Платонов Андрей Платонович
Рассказ о многих интересных вещах

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    В соавторстве с Михаилом Бахметьевым (1899--1931).

Андрей Платонов.
Рассказ о многих интересных вещах

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

рассказывающая о рождении Ивана Копчикова и о первых его похождениях

   Одна девка с хутора Суржи -- была его матерью. Она была рябая до того, что лицо ее походило на гороховое поле. И ни один суржинский парень не брал ее в жены. Понятное дело, кто ж согласится целовать такую рябую морду, на которой даже носа не видать вовсе. Его съели рябины.
   А девке захотелось родить. Она пошла в дремучий лес и жила там 11 месяцев и 11 дней. С кем она там жила -- никто не знает. Только однажды возвратилась она на хутор с месячным мальчишкой за пазухой.
   Он, совсем голенький, выглядывал из-за пазухи и улыбался, посвистывая в свой нос.
   Нос его оказался очень большим и острым, как у птицы кобчика. И все свистел нос, и все нюхал он воздух.
   А когда потный и грязный брат девки подошел к мальчишке, мальчишка громко чхнул и замахал на брата ручонками. Брат ему, видно, не понравился.
   -- Ишь ты, -- сказал тогда брат девкин, -- прямо не ребятенок у тебя, Глашка, а кобчик какой-то!
   Так его и назвали -- Иван Копчиков. Но пьяница-поп не захотел крестить мальчишку. Он говорил:
   -- Кто его отец? Глашка отвечала:
   -- Не знаю. Нету отца.
   -- Как так нету? Без отца нельзя. Одна Богородица без отца могла родить. Ты что ж -- тоже Богородица?
   -- Да нет. Я девка Глашка. Я вам, батюшка, ковригу хлеба могу пожертвовать.
   Поп просил две ковриги, полбутылку водки и десять селедок на закуску. Тогда он соглашался окрестить. А у Глашки этого не могло иметься: она была чересчур бедная и даже пеленок для ребенка не имела.
   Так и остался Иван Копчиков некрещеным. И начал расти. Рос прямо рысью: в полгода вырос с аршин и начал ходить. А в 11 месяцев и 11 дней дернул мать за юбку и сказал просто и ясно:
   -- Мам, исть хотца. Дюже. Дай ломоть. Да поболе посоли.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

в которой Иван подрастает и из которой очевидно, откуда он

   Встал на ноги Иван, поднял нос к небу, глянул -- высоко.
   Лес гудит в буре -- густо. И рожь угнетается ветром низко и покорно. Только шершавит она и тонко поет, как кровь по жилам у матери.
   Иван не знал еще ничему имен:
   -- Ет што? Ет хтой-та? Аяй!
   У дня покраснели глаза, уморился он и сомкнул их. Долго слезы и кровь текли по слезницам одноглазого дня и падали с неба на траву. И холодела трава и мочилась.
   Вечер. Тяжкая усталь в материнском Глашкином теле. Груди висят ветошками, и ждет ее Иван на татарском древнем кургане, и смотрит в вечер, вверх, в чуть звенящие по ветру звезды.
   Жалко ему матерь, жалко чужой дом. Страшно ждать ночь и ночью жить. А если мать не придет? Петра не пустит в хату.
   -- Мам! Мама!
   Тяжко и густо, как чернозем после ливня, прёт душевная сила из Ваняткина живота -- из куска перепревшего черного хлеба.
   В волчьей тоске зачал Ивана волк -- Яким, человек почти не существующий. По обличию -- скот и волк, по душе, по сердцу, по глазам -- странник и нагое бьющееся сердце.
   Когда пришла Глашка в лес, запела не своим голосом. Ибо подступила тесно и жарко к пышной, вздутой душе ее пламенная, несворотимая сила.
   Вышел Яким из куреня:
   -- Кто ет орет? Неужли человек затосковал? Пойтить упредить.
   Глядит -- бредет тугая девка сама не своя.
   -- Ты што? -- сказал Яким и сам задрожал. Скорбь и горе на девкином лице. И дождем мокнут впавшие ее человечьи глаза.
   Обнял ее Яким. И сам заскорбел. И пал душою. Заволокся лес деревьями. Закрыл небо. И сперся стволами в страшной нагретой тесноте.
   -- Голубь ты мой, птица высокая! Где же ты был, отчего не повстречался? -- шептала Глашка. Она выдумывала лучшие слова, которые никогда сама не говорила, а слышала когда-то и забыла.
   И утром очнулся Яким мокрый и уморенный. Никогда так не умаривался. Голова лежала в траве тощая. И лицо было в морщинах от избывшей силы, от согнувшейся замолкшей души.
   -- Мертвый я, -- подумал Яким. -- Смерть идет от девки. В тишине и жизни, без людей, с одной душою буду жить.
   Шла Глашка покойная. Низко шел месяц, и ручей шелестел.
   -- Милый мой!
   Но Яким был только милый, а незнаемо кто. И разговорилась Глашкина душа.
   Весь белый свет был мил и разговорчив. Пропал Яким из лесу навеки.
   Ходит Глашка -- и не ищет Якима, а так. Запечатленный в плоти -- не потеряется. А уж три раза рожалась рожь. И сосна, где стояла Глашка и видела неторопливого Якима, подросла.
   Иван ждал мать на кургане. А мать не торопилась.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

описывающая разные истории с Ваняткой

   Целыми месяцами сидел Ванятка на кургане том. Только на ночь уводила его мать в братову хату.
   Днем же опять шел Иван Копчиков на старое место. В ковыль ложился. Питали его пастухи. Из жалости. Они позволяли ему сосать дойных коров, давали ломоть хлеба.
   Потянет-потянет Иван молока из коровьего вымени, а потом заест молоко хлебом.
   В четыре года мог уж Иван Копчиков удержать корову за хвост, ежели она думала убегать от него и не давала себя сосать. Такая у него сила появилась расчудесная.
   И хитрость у Ивана прибывала ежечасно. И ум прибавлялся с каждым днем. Стал Иван пастушить, когда ему сравнялось пять лет. Да так хорошо пастушил, что одно удивленье. Коровы приходили домой сытыми по горло и веселыми.
   Молока давали пропасть.
   Кормил их Иван Копчиков так. Сначала в солончаки погонит. А потом, когда коровы соли много употребят, гонит их в степь. Трава утренняя в степи потная, мокрая. Коровы ее и уничтожают до тех пор, пока не напьются росою. А сколько им росы-то надо, чтобы напиться? Много! Оттого и сытость у них непомерная.
   Далеко полетела по деревням слава о пятилетнем пастухе. И приходили к нему многие. И он обучал их пастушьему искусству.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

доказывающая, что дело не в летах

   Шесть коротких лет прожил Иван Копчиков на земле. Но уже стало ему скучно и тесно в родной Сурже. Он бросил свое стадо и одной бурной ночью, в грозу -- вылез из хаты в окошко и потихоньку пошел себе куда глаза глядят.
   Молния пахала небо. Гром был над землей. Иван не боялся. Он все шел и шел. И дошел до лесу. Сел там на пенек около оврага и задумался об своем.
   Вдруг небо раскололось надвое, точно человеческий череп. Ослепительный синеватый шар трахнул из туч в овраг. С оглушительным треском в щепки разлетелся столетний дуб.
   Иван наклонился и посмотрел вниз. Там на самом дне оврага что-то горело. Но горело что-то живое: огонь бегал, кружился и скакал.
   Иван быстро спустился вниз. Вернее -- он скатился туда кубарем.
   По дну оврага метался горящий волк. Он прыгал вверх, падал на спину, терся боками о землю, зарывался в нее головой -- но шерсть его продолжала гореть. И от него загорелась уже сухая трава, а местами и сухой валежник.
   Иван сказал:
   -- Молния зажгла волка. Волк знает, как ее тушить -- землей. Ага.
   И выждав удобный момент, Иван Копчиков дубинкой стукнул по волчьей голове. Волк завертелся на одном месте, ляскнул зубами и вытянулся.
   Тогда Иван быстро-быстро начал засыпать его сырой землей. Огонь сразу потух.
   Волк тяжело раздувал бока и хрипел, дрыгая ногами.
   -- Жив будешь, -- сказал Иван и полез наверх.
   Стало тихо в лесу. Гроза прошла как-то сразу. Крапал крупный дождь.
   Иван пошел быстро-быстро. Скоро утро -- на Сурже голосили петухи. В пруду -- квакали лягушата хором. Хорошо.
   Но кто еще там? Кто это раздвигает кусты сзади? Кто это идет за Иваном?
   Иван подождал чуточку.
   Обгорелый волк пошатываясь подбежал к нему, лизнул его в ногу и лег около.
   -- Волк, -- удивился Иван, -- какой ты есть, а? Почем ты меня узнал?
   Волк лизал ему ноги.
   -- Ну что ж. Ежли ты -- умный, идем со мной.
   И они двинулись на Суржу, вместе. Впереди шел Иван, а сзади -- пошатывался волк.
   Дома Иван влез в окно, а волк лег на завалинку и, как собачонка, свернулся калачиком.
   Скоро оба заснули.
   Утром на Сурже случился с волком казус: бабы бежали от него опрометью, орали:
   -- Черт, черт, оборотень!
   Иван тогда гладил волка по губам и сказал громко:
   -- Чего вы, дуры, испугались. Это мой друг -- волк, а не черт.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

из коей очевидно, что слово было когда-то душою, а буква -- очертанием зверя

   -- Сколь разумно бытие? -- спросил сам у себя единожды Савва Агапчиков и задумался.
   Шел пост. Тлел заунывно снег в полях. Не тоска, а хуже -- какая-то едрена палка воткнулась в душу и коловращалась там живою сукой.
   Саввушка (так именовали его бабы, которые еще были во страстях, -- ибо Саввушка был мужик сдобный и мордой миловидный), так вот, Саввушка стал чахнуть.
   -- Сколь разумно бытие?
   Бросил пахать Савва: не велик дар -- хлеб, когда душа ссохлась.
   Залез в лебеду и в последний раз задумался: откуда все?
   И умер там Савва -- в лебеде. Старая усталая голова, иссосанная работой, нуждой, долгой жизнью с женщиной, не надулась в стальной мускул и не рассекла тайну -- мучения жизни. А вылезать Савва не пожелал:
   -- Раз мне ничего не известно -- ничему доверить гроша не могу, не токмо себя. Прощевайте!
   И умер Савва -- миловидный мужичок.
   А в Сурже как бы невзначай, не посреди людей, а помимо их, за околицей, на кургане, под немым месяцем рос, поспешая, Иван Копчиков.
   Рос враз и без попечения -- самогоном. Гонит неведомая сила рысью ввысь и вширку. Успевай мать дырки и прорвы штопать на рубахе. Благо, она одна.
   Десять лет минуло, как Яким уморился от Глашки в лесу. Петра два раза крышу перекрыл. Овраг подступил к самой Сурже. Филька Жигун утоп в Дону и пропал пропадом. Должно, пузырь в животе не лопнул. Только солнце осыпалось жаром как всегда.
   Прислушался Иван к словам. Шипят, поют, ноют жужелицей, ласкаются и жмут ухо -- чистые мыши, живые звери, травы, ветры, влага либо сон и голод. У всякой душевной силы есть свое слово -- и оно то ласково, как женщина, то грозно и знойно, то глухо и смутно, как нищий-немтырь или деревенский колотушечник. Есть слова липкие, горячие, как девкины губы, как бессонная августовская ночь, когда пышешь силой-жаром, а сам одинок.
   Ходил по полю Иван и бурчал...
   -- Рожается рожь... Топает копытами и капает пот... Плели лапти и латали, за скулою лопотали, языки все растоптали... Щука в море, мертвец в гробе, сыч у лесе, глист у пузе...
   Таким ходом шла голова Ивана, и он припечатывал сущие вещи именами.
   Слово -- это ведь сокращенная и ускоренная жизнь. Если чуешь жизнь, то слово найдется сразу для каждого ее дыхания. И это слово будет то, которое уже имеют люди, -- и твое новое слово и старое совпадут, ибо и тот человек, кто вскрикнул от надавившей на него жизни словом, -- был могуч, переполнен и один, окруженный ветром, как Иван, с его внезапными стоячими глазами.
   Слово, как душа, стукнувшаяся об стену и зазвеневшая. И звенит каждый раз особо, как когда ударится.
   И по песне своей слово похоже на душу, и по тому, как рисуется на бумаге.
   Так обдумывал жизнь, душу и слово Иван.
   И было ему хорошо и твердо. В теле билось полное сердце. Мозг скрежетал мыслями и высекал искры единственной правды.
   Тихо и тепло жить в мире, и не страшно.
   Жук похож на букву "ж". Цвет, звезда, сердце. Это нежные целуемые человеком вещи-слова, и слышно касание губ человека, и виден тут блеск и сияние души.
   Сила человека -- в сохранении и повторении несчетно раз души в слове.
   -- Вот что надо завзять в мире, -- думал Иван. -- Мужики делают хлеб. Бабы -- ребят. Плотники -- дома. А я буду делать хорошие души из рассыпанных, потерянных слов.
   Я слеплю их все сначала.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

очень короткая, но нужная

   Думал Иван о словах: почему овраг называется оврагом? И додумался. Потому, что он землю у мужиков отымает. Каждый год, по весне и осенью, -- рушатся края оврага и пропадает земля, которая могла бы родить хлебушек. Вот увидел это первый человек и вскрикнул в гневе:
   -- О, враг ты наш! Овраг -- враг мужиков.
   Врага -- надо уничтожать. Иван Копчиков сказал мужикам:
   -- Скоро Суржа в овраг сползет, поняли?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

повествующая о том, как овраг родил деньги

   Сказал, значит, Иван Копчиков мужикам:
   -- Слопает овраг нашу Суржу.
   А мужики -- какой народ-то? Почесал кое-где пятерней:
   -- Авось не слопает. А слопает -- так это ж не скоро поди!
   Привык мужик после драки кулаками махать. Иван Копчиков не таков, хоть и десять лет ему от роду. Он взял и на своем участке обсадил овраг поперек рядами красной лозины и шелюгой. А чтоб скотина ее не шкодила, приказал своему другу-волку жить в овраге и стеречь.
   Через три года родил овраг Ивану Копчикову денежки.
   Лозина она -- хлесткая -- растет в год по аршину. Так и прет во все стороны кустищами. Хорошая лозина, гибкая, чисто восковая свеча.
   И овраг перестал на Ивановом участке оползать, пророс травой. Три с половиной воза накосил Иван сена в овраге.
   А как заосеняло, Иван залез в овраг и давай вместе с волком пряменькие хворостинки подкашивать. Иван -- ножичком, а волк -- зубом: зуб у волка -- бритва.
   Мужики смеялись:
   -- Садил, садил, а теперь -- изничтожает! Вот дурак! Смолчал Иван: не любил он много слов говорить зазря, делал свое дело. Из хворостин понаплел сундуков и корзинок целую гору. Продал их в городе -- за четвертной все.
   Родил овраг денежки.
   Тут мужики за ум взялись:
   -- Ах, дьявол! Мальчонке тринадцать годов, а он умней нас оказался.
   Однова выбрала Суржа денек подходящий да свободный и засадила весь как есть овраг, по примеру Ивана.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

в коей орудует неведомая гнида

   Появилось в теле у Ивана как бы жжение и чесотка. Сна нету, есть неохота. Жара в животе до горла. Хочется как бы пасть волку разорвать либо яму руками выкопать в глубину до земного жара.
   Иван уже знал, что в могиле тепло, а в глубоких землянках рыбаки живут и зимой у самого льда.
   Бесится в тесном теле комками горячая крутая кровь, а работы подходящей нету. Думы все Иван передумал, дела произвел. Хату Петру починил, плетни оправил, баклажаны ополол -- все как следует быть.
   Сидит Иван вечерами и ночами на завалинке. Сверчки поют. В пруде басом кто-то не спеша попевает и попевает, как запертый бык.
   Радость внутри сердца Ивана кто-то держит на тонкой веревочке и не пущает наружу.
   -- Тебе б к бабе пора, -- говаривал Мартын Ипполитыч -- сапожник-сосед, мудрое в селе лицо, -- взял бы девку какую попрочней, сходил бы в лес с ней -- и отживел. А то мощой так и будешь.
   А Иван совсем ошалел. Мартын же иногда давал ему направление:
   -- Атджюджюрил бы какую-нибудь лярву -- оно и спало бы. Пра говорю!
   И шел раз Иван по просеке в лесу. Ночная муть налезала на всю землю. В воздухе почти невидимо было, и запахло хлебной коркой.
   И идут сзади вслед торопкие и легчайшие чьи-то ноги. Иван обождал. Подошла, не взглянула и прошла Наташа, суржинская девка. И видел и не видел ее ранее Иван -- не помнил. В голове, в волосах и в теле ее была какая-то милость и жалость. Голос ее должен быть ласковый и медленный. Скажет -- и между словами пройдет дума, и эту думу слышишь, как слово.
   И в Ивановом сердце сорвалась с веревочки радость и выплыла наружу слезами.
   Наташа ушла, и Иван пошел.
   На деревне -- тишина. Из сердца Ивана повыползли тихие комарики -- и точат и жгут тело, и сна не дают.
   Шли дни, как пряжу баба наматывала. Живешь, как на печке сидишь, и поглядываешь на бабу -- длинен день, когда душа велика. Бесконечна жизнь, когда скорбь, как сор по просу, по душе разрастается.
   Простоволосые ходили мужики. Чадом пошла по деревне некая болезнь. Тоскуют и скорбят, как парни в мобилизацию, все мужики.
   Баб кличут уважительными именами.
   Феклуша, дескать, Марьюшка, Афросиньюшка, Аксинь Захаровна!
   Благолепное наступило время.
   Посиживал Иван с Наташей и говорил ей, что от них по деревне мор любовный пошел. От одного сердца вспыхнули и засияли сердца всех. Завелась у Ивана в теле от Наташи как бы гнида или блоха, выпрыгнула прочь и заразила всех мужиков и баб.
   Здесь вошь любви, но она невидима.
   Но гниды эти -- невидимы, и их нельзя перелущить ни на когте, ни на камне.
   Пускай прыгают они по всему белому свету -- и будет тогда светопреставление.
   Тихо ласкали по деревне люди друг друга. Но от этих ласк не было ни детей, ни истомы, а только радость -- и жарко работалось.
   Приезжал доктор из волости, обсвидетельствовал некоторых и сказал:
   -- История странная, но вселенная велика и чудесна -- и все возможно. Мы, как Ньютон еще сказал, живем на берегу великого океана пространств и времен и ищем разноцветные камушки... И эта бацилла аморе только самый редкий и чудесный камешек, которого еще никто никогда не находил...

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

ясно намекающая на новые затеи Ивана

   Роса паршивая падет на лист, и ну -- пошла по листу ржавость и паскудство. Так и слова докторовы о любовной вши пали Ивану на душу. Едят душу, паскудят. Хочется Ивану вшу эту любовную дойтить, доглядеть. А она -- невидимая. И почал Иван Копчиков ржаветь, что лист от дурной росы. Конопатый стал, яко росный огурец. Вся его миловидность -- вроде картинки на солнце выцвела.
   Вспомнил Иван курган любимый. Опять на него переселился. Просидел под небом, как под крышей, все лето -- хвать за голову, а на голове волосья, что твоя сторновка. Сухие и ломаются.
   -- Чудасия!
   Глядь-поглядь -- во все стороны черно, как в трубе от сажи. Степь черная, как кошка. Не заметил Иван Копчиков, как солнце засушливое обглодало дочиста землю. Оно-то и волосы его в сено превратило.
   Сразу тут забыл Иван о любовной вши. Всегда так: коли жрать нечего, не токмо о любовной, а и портошной вши забудешь!
   Трижды сплюнул Иван в одно место. Нету слюны: в один миг в землю ушла.
   Погрозил Иван кулачищем своим паучищу проклятому -- огневому солнышку:
   -- Я ж тебе, чертушка, подложу свинью. Боле тебе нами не властвовать. Доконаю, подчиню тебя нашей воле.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

где сверкуляющая небесная сила обретается Иваном и замордовывается в работу навеки

   Потянулась опять тщедушная жизнь, как щи. Живешь-живешь, а жизнью все не налопаешься. Плохо жить без гниды любви, как без мяса обедать.
   Пустынножительством стала земля, ибо свирепело и дулось жаром солнце, будто забеременело новым белым огнем неимоверной злобы.
   А по полям только шершавый терпеливый жухляк трепыхался, да змеи в горячем песке клали длинные пропадающие страшные следы. Змея, она не похожа ни на одного зверя, она сама по себе, немая и жуткая тварь.
   Змея не любит ничего, кроме солнца, песка и безлюдья.
   Как в печке, сгорели посевы и с ними -- жизнь. Тела мужиков обтощали -- и не только вшам любви, но худощавым плоскушкам еды не хватало.
   Ни тучки, ни облака, ни ветра. Один белый огонь цельный день, а по ночам медленно-текучие оглядывающиеся звезды.
   Тишина во всем мире, потому что подступала смерть.
   Иван переменился. Высокий стал, худощавый парень, с терпеливыми стоячими глазами. Пушиться стало лицо и полосоваться бичами дум.
   И вот уже в августе месяце трое суток то наступала, то отступала и дробилась зноем тяжкая туча. Разнесло ее во всё небо.
   -- Не к добру, -- говорили старики, -- из такой не вода, а камни полетят.
   Вышел в поле Иван и ждал. Ни души. Птица, зверь и всякое насекомое исчезло и утаилось.
   Насела туча, темнее подземных недр. Но ни капли, ни звука из нее.
   Ждал до вечера Иван -- не шелохнется туча.
   Всю ночь не спал, все слушал, как камни вниз полетят. Ничего не было, и утром так же стояла туча.
   И только в полдень осенила, ослепила небо и землю сплошная белая молния, зажгла Суржу и травы и леса окрест. И вдарил гром такой, что люди попадали и завыли и звери прибежали из лесу к избам мужиков, а змеи торцом пошли в глубь нор и выпустили сразу весь яд свой.
   И полетели сразу вслед за молнией на землю глыбы льда, и сокрушили все живое, и раздробили в куски мертвое.
   Упал Иван шибче льдины в лог и уткнулся в пещеру, где рыли песок в более благопристойное время.
   За ледобоем вдарил сверху ревущий, скрежещущий, рвущий в тряпки пустую землю водяной потоп.
   И синее пламя молний остановилось в небе, только содрогалось, как куски рассеченной хворостиной змеи.
   И вода пошла из тучи сплошным твердым потопом -- дышать нечем. Воет и гнетет свистящий и секущий все на свете ливень.
   И за каждым громовым ударом -- новым свирепеющим вихрем несется вода, и, как стальным огромным сверлом, разворачивает землю до недр, и почву пускает в овраги бурыми волнами...
   К вечеру стих мало-помалу водяной ураган.
   Вылез Иван наружу. Холодно стало. Внизу по оврагу еще неслась вода. А по откосу, где был в пещерке Иван, только топь и вывороченная, разрушенная земля.
   Выбрался Иван наверх, глянул. Не было ни Суржи, ни леса, ни полей. Чернели глыбы пораженной земли, и шипела вода по низинам.
   Задумался Иван. Лед и ливень рухнули вниз, когда засияли молнии. До того туча шла мертвой.
   И пошел Иван прямо к Власу Константинычу -- волостному доктору, тому самому, который вошь любви обследовал.
   Влас Константиныч любил книги. Жил без жены и существовал лишь для пытания природы.
   Влас Константиныч любил всех суржинских. Пришел к нему Иван и говорит:
   -- Дождь от молнии пошел, а не от тучи.
   -- Как тебе сказать, -- ответил доктор, -- электричество связывает в воздухе пары воды в тучи, а когда бывает молния, то есть электрический разряд или рассеяние электричества, -- эта связка воды рвется, и вода сама собою падает на землю.
   -- А эти пары воды всегда есть в воздухе -- и до дождя, и когда жарко? -- спросил Ваня.
   -- Всегда, дружок, и всюду, -- сказал Влас Константиныч.
   -- А электричество самому сделать можно?
   -- Можно...
   И доктор показал Ивану баночку на окне, из которой шла вонь.
   -- Дайте ее мне совсем, -- попросил Иван.
   -- Что ж. Возьми. Это штука дешевая. А зачем она тебе?
   -- А так, поглядеть. Я принесу ее скоро.
   -- Ну-ну. Бери, бери.
   Иван ушел к рыбакам на Дон. Ибо Суржу и всю родню, все дома, задолбил ливень.
   Он понял одно, что электричество собирает в воздухе влагу всякую и скручивает ее в тучи.
   А когда бывает засуха, значит, можно все ж таки наскрести влагу электричеством и обмочить ею корни.
   Когда просохла после потопа земля, Иван стал добиваться, как сделать влагу электричеством.
   Жил он у Еремея в землянке, старика, посвятевшего от одиночества и от природы, и ел подлещиков, голавлей, сомов и картошку.
   Зной опять водворился. Все повысохло.
   Запылала и заныла земля.
   На всякие штуки пробовал банку Иван -- ничего не выходит. И только когда догадался он проволочку от винтика на баночке, где стояла черточка, расщепить на тонкие волосочки и эти волосочки прикрепить к корням травы -- тогда дело вышло. А другую проволоку, где на винтике стоял крестик, он протянул по длинному шесту вверх, а шест воткнул и поставил. Тогда трава, куда впустил Иван медные волоски, зазеленела и ожила, а кругом стлалась одна мертвая гарь.
   Иван поковырял землю, добрался до корешков, пощупал -- сыровато. Стало быть, помиримся теперь с солнцем.
   Что ж такое электричество и отчего увлажняется от него корень?
   Только через десять лет, в Америке, Иван постиг, что такое электричество и как построен и строится из него наш мир и вся вселенная.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Бессмертная трудовая сила выпирает опять из могил и нищеты

   Вдрызг, в чернозем сбита и перемешана Суржа. Только кирпичи от печек остались да одна курица в норь какую-то каменную забилась и теперь отживела и ходит беспутная.
   Ни единой живой души -- льдины с неба покололи все мужиковские головы.
   Но через десять дней обнаружился еще Кондратий -- мужичок неработящий и бродяга. Бывал ранее на шахтах, а теперь жил при брате скотом.
   -- Я, -- говорит, -- буду управителем русской нации. И пахать тебе не буду.
   И вот теперь он обнаружился -- в печке просидел и вылез невредим.
   Поглядел-поглядел на курицу Кондратий:
   -- Что ты голову мне морочишь, скорбь на земле разводишь. Кабы б две хоть, а то одна, сука!
   Поймал, защемил ее за шею и оторвал ей курью башку:
   -- Тварь натуральная, тебе и смерть не брала... И переменился душой Кондратий:
   -- Брешешь, человека не закопаешь. Тыщи лет великие жили...
   И стал жилище себе обделывать из разных кусков и оборок расшибленной Суржи. Получилась некая хата.
   Пришла одна суржинская девка из города. Вдарилась оземь:
   -- Родные мои матушки... Не схотели жить, мои милые... -- и пошла, и пошла.
   Подошел к ней Кондратий:
   -- Не вой, девка. Видишь, народонаселения никакого нету... Стало быть, я тебе буду супругом.
   И обнял ее в зачет будущего -- для началу. Через некоторую продолжительность явился в Суржу с Дона и Иван Копчиков.
   Принялись они втроем за вторую хату.
   Иван работал, как колдун, и построил сразу еще две хаты.
   У девки уже к зиме живот распух.
   -- Нация опять размножится, -- говорил Кондратий.
   -- Надо другую нацию родить, -- сказал Иван, -- какой не было на свете. Старая нация не нужна...
   Иван задумался о новой нации, которая выйдет из девкиного живота.
   Надо сделать новую Суржу-старая только людей томила и хлебом даже не кормила.
   Будет новая Суржа.
   Так порешили Иван и Кондрат.
   Будет Суржа -- без голода, без болезней, без горестей, без драк.
   -- Мироносимое благолепие будет, -- сказал Кондрат.
   -- Сделаем мы хозяйство по-новому, тогда вырастут у тебя другие дети сами собой, -- проговорил с растяжкой Иван.