С другой стороны, кто, желая поддержать буржуазию в ее борьбе со старым порядком, стал бы умалчивать о том, что стремления рабочего класса даже и в этом случае далеко не покрываются ее стремлениями, тот обнаружил бы оппортунизм, затемняющий сознание рабочего класса, а следовательно, ослабляющий его силу в борьбе с тем же старым порядком. Таким образом, и такой человек тоже содействовал бы вымещению ада добрыми намерениями. В переходные эпохи, подобные переживаемой нами, все искусство политического представителя рабочего класса заключается в том, чтобы уметь миновать Сциллу сектантства, страдающего политическими галлюцинациями, и Харибду оппортунизма, отличающегося неизлечимой близорукостью. К сожалению, не легко дается такое искусство!
   Чтобы усвоить его, надо отучить себя от тех приемов мышления, которые Энгельс так хорошо характеризовал когда-то, заклеймив их названием метафизических.
   "Для метафизика вещи и их умственные образы, т. е. понятия, -- говорит Энгельс, -- суть отдельные, неизменные, застывшие, раз навсегда данные предметы, подлежащие исследованию один после другого и один независимо от другого. Метафизик мыслит законченными, непосредственными противоположениями; речь его состоит из: да -- да, нет -- нет, что сверх того, то от лукавого. Для него вещь существует или не существует; для него предмет не может быть самим собой и в то же время чем-нибудь другим; положительное и отрицательное абсолютно. Исключает друг друга, причина и следствие также совершенно противоположны друг другу. Этот способ мышления кажется нам на первый взгляд потому вполне верным, что он присущ так называемому здравому смыслу. Но здравый человеческий смысл, весьма почтенный спутник в домашнем обиходе между четырьмя стенами, переживает самые удивительные приключения, лишь только он отваживается в дальний путь исследования. Точно так же и метафизическое миросозерцание, вполне верное и необходимое в известных, более или менее широких областях, рано или поздно достигает тех пределов, за которыми оно становится односторонним, ограниченным, абстрактным, и запутывается в неразрешимых противоречиях, потому что за предметами оно не видит их взаимной связи, за их бытием не видит их возникновения и исчезновения, за их покоем не видит их движения, -- за деревьями не видит леса".
   Те ошибки, которые делались русскими социал-демократами, скажем, в последнее десятилетие, вызывались именно тем, что они не умели рассматривать общественные явления в их взаимной связи, что за их бытием они не видели их возникновения и исчезновения, а за их покоем не видели их движения {Но не одни мы мыслим метафизически. Значительная часть ошибок нынешних итальянских синдикалистов обусловливается метафизическим характером их мышления. На одном из заседаний происходившего в 1906 г. в Риме съезда итальянской социалистической партии синдикалист Леонэ сказал: "Партия представляет собою не фактор истории, а ее продукт". Как будто "продукт" не может стать, в свою очередь, фактором! Это заставляет вспомнить то замечание Энгельса, которое гласит, что "представления о причине и следствии имеют значение лишь в применении к отдельному явлению, но, рассматривая то же явление в его общей мировой связи, мы убеждаемся, что эти два представления соединяются и переходят в представление о всемирном взаимодействии, в котором причина и следствие постоянно меняются местами, и то, что, теперь или здесь -- следствие, то там или тогда будет причиной, и наоборот".}. И если теперь многим из них так трудно понять, в чем должна заключаться пролетарская тактика, то это происходит опять-таки потому, что они мыслят, как метафизики. С этой застарелой болезнью бороться чрезвычайно трудно, -- тем более трудно, что она представляет собою далеко не "случайное" явление. Этой болезнью страдала радикальная интеллигенция всех экономически и политически неразвитых стран. Бебель сказал на прошлогоднем съезде немецкой социал-демократической партии в Иене, что когда он, будучи еще совсем молодым человеком, стал присматриваться к политической жизни, то его поразила великая политическая незрелость тех, которые постоянно говорили о революциях и хотели быть радикальными до самой последней степени. Теперь Бебель "сделался старик седой", но он живо вспомнил бы свои молодые годы и испытал бы то же самое чувство удивления, если бы ему пришлось побеседовать, например, с нашими бывшими большевиками. Да и с одними ли большевиками? Неумение усвоить себе, -- а особенно применить к политике, -- тот метод мышления, который Энгельс, в противоположность метафизическому, назвал диалектическим, в большей или меньшей степени составляет наш общий недостаток, и благо точу, кто, сознав его, принимает меры к его устранению.
   Мне возразят, пожалуй, что теперь уже не до того, чтобы принимать такие меры; что теперь надо действовать. Но в том-то и дело, что действие должно быть освещено правильной мыслью; в противном случае оно может стать самоубийственным. Учитесь у немцев. Заканчивая в Иене свой доклад о всеобщей стачке, Бебель сказал своим товарищам, что им прежде всего нужно как можно лучше усвоить себе дух научного социализма, который им следует изучать с гораздо большим рвением, чем ото делалось до сих пор. "Тогда, -- говорил он, -- не будет чудом, если мы в течение одного года удвоим число членов своих организаций, в значительной мере усилим профессиональные союзы и увеличим число читателей наших периодических изданий на 50 или даже 100 процентов. Словом, тогда у партии явится такая сила, которая позволит ей смело смотреть в глаза самому грозному будущему". Это золотые слова. Такие люди, как Бебель, умеют проливать свет мысли на свои практические действия! Но много ли у нас людей, подобных Бебелю? А нужно было бы, чтобы их стало очень много, потому что наше положение и теперь уже не из легких, а будущее готовит нам новые и новые затруднения. Конечно, нельзя стать по желанию Бебелем или каким-либо другим выдающимся политическим деятелем. Но я говорю не о тождестве, а только о подобии. Небольшой треугольник может быть подобен одной из сторон пирамиды Хеопса, которая, как известно, больше всех других египетских пирамид. Тождество зависит не от нас, а для подобия каждый из нас может сделать очень много путем упорной работы над самим собою.
  

III

   Но как бы там ни было, а вполне несомненно то, что нам необходимо поддерживать буржуазные партии в том случае, когда они обнаруживают передовые стремления, и критиковать их, когда их передовые стремления ослабевают и постепенно превращаются в свою собственную противоположность. Это -- аксиома. Но недостаточно знать и помнить эту аксиому; нужно уметь обращаться с нею. А умеет обращаться с нею только тот, кто соображает, когда ему следует подчеркнуть ее первую половину (мы поддерживаем буржуазные партии и т. д.), и когда следует с особенным ударением произнести -- вторую (критиковать и т. д.). Кто не обладает этим драгоценным умением, тот рискует попасть в неприятное положение изображаемого в народной сказке деревенского неудачника, который на похоронах пускался плясать, а на свадьбах пел вечную память. Этот несчастный неудачник имел самые хорошие побуждения; однако на деле из них не выходило ровно ничего, кроме неприятностей. Мне становится очень больно всякий раз, когда я замечаю в моих единомышленниках хотя бы самое отдаленное сходство с этим добрым, но бестолковым парнем. Беспристрастие заставляет меня прибавить, что мои противники из лагеря большевиков застрахованы от целой половины сделанных им ошибок. Когда речь заходит о буржуазных партиях, "большевики" всегда поют вечную память. Но при настоящем положении дел эта своеобразная "половинчатость" ничего не поправляет. Вопреки своему страстному желанию, "большевики" все-таки не умеют принять полезное участие в похоронах нашего старого порядка, который одинаково гнетет всех нас, который давно уже отжил свое время и которому, по известному солдатскому выражению, давно уже отпускается паек на том свете.
   Еще раз: поддерживать необходимо, но необходимо и критиковать. И притом поддерживать и критиковать не одних только кадетов. Возьмите так называемую трудовую партию, имеющую так много общего с нашими старыми знакомыми, "эсерами", и с новой народно-социалистической партией. "Трудовая" партия, конечно, "левее" кадетов, но по отношению к нам она, несомненно, стоит на правой стороне. В настоящую минуту мы должны с особенным вниманием критиковать ее, потому что в ближайшем будущем ей предстоит сыграть огромную роль и еще потому, что нам во многих и многих случаях нужно будет поддерживать ее всеми средствами, какие только имеются в нашем распоряжении. Если бы мы поддерживали ее, не разоблачая при этом тех особенностей, которые мешают ей стать на точку зрения пролетариата, то мы внесли бы вреднейшую путаницу в умы рабочих и сильно замедлили бы развитие их классового самосознания.
   Скажу больше. Так как мы до