Пятаков Георгий Леонидович
Допрос подсудимого Пятакова

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


Процесс антисоветского троцкистского центра

(23--30 января 1937 года)

0x01 graphic

Утреннее заседание 23 января.
Допрос подсудимого Пятакова

   Вышинский: Скажите, когда начался последний период вашей подпольной троцкистской деятельности?
   Пятаков: С 1931 года -- это последний период, не считая 1926--1927 гг.
   Вышинский: В чем выразилась эта деятельность?
   Пятаков: В 1931 году я был в служебной командировке в Берлине. Одновременно со мной было несколько троцкистов, в том числе Смирнов и Логинов. Меня также сопровождал Москалев. Был и Шестов.
   В середине лета 1931 года в Берлине Смирнов Иван Никитич сообщил мне о том, что сейчас возобновляется с новой силой троцкистская борьба против советского правительства и партийного руководства, что он, Смирнов, имел свидание в Берлине с сыном Троцкого -- Седовым, который дал ему по поручению Троцкого новые установки, выражавшиеся в том, что от массовых методов борьбы надо отказаться, что основной метод борьбы, который надо применять, это метод террора и, как он тогда выразился, метод противодействия мероприятиям советской власти.
   Вышинский: Когда это было?
   Пятаков: Я месяца сейчас точно не могу припомнить, но это было в середине лета.
   Вышинский: Где вы тогда работали?
   Пятаков: Я работал тогда в ВСНХ в качестве председателя Всехимпрома.
   Вышинский: А Смирнов где работал?
   Пятаков: Смирнов работал в Главтрансмаше.
   Вышинский: О каком Смирнове вы говорите?
   Пятаков: Известный троцкист Иван Никитич Смирнов.
   Вышинский: Тот самый, который судился?
   Пятаков: Да, тот самый, который впоследствии входил в объединенный знновьевско-троцкистский центр.
   Вышинский: Вы с ним как встретились -- на служебной почве или специально на почве ваших подпольных дел?
   Пятаков: Мне затруднительно ответить на этот вопрос, потому что у меня были неоднократные встречи с ним и на служебной почве. В одну из таких встреч, когда у меня никого не было в кабинете, он стал мне рассказывать о возобновлении троцкистской борьбы и о новых установках Троцкого. Тогда же Смирнов сказал, что одной из причин поражения троцкистской оппозиции 1926--27 гг. было то, что мы замкнулись в одной стране, что мы не искали поддержки извне. Тут же он передал мне, что со мной очень хочет увидеться Седов, и сам от [c.24] своего имени рекомендовал мае встретиться с Седовым, так как Седов имеет специальное поручение ко мне от Троцкого.
   Я согласился на эту встречу. Смирнов передал Седову мой телефон, и по телефону мы условились относительно встречи. Есть такое кафе "Амцоо", недалеко от зоологического сада, на площади. Я пошел туда и увидел за столиком Льва Седова. Мы оба очень хорошо знали друг друга по прошлому. Он мне сказал, что говорит со мной не от своего имени, а от имени своего отца -- Л.Д. Троцкого, что Троцкий, узнав о том, что я в Берлине, категорически предложил ему меня разыскать, со мной лично встретиться и со мной переговорить. Седов сказал, что Троцкий ни на минуту не оставляет мысли о возобновлении борьбы против сталинского руководства, что было временное затишье, которое объяснялось отчасти и географическими передвижениями самого Троцкого, но что эта борьба сейчас возобновляется, о чем он, Троцкий, ставит меня в известность. Причем образуется или образовался, -- это мне сейчас трудно вспомнить, -- троцкистский центр; речь идет об объединении всех сил, которые способны вести борьбу против сталинского руководства; нащупывается возможность восстановления объединенной организации с зиновьевцами.
   Седов сказал также, что ему известно, что и правые в лице Томского, Бухарина и Рыкова оружия не сложили, только временно притихли, что и с ними надо установить необходимую связь.
   Это было как бы введение, прощупывание. После этого Седов мне задал прямо вопрос: "Троцкий спрашивает, намерены ли вы, Пятаков, включиться в эту борьбу?" Я дал согласие. Седов не скрыл своей большой радости по этому поводу. Он сказал, что Троцкий не сомневался в том, что, несмотря на нашу размолвку, которая имела место в начале 1928 года, он все же найдет во мне надежного соратника. После этого Седов перешел к изложению сущности новых методов борьбы: о развертывании в какой бы то ни было форме массовой борьбы, об организации массового движения не может быть и речи; если мы пойдем на какую-нибудь массовую работу, то это значит немедленно провалиться; Троцкий твердо стал на позицию насильственного свержения сталинского руководства методами террора и вредительства. Дальше Седов сказал, что Троцкий обращает внимание на то, что борьба в рамках одного государства -- бессмыслица, что отмахиваться от международного вопроса нам никак нельзя. Нам придется в этой борьбе иметь необходимое решение также и международного вопроса или, вернее, междугосударственных вопросов.
   Вышинский: Об этой встрече вы рассказывали кому-нибудь из своих сообщников?
   Пятаков: Да, я говорил. Я рассказывал Владимиру Логинову, который был управляющим траста "Кокс"; рассказал Биткеру, который работал в Берлине; рассказал Шестову, который был в той же комиссии по размещению заказов для угольной промышленности; рассказал моему секретарю, который являлся не только секретарем, но и. доверенным мне человеком, -- Москалеву.
   Вышинский: Обвиняемый Шестов, вы слышали показания Пятакова? [c.25]
   Шестов: Да.
   Вышинский: Передавая вам о своей беседе с Седовым, Пятаков солидаризировался с Седовым или же он излагал эту беседу фотографически?
   Шестов: Безусловно солидаризировался.
   Вышинский: И он на вас воздействовал, чтобы вы приняли эту установку?
   Шестов: Да.
   Вышинский (снова обращается к Пятакову): Когда вы рассказывали Шестову о своей беседе о Седовым, вы придавали ей характер простой передачи или при этом высказывали и свое отношение?
   Пятаков: И с Шестовым, и с Владимиром Логиновым речь шла об осуществлении этой директивы.
   Вышинский: Чем объяснить, что вы так быстро дали согласие возобновить борьбу против партии и советского правительства?
   Пятаков: Беседа с Седовым не явилась причиной этого, она явилась лишь толчком.
   Вышинский: Следовательно, и до этого вы стояли на своей старой троцкистской позиции?
   Пятаков: Несомненно, у меня оставались старые троцкистские пережитки, которые в дальнейшем все больше и больше разрастались.

* * *

   Пятаков на вопрос т. Вышинского показывает далее, что вскоре после первой встречи он имел второе свидание с Седовым, Как и первое свидание, это свидание было устроено И. Н. Смирновым. Встреча произошла опять в том же кафе.

* * *

   Пятаков: Этот второй разговор был очень короткий, он длился, не больше 10--15 минут, а может быть, и меньше, и сводился к следующему.
   Седов без всяких околичностей сказал: "Вы понимаете, Юрий Леонидович, что, поскольку возобновляется борьба, нужны деньги. Вы можете предоставить необходимые средства для ведения борьбы".
   Он намекал на то, что по своему служебному положению я могу выкроить кое-какие казенные деньги, попросту говоря, украсть.
   Седов сказал, что от меня требуется только одно: чтобы я как можно больше заказов выдал двум немецким фирмам -- "Борзиг" и "Демаг", а он, Седов, сговорится, как от них получить необходимые суммы, принимая во внимание, что я не буду особенно нажимать на цены, Если это дело расшифровать, то ясно было, что накидки на цены на советские заказы, которые будут делаться, перейдут полностью или частично в руки Троцкого для его контрреволюционных целей. Второй разговор на этом и закончился.
   Вышинский: Кто назвал эти фирмы?
   Пятаков: Седов.
   Вышинский; Вы не поинтересовались, почему он именно эти фирмы называет?
   Пятаков: Нет. Он сказал, что у него есть связи с этими фирмами.
   Вышинский: У вас были связи и с другими фирмами? [c.26]
   Пятаков: Да, у меня связей было очень много. Но Седов назвал эти фирмы, очевидно, потому, что именно с ними у него были связи.
   Вышинский: Вы и сделали, как советовал Седов?
   Пятаков: Совершенно верно.
   Вышинский: Расскажите, в чем же это выразилось?
   Пятаков: Это делалось очень просто, тем более, что я располагал очень большими возможностями, и достаточно большое количество заказов перешло к этим фирмам.
   Вышинский: Может быть, этим фирмам передавались заказы потому, что это нам было выгодно?
   Пятаков: Нет, не потому. Что касается фирмы "Демаг", то это легко можно было сделать. Здесь шла речь относительно цен -- ей платили больше, чем, вообще говоря, следовало.
   Вышинский: Значит, фирме "Демаг" в силу договоренности с Седовым вы, Пятаков, переплачивали за счет Советского государства некоторые суммы?
   Пятаков: Безусловно.
   Вышинский: А другой фирме?
   Пятаков: "Демаг" -- это сама по себе фирма очень качественная, совсем не надо было применять никаких усилий в смысле рекомендации ей заказов. А вот насчет "Борзиг" приходилось уговаривать, нажимать, чтобы этой фирме передавать заказы.
   Вышинский: Следовательно, "Борзигу" вы также переплачивали в ущерб Советскому государству?
   Пятаков: Да.
   Вышинский: А вам не говорил Седов, что у Троцкого есть с этими фирмами договоренность?
   Пятаков: Конечно, он с этого и начал. Он говорил, что если я этим фирмам сделаю заказы, то он от этих фирм получит деньги.
   Вышинский: Об этой встрече с Седовым вы кому-нибудь говорили?
   Пятаков: Эта встреча была сугубо конспиративного характера и особенно о ней распространяться не приходилось.

* * *

   Как выясняется из дальнейшего допроса, Пятаков использовал эту вторую встречу с Седовым для уточнения некоторых вопросов. В частности, Пятаков запросил уточнения того, как понимать "противодействие мероприятиям советской власти", как выражался Седов.

* * *

   Пятаков: Я просил по этому поводу дать мне дополнительные разъяснения от Троцкого. Седов сказал, что он послал письмо Троцкому и ожидает от него ответа. Я ему сказал, что в Берлине есть некоторые троцкисты и что если он не сумеет непосредственно мне передать ответ, то, в случае моего отъезда, он может передать мне ответ через доверенных людей. Я тогда назвал Шестова. Кроме того, я назвал Биткера и Логинова.
   Вышинский: Через Шестова вы получали что-нибудь от Седова?
   Пятаков: Да, в декабре 1931 года я был в Москве. Шестов, возвратившись из Берлина, зашел ко мне в ВСНХ, в служебный кабинет, и передал письмо. [c.27]
   Вышинский: Шестов явился к вам по служебному делу?
   Пятаков: Он явился, чтобы передать письмо Троцкого и поговорить еще раз о развертывании троцкистской работы в Кузбассе.
   Вышинский (обращаясь к подсудимом у Шестову): Вы были у Пятакова?
   Шестов: Да, был. Это было в ноябре 1931 года.
   Вышинский: Вы передали письмо? От кого вы его получили?
   Шестов: Я получил письмо от Седова в Берлине.
   Вышинский: Через кого-нибудь?
   Шестов: Нет, лично от Седова.
   Вышинский: Где вы получили это письмо?
   Шестов: Я получил его в ресторане "Балтимор", в заранее обусловленном месте. Это место явки мне было известно от Шварцмана, с которым связал меня Седов.
   Вышинский: Что же вам Седов сказал?
   Шестов: Он просто передал мне тогда не письма, а, как мы тогда условились, пару ботинок.
   Вышинский: Значит, вы получили не письма, а ботинки?
   Шестов: Да. Но я знал, что там были письма. В каждом ботинке было заделано по письму. И он сказал, что на конвертах писем есть пометки. На одном стояла буква "П" -- это значило для Пятакова, а на другом стояла буква "М" -- это значило для Муралова.
   Вышинский: Вы передали Пятакову письмо?
   Шестов: Я передал ему письмо с пометкой "П".
   Вышинский: А другое письмо?
   Шестов: Другое письмо с пометкой "М" я передал Муралову.
   Вышинский: Подсудимый Муралов, вы получили письмо?
   Муралов: Получил.
   Вышинский: С ботинком или без ботинка? (В зале смех.)
   Муралов: Нет, он привез мне только письмо.
   Вышинский: Что было на конверте?
   Муралов: Буква "М".
   Вышинский: Больше вопросов к Муралову и Шестову у меня нет. (Обращаясь к Пятакову.) Что вы можете дальше рассказать о своей преступной троцкистской антисоветской деятельности?
   Пятаков: Я получил письмо, которое выглядело так, как сейчас передавал Шестов, и, вскрыв его, крайне удивился: я ожидал записки от Седова, но оказалось, что в конверте .записка не от Седова. а от Троцкого, и письмо было написано по-немецки и подписано "Л.Т."
   Вышинский: Значит, письмо вы получили от Троцкого через Седова и через Шестова?
   Пятаков: Да.
   Вышинский: Что же было в этом письме?
   Пятаков: Письмо это, как сейчас помню, начиналось так: "Дорогой друг, я очень рад, что вы последовали моим требованиям..." Дальше говорилось, что стоят коренные задачи, которые он коротко сформулировал. Первая задача- -- это всеми средствами устранить Сталина с его ближайшими помощниками. Понятна, что "всеми [c.28] средствами" надо было понимать, в первую очередь, насильственными средствами. Во-вторых, в этой же записке Троцкий писал о необходимости объединения всех антисталинских сил для этой борьбы. В-третьих, -- о необходимости противодействовать всем мероприятиям советского правительства и партии, в особенности в области хозяйства.
   Вышинский: Это письмо вы получили в конце ноября 1931 года?
   Пятаков: Да, в конце ноября 1931 года.
   Вышинский: После этого письма вы вскоре были еще раз за границей. В каком году?
   Пятаков: В 1932 году. Это было во второй половине 1932 года и тогда же я встретился в третий раз с Седовым.
   Вышинский: Что вы делали в промежуток времени между получением вами письма от Троцкого в 1931 году и вашим вторичным появлением в Берлине в 1932 году?
   Пятаков: В это время я был занят восстановлением старых троцкистских связей. Я сосредоточился, главным образом, на Украине. Когда я разговаривал с Логиновым в Берлине, мы с ним уговорились относительно организации украинского троцкистского центра. Связь с этим центром была моей основной связью, если не считать впоследствии очень существенной моей связи, которая началась через Шестова с Западной Сибирью и с Н. И. Мураловым.
   Прежде всего мы восстановили украинские связи. Это -- Логинов, Голубенко, Коцюбинский и Лившиц, обвиняемый по данному делу. Мы уговорились сначала с Логиновым, а впоследствии с остальными, относительно того, что они образуют украинскую четверку.
   Вышинский: С кем из них вы говорили об этом?
   Пятаков: Со всеми четырьмя.
   Вышинский: И в том числе с Лившицем?
   Пятаков: Да.
   Вышинский: Где Лившиц тогда работал?
   Пятаков: На Украине, начальником дороги. Мы с ним давно были связаны по контрреволюционной троцкистской работе.
   Вышинский: По какому поводу в 1931 году начальник дороги появляется у вас, у заместителя председателя ВСНХ? был к этому какой-нибудь деловой, служебный повод?
   Пятаков: Нет, он пришел, желая непосредственно от меня получить подтверждение того, что ему передал Логинов. Я изложил ему свою встречу с Седовым и передал о директивах Троцкого, о террористических методах борьбы, о вредительстве.
   Вышинский: Обвиняемый Лившиц, вы подтверждаете эту часть показаний Пятакова о вашей встрече с ним?
   Лившиц: Да, подтверждаю. Я пришел в ВСНХ проверить правильность переданных Логиновым от Пятакова директив. Пятаков мне рассказал то же, что и Логинов: что методы борьбы, которые проводились нами раньше, не дали никакого эффекта, что нужно итти на новые методы борьбы, т. е. на террор и на разрушительную работу.
   Вышинский: У вас после этого бывали еще троцкистские разговоры? [c.29]
   Лившиц: Безусловно.
   Вышинский: (к Пятакову): Итак, перейдем к вопросу о вашем втором приезде в Берлин.
   Пятаков: Второй приезд в Берлин состоялся в середине 1932 года. Седов узнал о моем приезде в Берлин и решил со мной встретиться для того, чтобы получить, как он сказал, необходимую информацию для Троцкого.
   Когда я ему стал рассказывать то, что мне тогда было известно относительно начавшегося разворота работы троцкистско-зиновьевской организации, он меня прервал и сказал, что он это знает, так как имеет непосредственные связи в, Москве, и что он просит меня рассказать о том, что делается на периферии.
   Я рассказал о работе троцкистов на Украине и в Западной Сибири, о связях с Шестовым, Н. И. Мураловым и Богуславским, который находился в то время в Западной Сибири.
   Седов выразил крайнюю степень неудовольствия, не своего, как он сказал, а неудовольствия Троцкого тем, что дела идут крайне медленно и, в особенности, в отношении террористической деятельности. Он сказал: "Вы, мол, занимаетесь все организационной подготовкой и разговорами, но ничего конкретного у вас нет". Он мне сказал далее; "Вы знаете характер Льва Давидовича, он рвет и мечет, он горит нетерпением, чтобы его директивы поскорее были превращены в действительность, а из вашего сообщения ничего конкретного не видно".
   Вышинский: Долго вы пробыли во второй раз в Берлине?
   Пятаков: Месяца полтора -- два. Осенью этого же года я вернулся в Москву и здесь произошла, очень существенная с точки зрения образования запасного, в дальнейшем параллельного, троцкистского центра, моя встреча с Каменевым.
   Каменев пришел ко мне в наркомат, под каким-то предлогом. Он очень четко и ясно сообщил мне об образовавшемся троцкистско-зиновьевском центре. Он сказал, что блок восстановлен, перечислил мне тогда ряд фамилий людей, которые входили в состав центра, и сообщил мне, что они обсуждали между собой вопрос относительно введения в центр таких вообще заметных в прошлом троцкистов, каким являюсь я -- Пятаков, Радек, Сокольников и Серебряков, однако признали это нецелесообразным. Как сказал Каменев, они считают, что возможность провала этого главного центра очень велика, так как туда входят все "очень замаранные". Поэтому желательно иметь на случай провала основного центра запасный троцкистско-зиновьевский центр. Он был уполномочен официально запросить меня, согласен ли я на вхождение в этот центр.
   Вышинский: Запасный, как он выразился?
   Пятаков: Запасный. Я дал свое согласие Каменеву на вступление в запасный центр. Это было осенью 1932 года. Каменев проинформировал меня по основным направлениям работы троцкистско-зиновьевского центра. Прежде всего, сказал он, в основу положен вопрос о свержении власти при помощи террористических методов. И тут же он передал директиву о вредительстве. Дальше, в порядке [c.30] информации, он сказал, что у них установлена теснейшая связь, не просто контакт, а связь с правыми: с Бухариным, Томским, Рыковым, и тут же сказал: "Так как вы, Юрий Леонидович, в очень хороших отношениях с Бухариным, не мешает, чтобы и вы с ним поддерживали соответствующий контакт". Это мною в дальнейшем и делалось.
   Вышинский: Значит, вы этот контакт с Бухариным установили?
   Пятаков: Да. На мой вопрос: "Собственно говоря, как же это мы устанавливаем связь с правыми?" -- Каменев прямо сказал, что это, вообще говоря, с моей стороны проявление известного ребячества в политике, что вчерашние разногласия нас не могут разъединить, так как имеется единство цели: свержение сталинского руководства и отказ от построения социализма с соответствующим изменением экономической политики. В этом же разговоре Каменев сказал и по поводу "межгосударственных отношений", что без необходимого контакта с правительствами капиталистических государств нам к власти не притти, и этот контакт надо поэтому поддерживать. Что касается деталей, то он сказал, что я, Пятаков, не "международник", и тут Радек и Сокольников больше поставлены об этом в известность.
   Вышинский: Что значит: вы не международник?
   Пятаков: В троцкистских кругах я больше считался специалистом-хозяйственником, а не по международным вопросам.
   Вышинский: Кто же считался международником?
   Пятаков: Я уже сказал: Радек и Сокольников.
   Вышинский: О чем вы с ними договаривались в 1932 году?
   Пятаков: В 1932 году мы имели разговор с Радеком. Он тогда сказал, что надо проводить методы борьбы, которые приняты Троцким и основным объединенным троцкистско-зиновьевским центром.
   В этом же разговоре с Радеком мы подняли вопрос о том, что в основном центре существует очень большое преобладание эиновьевцев и не следует ли поставить вопрос о некотором персональном изменении основного центра.
   Вышинский: В каком направлении?
   Пятаков: В направлении ввода кого-нибудь еще из троцкистской фракции в троцкистско-зиновьевский объединенный блок. Мы пришли к выводу, что сейчас ставить вопрос об изменении персонального состава центра нельзя, потому что это значит вызвать совершенно ненужные споры в троцкистском подполье.
   У нас явилась мысль, чтобы, наряду с основным центром в составе Каменева, Зиновьева, Мрачковского, Бакаева, Смирнова, Евдокимова и др., иметь наш троцкистский параллельный центр, который будет играть роль запасного центра на случай провала основного, и в то же время будет самостоятельно вести практическую работу, согласно директив и установок Троцкого. Правда, особенного различия в установках между нами и зиновьевцами к тому времени уже не было. Но тогда Радек и я беспокоились о том, что при экономическом отступлении после захвата нами власти зиновьевская часть блока пойдет слишком далеко, а этому надо организовать известное противодействие. [c.31]
   Во всяком случае, мы тогда условились запросить об этом Троцкого. Через некоторое время (это было уже в 1933 году) в одну из встреч со мною Радек сообщил мне, что ответ от Троцкого им получен, что Троцкий ультимативно ставит вопрос о сохранении полного единства и блока с зиновьевцами, так как никаких расхождений у нас с ними нет, поскольку террористическо-вредительская платформа принята. Что касается отступления, то Троцкий писал, что Радек и я ошибаемся, думая, что отступление будет незначительным, -- отступать придется очень далеко, и в этом отношении обоснован блок не только с зиновьевцами, но и с правыми. Что же касается превращения нашего центра в параллельный, то он сказал, что это будет усиливать собирание сил и подготовку необходимых террористических и вредительских актов.
   В конце 1933 года в Гаграх я имел встречу с Серебряковым. Тогда мы о ним уговорились, что я, в основном, веду работу по Украине и Западной Сибири и в промышленности, он берет Закавказье и транспорт.
   С Сокольниковым я имел встречу значительно позже -- в середине 1935 года, когда мы уже конкретно говорили относительно превращения запасного или параллельного центра в центр действующий, поскольку к этому времени уже произошел разгром основного центра, члены которого все были арестованы и осуждены. Сокольников зашел ко мне в Наркомтяжпром и сказал, что пора начать действовать, так как после арестов было некоторое затишье.
   Вышинский: Следовательно, можно считать, что с 1933 года уже действует "параллельный центр"?
   Пятаков: Да.
   Вышинский: Потому-то он и параллельный, что он действует одновременно с основным?
   Пятаков: Да.
   Вышинский: Обвиняемый Радек, что вы можете сказать по этой части показаний Пятакова?
   Радек: Я подтверждаю их полностью.
   Вышинский: Вы обсуждали вопрос о том, чтобы запросить Троцкого о "параллельном центре"?
   Радек: Да. Мы этот вопрос рассматривали и о точки зрения личного состава основного центра и с точки зрения нашего политического недоверия к зиновьевской части, несмотря на то, что между нами был блок.
   Вышинский: Как же это понимать?
   Радек: Мы пришли к убеждению, что блок этот вряд ли сможет выдержать какое-нибудь серьезное испытание. Одной из первых. забот Зиновьева будет оттереть троцкистов: личные моменты будут играть большую роль. Каменев и Сокольников пойдут значительно дальше в экономическом отступлении, которое мы считали необходимым, а Зиновьев будет в полной панике. Надо, сохраняя внешность блока, иметь, как противовес, собственную организацию.
   Вышинский: Вести собственную политику?
   Радек: Собственную политику или собственный корректив этой политики. Иметь собственную организацию. [c.32]
   Вышинский: Чтобы держать в руках троцкистско-зиновьевский центр?
   Радек: Если возьмете состав старого центра, то со стороны троцкистов там не было ни одного из старых политических руководителей. Были -- Смирнов, который являлся больше организатором, чем политическим руководителем, Мрачковский -- солдат и боевик, и Тер-Ваганян -- пропагандист. Мы имели к ним полное личное доверие, но не считали их способными, в случае чего, действительно руководить. Мы считали, что раз этот центр уже создан, то всякие изменения в центре вызовут разногласия с зиновьевцами, и поэтому идею запасного центра мы пытались применить в виде параллельного центра. Мы решили послать запрос Троцкому.
   Вышинский: Кто писал Троцкому?
   Радек: Писал письмо я.
   Вышинский: Как вы передали это письмо?
   Радек: Связь была установлена мною через Владимира Ромма, моего старого приятеля, бывшего тогда корреспондентом ТАСС за границей.
   Ответ я тоже получил через Ромма. Письма я немедленно сжигал, но Пятакову известны все подробности о ходе информации Троцкого.
   Вышинский: Значит, вы подтверждаете показания Пятакова в этой части?
   Радек: Да.
   Вышинский (к Серебрякову): Что вы можете сказать о той части показаний Пятакова, где содержится ссылка на ваше участие?
   Серебряков: Действительно, в конце ноября 1933 года в Гаграх состоялась моя встреча с Пятаковым.
   Вышинский: О чем вы беседовали?
   Серебряков: Пятаков кратко информировал меня о встрече с Седовым и о своей работе, которую он проводил на Украине и в Западной Сибири. Он просил меня взять на себя работу по руководству связями с Грузией и на транспорте.
   Вышинский: Почему он обратился к вам для связи с грузинскими троцкистами?
   Серебряков: С грузинскими троцкистами у меня были хорошие отношения, в частности с Мдивани; я часто бывал в Грузии, в Закавказье. А по транспорту -- потому, что я старый транспортник.
   Вышинский: И вы дали согласие?
   Серебряков: Да.
   Вышинский: Он вам говорил, что вы привлекаетесь к участию в запасном центре?
   Серебряков: Да.
   Вышинский: И вы тоже дали на это согласие?
   Серебряков: Да.
   Вышинский: Значит, вы подтверждаете эту часть показаний Пятакова?
   Серебряков: Да.
   Пятаков: Прошу разрешения сделать одно замечание. [c.33]
   Председательствующий: Пожалуйста.
   Пятаков (обращаясь к тов. Вышинскому): Серебряков не совсем точно ответил на ваш вопрос. У меня не было с ним таких взаимоотношений, как у руководителя и подчиненного. Не то, что я ему предложил, а он дал согласие, -- мы просто уговорились об этом.
   Вышинский: Кто в вашей четверке был более влиятельным, вы или Серебряков?
   Пятаков: (Молчит.)
   Вышинский: Как Серебряков считает?
   Серебряков: Я говорю не с точки зрения разделения ответственности. С этой точки зрения я несу полную ответственность за деятельность центра, но должен сказать, что для меня Пятаков являлся авторитетом. И я для него был в какой-то степени авторитетом.
   Вышинский: Вы сносились непосредственно с Троцким?
   Серебряков: Нет.
   Вышинский: А он?
   Серебряков: Он сносился.
   Вышинский (к Пятакову): У вас в "параллельном центре" никому не принадлежала руководящая роль по отношению к остальным?
   Пятаков: Да, никому.
   Вышинский: Все были равноправными членами и каждый полностью отвечал за весь центр?
   Пятаков: Да, каждый в своей области. В области международных вопросов Сокольников и Радек были авторитетами. В области промышленности и хозяйства, видимо, я был авторитетом.
   Вышинский: Меня интересует: под чьим руководством действовал "параллельный центр"?
   Пятаков: Троцкого.
   Вышинский: Кто от имени центра осуществлял непосредственную связь с Троцким?
   Пятаков: Радек, а потом я имел личную встречу с Троцким. Вышинский: Следовательно, центр через вас и Радека непосредственно был связан с основным руководителем вашей преступной деятельности?
   Пятаков: Правильно.
   Вышинский: Какие практические мероприятия центр проводил в жизнь в течение 1933--34 гг.?
   Пятаков: В 1933--34 гг. как раз развернулась организационно-подготовительная работа на Украине, в Западной Сибири, позже сформировалась московская группа. Развернулась работа на Урале, причем вея эта работа уже стала переходить в область осуществления той директивы Троцкого, о которой я показывал раньше, относительно применения вредительских и диверсионных методов.
   Вышинский: Значит, в 1933--34 гг. под руководством "параллельного центра" возникают и оформляются на местах троцкистские ячейки, в частности, в Западной Сибири, на Урале, на Украине?
   Пятаков: К этому времени появились троцкистские группы в Харькове, Днепропетровске, Одессе и Киеве. [c.34]
   Вышинский: То есть центр уже имел свои ячейки?
   Пятаков: Да. И они практически приступили к мероприятиям преступного характера.
   Вышинский: К каким именно?
   Пятаков: На Украине в основном работал Логинов и группа связанных с ним лиц в области коксовой промышленности. Их работа состояла в основном в вводе в эксплоатацию неготовых коксовых печей и потом во всяческой задержке строительства очень ценных и очень важных частей коксохимической промышленности. Вводили печи без использования всех тех, очень ценных, продуктов, которые получаются при коксовании; тем самым огромные богатства обесценивались.
   Вышинский: Это по Украине. А в других местах?
   Пятаков: В Западной Сибири -- на Кемерове -- действовал обвиняемый по этому делу Норкин. Ему помогал его главный инженер Карцев; в дальнейшем, в 1934 году, я направил туда еще Дробниса, тоже обвиняемого по этому делу, для усиления нашей работы, так как Норкин мне жаловался, что ему очень трудно одному справляться.
   Вышинский: Дробниса вы направили в Кемерово специально для того, чтобы усилить вредительскую работу?
   Пятаков: Я Дробнису ставил более широкие задачи. Посылая его в Западную Сибирь (я имел разговор с Седовым о посылке Дробниса, так как Троцкий его хорошо знает лично), я преследовал двоякую цель: с одной стороны, активизировать работу западно-сибирского центра; с другой стороны, оказать необходимое содействие Норкину для проведения вредительства на Кемеровском комбинате.
   Вышинский: Вы послали его помощником начальника строительства и вместе с тем для разрушения строительства?
   Пятаков: Да. В Кузбассе активно развернул вредительскую работу Шестов, который имел указание непосредственно от Седова и от меня.
   На Урале стала складываться подпольная группа Юлина, которая была связана к тому времени уже с группой Медникова и другими.
   Вышинский: Все эти группы организовывались, складывались и осуществляли свою преступную деятельность под вашим непосредственным руководством?
   Пятаков: Конечно.
   Вышинский: В какой мере остальные члены центра были осведомлены о вашей деятельности?
   Пятаков: Об этом знали и Радек и Серебряков. Сокольникова я осведомил позже, уже в 1935 году.
   Вышинский: Каково было ваше официальное служебное положение в 1933--34 гг.?
   Пятаков: Я был заместителем народного комиссара тяжелой промышленности.
   Вышинский: Следовательно, вам легче было использовать свои связи для троцкистских махинаций?
   Пятаков: Да. В этом я признаю себя виновным.

На этом утреннее заседание заканчивается. [c.35]

Вечернее заседание 23 января.
Допрос подсудимого Пятакова

(продолжение)

   Вышинский: Расскажите об известной вам конкретной вредительской работе троцкистских организаций.
   Пятаков: Я уже показывал, что вредительская работа была развернута на Украине, главным образом, по линии коксохимической промышленности. Вредительская работа состояла в том, что вновь строящиеся коксовые печи вводились в эксплоатацию недостроенными, вследствие чего они быстро разрушались, и, главным образом, задерживалась и почти не строилась на этих заводах химическая часть, благодаря чему громадные средства, которые вкладывались в коксохимическую промышленность, наполовину, если не на две трети, обесценивались. Самая ценная часть угля, а именно химическая часть, не использовалась, выпускалась на воздух. С другой стороны, портились новые коксовые батареи.
   Западно-сибирская троцкистская группа вела активную вредительскую работу в угольной промышленности. Эту работу вели Шестов и его группа. Там была довольно многочисленная группа, которая работала, главным образом, по линии создания пожаров на коксующихся углях в шахтах. Вредительская работа шла на Кемеровском химическом комбинате. На первых порах работа состояла в том, что задерживался ввод в эксплоатацию вновь строящихся объектов, средства распылялись по второстепенным объектам и, таким образом, огромнейшие сооружения находились все время в процессе стройки н не доводились до состояния эксплоатационной готовности. По линии электростанций проводилась работа, уменьшающая актив энергобаланса всего Кузнецкого бассейна.
   Вышинский: Норкин, Карцев, Дробнис были в курсе этого дела?
   Пятаков: Да, они были в курсе дела. В курсе дела были, конечно, Муралов и Богуславский.
   На Урале было два основных объекта, на которых была сосредоточена вредительская деятельность. Один объект -- это медная промышленность и второй объект -- Уральский вагоностроительный завод.
   В медной промышленности дело сводилось к тому, чтобы, прежде всего, снижать производственные возможности действующих медных [c.36] заводов. Красноуральский медный завод и Карабашский медный завод производственную программу не выполняли, происходило огромное расхищение меди, которая поступала на завод, были огромные потери. Карабашский завод все время находился в лихорадке. На Калатинском заводе обогатительная фабрика все время работала скверно, там также шло вредительство.
   Вышинский: А кто конкретно, персонально вел вредительскую работу?
   Пятаков: В основном эту работу вел Колегаев -- управляющий Уралсредмеди.
   Вышинский: Он вел это по собственной инициативе или по указаниям?
   Пятаков: Вообще все это делалось не по собственной инициативе, а по директиве Троцкого, затем персонально по моим директивам.
   На Урале строился большой медный завод Средуралмедстрой, который должен был сильно пополнить медные ресурсы страны. Но на этом заводе сначала Юлиным, начальником Средуралмедстроя, затем Жариковым велась вредительская работа, сводившаяся к тому, чтобы, прежде всего, распылять средства, не доводить до конца и вообще канителить со строительством.
   Надо сказать, что когда я весной 1936 года был на этой стройке, то увидел, что вредительская работа так бессовестно грубо велась, что самому поверхностному наблюдателю было видно, что на строительстве неладно. Мне пришлось в этом отношении Жарикову, начальнику строительства, дать указание, чтобы быть осторожнее, как-нибудь сманеврировать, проявить хоть какую-нибудь энергию в строительстве, начать строительство, но, во всяком случае, с таким расчетом, чтобы до конца его не доводить.
   На Урале же по линии медной промышленности и по линии бытовой шла преступная работа на Средуралмедстрое и Красноуральске, прежде всего, в смысле расположения поселка. Мы его приблизили да расстояние 1--2 километра к заводу, что, вообще говоря, не разрешается по санитарному закону, поскольку это производство вредное. С другой стороны, вообще задерживали строительство поселка и создавали невыносимое положение по Средуралмедстрою. Весь замысел Средуралмедстроя был в том, что он должен был скомбинировать металлургическую и химическую части. Химическая часть не строилась совсем. Я сделал так, что отделил эту химическую часть, передал ее в Главхимпром Ратайчаку, где она замариновалась окончательно. Но если плохо шло строительство самого завода, то еще больше отставала рудная база. Я лично, кроме всего прочего, отделил эту рудную базу от строительства завода с таким расчетом, что рудная база подготовлена не будет.
   Теперь о вагоностроительном заводе на Урале, где работал начальником строительства троцкист, участник уральской группы -- Марьясин. Правительство уделяло очень большое внимание этому заводу, отпускало на этот завод большие средства, чтобы как можно скорее его достроить, так как один этот завод должен был выпускать больше вагонов, чем все вагоностроительные заводы, вместе взятые. [c.37] Марьясин проводил вредительскую работу по следующим направлениям. Прежде всего, направлял средства на ненужное накопление материалов, оборудования и прочего. Я думаю, что к началу 1936 года там находилось в омертвленном состоянии материалов миллионов на 50.
   Затем качество строительства. Цех крупного строительства, инструментальный цех, затем центральный -- вагоносборочный цех завода систематически задерживались строительством.
   За последнее время вредительство приобрело новые формы. Несмотря на то, что завод с 2--3-летним опозданием начал переходить к эксплоатационному периоду, Марьясин создал невыносимые условия работы, создал склоку, одним словом, всячески затруднял эксплоатационную работу.
   Что касается Москвы, здесь определенную работу в химической промышленности проводил Ратайчак.
   Вышинский: Нельзя ли уточнить, что значит "определенная работа"?
   Пятаков: Я сейчас перейду к этому. Я могу припомнить следующие дела в этом направлении. Прежде всего, был составлен совершенно неправильный план развития военно-химической промышленности... Тут некоторые военные вопросы.
   Председательствующий: Это придется отложить до закрытого заседания.
   Пятаков: Затем в серно-кислотной промышленности, главным образом, скрывались и снижались мощности заводов и, тем самым, не давалось то количество серной кислоты, которое можно было дать.
   По линии содовой промышленности, несмотря на то, что наша страна изобилует солью и сырья для соды сколько угодно и производство соды известно хорошо, в стране дефицит соды. Задерживалось строительство новых содовых заводов.
   Вышинский: Чем это вызывалось?
   Пятаков: Моей и Ратайчака деятельностью.
   Вышинский: Какой деятельностью? У вас были две деятельности -- официальная и скрытая.
   Пятаков: Я сейчас, конечно, говорю о преступной деятельности. Те новые заводы, которые намечались, как Усолье, Баскунчак и т. д., всячески задерживались.
   В отношении азотной промышленности. Здесь и Ратайчак и Пушин, главным образом Ратайчак, приложили свою вредительскую руку при моем непосредственном участии. Здесь шла систематическая переделка проектов, постоянное затягивание проектирования и тем самым затягивание строительства.
   Вышинский: Искусственное?
   Пятаков: Ну, конечно. Несмотря на принятое правительством решение, несколько заводов вообще не строилось.
   Вышинский: Расскажите о вашей диверсионной деятельности.
   Пятаков: Собственно, все происходило по нашим указаниям и по моим, в частности. Установка давалась, но я не могу конкретно [c.38] сказать, что я давал указания произвести именно такую-то и такую-то диверсию.
   Вышинский: А насчет Кемерово не было так?
   Пятаков: Нет, это тоже чересчур конкретно. Я подтвердил показание Норкнна и сейчас подтверждаю, что, в соответствии с полученной мною установкой Троцкого, я сказал Норкину, что, когда наступит момент войны, очевидно, Кемерово нужно будет вывести тем или иным способом из строя.
   Вышинский: Тем или иным способом, или же говорили об определенных способах?
   Пятаков: Я не могу сейчас точно вспомнить.
   Вышинский: Тов. председательствующий, разрешите задать вопрос Норкину.
   Председательствующий: Подсудимый Норкин!
   Вышинский: Подсудимый Норкин, вы припомните разговор с Пятаковым относительно того, чтобы вывести химкомбинат из строя на случай войны?
   Норкии: Было сказано совершенно ясно, что нужно подготовить в момент войны вывод оборонных объектов из строя путем поджогов и взрывов.
   Вышинский: А вы не припомните, когда он это вам говорил?
   Норкин: В 1936 году в кабинете Пятакова в наркомате.
   Вышинский: Не припомните ли вы подробностей? Шла ли речь о человеческих жертвах?
   Норкин: Я помню такое указание, что вообще жертвы неизбежны и невозможно обойтись при проведении того или иного диверсионного акта без убийства рабочих. Такое указание было дано.
   Вышинский: А насчет баранов был разговор?
   Норкин: В общем трудно воспроизвести подлинную формулировку, но она была резка в том смысле, что нечего смущаться, и никого не надо жалеть.
   Вышинский: Обвиняемый Норкин, не было ли разговора относительно того, на ком будет лежать ответственность за подобные вещи?
   Норкин: Разговор был такой, что ответственность ляжет не на исполнителей диверсионных актов, а на руководителей партии и правительства.
   Пятаков: Такой разговор был.
   Вышинский: Были ли связаны члены вашей организации с иностранными разведками?
   Пятаков: Да, были. Надо вернуться к установкам Троцкого для того, чтобы было яснее. Как я уже показывал, у меня была довольно близкая непосредственная связь с Радеком. Радек непосредственно установил и поддерживал связь с Троцким и не раз получал от Троцкого по разным коренным вопросам соответствующие указания. Радек все время держал меня в курсе дела. По мере поступления соответствующей директивы от Троцкого он в тот же день или через пару дней заходил ко мне и рассказывал, что получена такая-то директива.
   Вышинский: Что же сообщал вам Радек об этих директивах? [c.39]
   Пятаков: О терроре специальных новых директив не было: считалось, что эта директива принята к исполнению, только были неоднократные требования и напоминания о проведении этой директивы.
   Вышинский: В письме к Радеку было упомянуто об этом?
   Пятаков: было. Троцкий говорил, что мы только болтаем.
   Вышинский: Чего же Троцкий требовал?
   Пятаков: Требовал проведения определенных актов и по линии террора и по линии вредительства. Я должен сказать, что директива о вредительстве наталкивалась и среди сторонников Троцкого на довольно серьезное сопротивление, вызывала недоумение и недовольство, шла со скрипом. Мы информировали Троцкого о существовании таких настроений. Но Троцкий на это ответил довольно определенным письмом, что директива о вредительстве это не есть что-то случайное, не просто один из острых методов борьбы, которые он предлагает, а это является существеннейшей составной частью его политики и его нынешних установок.
   В этой же самой директиве он поставил вопрос -- это была середина 1934 года -- о том, что сейчас, с приходом Гитлера к власти, совершенно ясно, что его, Троцкого, установка о невозможности построения социализма в одной стране совершение оправдалась, что неминуемо военное столкновение и что, ежели мы, троцкисты, желаем сохранить себя, как какую-то политическую силу, мы уже заранее должны, заняв пораженческую позицию, не только пассивно наблюдать и созерцать, но и активно подготовлять это поражение. Но для этого надо готовить кадры, а кадры одними словами не готовятся. Поэтому надо сейчас проводить соответствующую вредительскую работу.
   Помню, в этой директиве Троцкий говорил, что без необходимой поддержки со стороны иностранных государств правительство блока не может ни притти к власти, ни удержаться у власти. Поэтому речь идет о необходимости соответствующего предварительного соглашения с наиболее агрессивными иностранными государствами, такими, какими являются Германия и Япония, и что им, Троцким, со своей стороны, соответствующие шаги уже предприняты в направлении связи как с японским, так и с германским правительствами.
   Тут же Троцкий выразил неудовольствие нашими действиями. Ему стало известно, что Сокольников на прямой демарш ..... посла г. .....
   Председательствующий: Подсудимый Пятаков, я категорически запрещаю упоминать фамилии иностранных представителей в Москве. Если хотите дать показания по этому вопросу, то можете их дать на закрытом заседании.
   Пятаков: Хорошо. Троцкий выразил неудовольствие, что Сокольников неясно себе представляет те шаги, которые предпринимаются Троцким, и что он недостаточно активно поддержал их. Дальше мне известно, что, во исполнение директивы Троцкого, у Радека были встречи и разговоры в том направлении, в каком Троцкий об этом говорил.
   Вышинский: С какими лицами? Иностранцами? [c.40]
   Пятаков: С немцами, попросту говоря (смех в зале).
   Вышинский: Откуда вам это известно?
   Пятаков: Относительно встреч и разговоров Радека -- Радек мне сам рассказывал, а относительно Сокольникова мне впервые стало известно из записки Троцкого, затем мне Радек об этом сказал, а позже, в половине 1935 года, сам Сокольников рассказывал мне об этом своем шаге и приводил разговоры, где он санкционировал переговоры Троцкого с японским правительством...
   Вышинский: До момента отъезда за границу больше у вас не было разговоров о Радеком на эту тему?
   Пятаков: Промежуток времени -- с половины 1935 года до конца 1935 года и начала 1936 года -- характерен для нашей преступной работы тем, что это был период, когда "параллельный центр" попытался из параллельного превратиться в основной и активизировать свою деятельность по тем директивам, которые мы имели от Троцкого, так как здесь у нас произошел ряд встреч с Сокольниковым, с Томским. Одним словом, мы попытались выполнить то решение основного центра, которое в 1934 году было передано всем четырем различными членами основного центра: Каменевым мне и Сокольникову, Мрачковским -- Радеку и Серебрякову.
   Вышинский: Это когда к вам явился Сокольников и сказал: "Пора начинать"?
   Пятаков: Да, как раз была новая фаза. Это был первый разговор, где я поделился с Сокольниковым о том, что у нас есть, какие имеются террористические группы, какие троцкистские организации. В общих чертах я Сокольникову рассказал о том, что вредительская работа ведется в соответствующих направлениях, Сокольников, в свою. очередь, мне рассказал о тех связях, которые он имел, он упомянул о группе Закс-Гладнева и Тивеля.
   В этом же разговоре, я помню, мы очень много внимания уделяли вопросу о расширении блока. И Сокольникову и мне было известно от Каменева о том, что основной центр имел прямые и непосредственные организационные связи с правыми. О другой стороны, у меня, как я уже говорил, имелся непосредственный контакт с Бухариным, который потом перешел к Радеку.
   Мы с Сокольниковым обсудили тогда вопрос и решили, что необходимо безусловно оформить как-то эти отношения, с тем, чтобы работу по свержению советского правительства организовать вместе с правыми.
   Мы тогда говорили, что необходимо обязательно встретиться с кем-нибудь из лидеров правых, т.е. с Рыковым, Томским или Бухариным, причем говорили обо всех троих, но, в конце концов, остановились на Томском, так как, по нашим сведениям, Томский располагал наиболее многочисленным и организованным кадровым составом, наиболее был приспособлен именно для такой нелегальной организаторской работы. Сокольников взялся повстречаться с Томским и увиделся с ним.
   С Сокольниковым мы встретились вторично не то в конце ноября, не то в начале декабря 1935 года. Он передал, что Томский выразил свое [c.41] полное согласие на организационное вхождение в блок. Я, со своей стороны, рассказал Сокольникову о том разговоре, который был у меня с Томским по этому поводу. Томский в разговоре со мной сказал, что он считает абсолютно необходимым организовать террористическую и всякого рода иную работу, но что он должен посоветоваться со своими товарищами, с Рыковым и Бухариным. Это он и сделал потом, и уже давал ответ от имени всех троих.
   Вышинский: Кроме Томского, велись разговоры о кем-нибудь из этой группы?
   Пятаков: Я не вел. Радек имел связь с Бухариным. Я имел связь с Бухариным до 1934 года, т.е. до ухода его из наркомата. Когда он был в наркомате, то мне легко было с ним встречаться, а когда он перешел в "Известия", эта связь перешла к Радеку. Он с ним контрреволюционную связь поддерживал и продолжал.
   Примерно к концу 1935 года Радек получил обстоятельное письмо-инструкцию от Троцкого. Троцкий в этой директиве поставил два варианта о возможности нашего прихода к власти. Первый вариант -- это возможность прихода до войны, и второй вариант -- во время войны. Первый вариант Троцкий представлял в результате, как он говорил, концентрированного террористического удара. Он имел в виду одновременное совершение террористических актов против ряда руководителей ВКП(б) и Советского государства и, конечно, в первую очередь, против Сталина и ближайших его помощников.
   Второй вариант, который был с точки зрения Троцкого более вероятным, -- это военное поражение. Так как война, по его словам, неизбежна, и притом в самое ближайшее время, война прежде всего с Германией, а возможно с Японией, следовательно, речь идет о том, чтобы путем соответствующего соглашения с правительствами этих стран добиться благоприятного отношения к приходу блока к власти, а, значит, рядом уступок этим странам на заранее договоренных условиях получить соответствующую поддержку, чтобы удержаться у власти. Но так как здесь был очень остро поставлен вопрос о пораженчестве, о военном вредительстве, о нанесении чувствительных ударов в тылу и в армии во время войны, то у Радека и у меня это вызвало большое беспокойство. Нам казалось, что такая ставка Троцкого на неизбежность поражения объясняется в значительной мере его оторванностью и незнанием конкретных условий, незнанием того, что здесь делается, незнанием того, что собою представляет Красная армия, и что у него поэтому такие иллюзии. Это привело и меня и Радека к необходимости попытаться встретиться с Троцким.
   Вышинский: Подсудимый Радек, были ли получены вами в 1935 году, или несколько раньше, от Троцкого два письма или больше?
   Радек: Одно письмо -- в апреле 1934 года, второе -- в декабре 1935 года.
   Вышинский: Содержание их соответствует тому, что здесь говорил Пятаков?
   Радек: В основах -- да. В первом письме по существу речь шла об ускорении войны, как желательном условий прихода к власти троцкистов. Второе же письмо разрабатывало зги, так называемые, [c.42] два варианта -- прихода к власти во время мира и прихода к власти в случае войны. В первом письме социальные последствия тех уступок, которые Троцкий предлагал, не излагались. Если итти на сделку с Германией и Японией, то, конечно, для прекрасных глаз Троцкого никакая сделка не совершится. Но программы уступок он в этом письме не излагал. Во втором письме речь шла о той социально-экономической политике, которую Троцкий считал необходимой составной частью такой сделки по приходе к власти троцкистов.
   Вышинский: В чем это заключалось?
   Радек: Если спросить о формуле, то это было возвращение к капитализму, реставрация капитализма. Это было завуалировано. Первый вариант усиливал капиталистические элементы, речь шла о передаче в форме концессий значительных экономических объектов и немцам и японцам, об обязательствах поставки Германии сырья, продовольствия, жиров по ценам ниже мировых. Внутренние последствия этого были ясны. Вокруг немецко-японских концессионеров сосредоточиваются интересы частного капитала в России. Кроме того, вся эта политика была связана с программой восстановления индивидуального сектора, если не во всем сельском хозяйстве, то в значительной его части. Но если в первом варианте дело шло о значительном восстановлении капиталистических элементов, то во втором -- контрибуции и их последствия, передача немцам в случае их требований тех заводов, которые будут специально ценны для их хозяйства. Так как он в том же самом письме отдавал себе уже полностью отчет, что это есть возрождение частной торговли в больших размерах, то количественное соотношение этих факторов давало уже картину возвращения к капитализму, при котором оставались остатки социалистического хозяйства, которые бы тогда стали просто государственно-капиталистическими элементами. В первом письме не было социальной программы, во втором она есть. Первое было короткое -- об ускорении войны, а второе письмо -- с оценкой международного положения, здесь рассматривалась тактика на случай войны. Если первое письмо надо рассматривать как толчок для пораженческой тактики, то второе письмо давало полную разработанную программу, поэтому оно и отличается по своему объему. Первое письмо было на 2--3 страничках, а второе -- 8 страничек на английской тонкой бумаге, подробное письмо.
   Вышинский: В этом втором письме, которое было названо развернутой программой пораженчества, было ли что-нибудь об условиях, которым должна удовлетворить пришедшая к власти группа параллельного центра в пользу иностранных государств?
   Радек: Вся программа была направлена на это.
   Вышинский: Самих условий Троцкий не излагал?
   Радек: Излагал.
   Вышинский: Конкретно говорил о территориальных уступках?
   Радек: Было сказано, что, вероятно, это будет необходимо.
   Вышинский: Что именно?
   Радек: Вероятно, необходимы будут территориальные уступки.
   Вышинский: Какие? [c.43]
   Радек: Если мириться с немцами, надо итти в той иди другой форме на их удовлетворение, на их экспансию.
   Вышинский: Отдать Украину?
   Радек: Когда мы читали письмо, мы не имели сомнений в этом. Как это будет называться -- гетманской Украиной или иначе, -- дело идет об удовлетворении германской экспансии на Украине. Что касается Японии, то Троцкий говорил об уступке Приамурья и Приморья.
   Вышинский: Обвиняемый Сокольников, вы подтверждаете показания Пятакова в той части, которая касается разговора с лицом, о котором шла речь и имя которого председатель просил не называть?
   Сокольников: Да. Подтверждаю.
   Вышинский: И содержание этого письма подтверждаете?
   Сокольников: Да, правильно.
   Вышинский (Пятакову): Расскажите, при каких обстоятельствах вы выехали за границу? Какой был официальный повод для поездки и что у вас произошло там неофициально?
   Пятаков: Я уже показывал, что в конце 1935 года в разговоре моем с Радеком встал вопрос о необходимости тем или иным способом встретиться с Троцким. Так как в этом году я имел служебную командировку в Берлин на несколько дней, я условился, что постараюсь встретиться с Троцким, и тогда же Радек рекомендовал мне в Берлине обратиться к Бухарцеву, который имеет связь с Троцким, с тем, чтобы он помог мне организовать эту встречу. Я выехал в Берлин и встретился с Бухарцевым,
   Вышинский: Когда это приблизительно было?
   Пятаков: Это было около 10 декабря, в первой половине декабря. В тот же день или на другой день я встретил Бухарцева, который, улучив момент, когда никого не было, со своей стороны мне передал, что он узнал о моем приезде за несколько дней, сообщил об этом Троцкому и по этому поводу ждет от Троцкого извещения. На следующий день Троцкий прислал своего посланца, с которым Бухарцев и свел меня в парке Тиргартен, в одной из аллей, буквально на пару минут. Он мне предъявил маленькую записочку от Троцкого, в которой было написано несколько слов: "Ю.Л., подателю этой записки можно вполне доверять". Слово "вполне" было подчеркнуто, и из этого я понял, что человек, приехавший от Троцкого, является доверенным лицом. Он условился со мной на следующее утро встретиться на Темпельгофском аэродроме. На следующий день рано утром я явился прямо к входу на аэродром, он стоял перед входом и повел меня. Предварительно он показал паспорт, который был для меня приготовлен. Паспорт был немецкий. Все таможенные формальности он сам выполнял, так что мне приходилось только расписываться.
   Сели в самолет и полетели, нигде не садились и в 3 часа дня, примерно, спустились на аэродром в Осло. Там был автомобиль. Сели мы в этот автомобиль и поехали. Ехали мы, вероятно, минут 30 и приехали в дачную местность. Вышли, зашли в домик, неплохо обставленный, и там я увидел Троцкого, которого не видел с 1928 г. Здесь состоялся мой разговор с Троцким. [c.44]
   Вышинский: Сколько времени продолжалась ваша беседа?
   Пятаков: Около двух часов.
   Вышинский: Расскажите, о чем вы беседовали.
   Пятаков: Разговор начался, прежде всего, с моей информации. Я рассказывал о том, что тропкистско-зиновьевским центром уже сделано. К этому времени Троцкий уже получил письмо Радека, и он был особенно возбужден. Во время беседы он меня прерывал, бросал всякие ехидные словечки и реплики насчет примиренчества, непонимания обстановки, вроде: "Живете по старинке", и всякие такие колкие слова, проявляя явные признаки недовольства. Когда дело дошло до вредительства, он разразился целой филиппикой, бросал колкости вроде того, что "не можете оторваться от сталинской пуповины, вы принимаете сталинское строительство за социалистическое".
   Тут же очень резко, я бы сказал, пожалуй впервые, он так отчетливо и ясно сформулировал свою позицию относительно, вредительства. Он сказал, что социализм в одной стране построить нельзя и что крах сталинского государства совершенно неизбежен. О другой стороны, капитализм оправляется от кризиса, начинает крепнуть и, ясно, долго терпеть дальнейшее усиление, в особенности военной промышленности, обороноспособности Советского государства, он не может. Военные столкновения неизбежны и, ежели мы будем относиться к этому пассивно, то в руинах сталинского государства погибнут и все троцкистские кадры. Именно поэтому он считает, что вредительский метод является не просто одним из острых приемов борьбы, которые можно было бы применить, а можно было бы и не применять, а это совершенно неизбежная вещь, вытекающая из самой сущности его позиции.
   Речь идет о том, какую позицию троцкистские кадры должны занять: будут ли они связывать свою судьбу с судьбой сталинского государства или будут противостоять н организовываться для других задач, для свержения правительства, подготовляя приход к власти другого правительства -- троцкистского правительства?
   Далее он говорил, что многие из нас, троцкистов, до настоящего времени находятся в состоянии иллюзии, будто бы возможны какие-то массовые методы, организация масс. Организация массовой борьбы невозможна прежде всего потому, что рабочие массы, крестьянские массы в основном находятся сейчас под гипнозом огромного строительства, которое идет в стране, строительства, которое воспринимается ими, как социалистическое строительство. Всякая попытка наша в этом направлении означала бы полную безнадежность, быстро привела бы к полному провалу, к ликвидации тех сравнительно немногочисленных троцкистских кадров, которые сейчас в стране имеются. Поэтому речь идет о другом -- речь идет в полном смысле этого слова о государственном перевороте со всеми вытекающими отсюда последствиями и в области тактики и в области приемов борьбы.
   Вышинский: А практическая часть?
   Пятаков: Одно и другое очень тесно связано. Троцкий тут опять сказал, что война, по его мнению, на носу, что ему очень хорошо [c.45] известно, что вопрос измеряется не пятилетием, а коротким сроком. Он мне прямо тогда сказал, что речь идет о 37-м годе. Очевидно, информация эта была не собственным его изобретением. Тут он опять развил два варианта. Что касается международной обстановки, то речь идет в значительной мере о ликвидации пролетарского революционного движения и о торжестве фашизма. Если мы имеем намерение притти к власти, то реальными силами в международной обстановке являются, в первую очередь, фашисты и с этими силами нам надо, так или иначе, в той или иной форме, установить связь, поддерживать ее и обеспечить благоприятное к себе отношение на случай прихода к власти как без войны, так и, в особенности, в случае войны и поражения ССОР, которое Троцкий считал неизбежным. Тут он мне рассказал, что ему известно о тех разговорах, которые вели Радек и Сокольников. Троцкий был недоволен, что они проявили недостаточную активность, чересчур осторожничали. Я имею в виду разговоры, которые Радек и Сокольников вели с лицами, представителями некоторых иностранных государств, называть которых запретил гр-н председатель.
   В связи с международным вопросом Троцкий особенно остро ставил вопрос о подготовке диверсионных кадров. Он упрекал нас, что мы недостаточно энергично занимаемся диверсионной, вредительской и террористической работой. Он сказал, что договорился совершенно определенно с фашистским германским правительством и с японским правительством о благоприятном отношении на случай прихода троцкистско-зиновьевского блока к власти. Причем тут же оговорился, что, само собой разумеется, это благоприятное отношение является не плодом какой-то особой любви этих правительств к троцкистско-зиновьевскому блоку. Он просто исходит из реальных интересов фашистских правительств и из того, что мы обещали для них сделать в случае прихода к власти.
   Вышинский: Что же обещали?
   Пятаков: Тут я должен сделать сначала одно пояснение. Троцкий снова сказал, что и под этим углом зрения, под углом зрения тех переговоров, которые он ведет, и того, что он уже достиг, чрезвычайно важно усилить активную диверсионную, вредительскую, террористическую деятельность, чтобы иностранные правительства видели, что они имеют перед собой не просто человека, который говорит от своего собственного имени, а конкретную, реальную силу. Тут он мне сказал, что он вел довольно длительные переговоры с заместителем председателя германской национал-социалистской партии -- Гессом. Я, правда, не могу сказать, есть ли какой-то договор, подписанный им, или есть только договоренность, но Троцкий мне все это излагал как существующее соглашение, которое, правда, подлежит еще оформлению через некоторых других лиц, о которых я буду говорить на закрытом судебном заседании.
   К чему, собственно говоря, сводится это соглашение, если кратко сформулировать?
   Первое. -- Немецкие фашисты обещают троцкистско-зиновьевскому блоку благоприятное отношение и поддержку в случае прихода [c.46] блока к власти как в военное время, так и до войны, если это удастся. Но за это фашисты получают нижеследующую компенсацию: общее благоприятное отношение к германским интересам, к германскому правительству во всех вопросах международной политики; известные территориальные уступки, которые нужно будет сделать, причем эти территориальные уступки конкретизировались, в частности, речь шла о завуалированной форме территориальных уступок, которая именовалась "непротиводействие украинским национально-буржуазным силам в случае их самоопределения".
   Вышинский: Что это означает?
   Пятаков: Это в завуалированной форме означает то, о чем говорил здесь Радек: если немцы посадят свое украинское правительство, -- причем править будут не через своего германского генерал-губернатора, а, может быть, это будет гетман, но во всяком случае немцы "самоопределят" Украину, -- троцкистско-зиновьевский блок этому не будет противодействовать. По существу это начало расчленения СССР.
   Следующий пункт соглашения касался того, в какой форме немецкий капитал получит возможность эксплоатации в СССР необходимых ему сырьевых ресурсов. Речь шла относительно эксплоатации золотых рудников, нефти, марганца, леса, апатитов и т. д.
   Вышинский: А насчет диверсионных актов на случай войны?
   Пятаков: Это последний пункт. В случае военного нападения надо координировать подрывные силы троцкистской организации, которые будут действовать внутри страны, с теми внешними силами, которые будут действовать под руководством германского фашизма. Диверсионная, вредительская работа, которая ведется троцкистско-зиновьевской организацией в СССР, должна вестись по указаниям Троцкого, которые должны согласовываться с немецким генеральным штабом.
   К концу беседы вышел у нас такой разговор. Приход к власти будет означать, что мы должны сильно отступить по направлению к капитализму. В этой связи Троцкий говорил, что по сути дела у нас одна. программа с правыми, поскольку правые приняли диверсионно-вредительскую программу и считают, что надо отступить к капитализму. Троцкий выразил очень большое удовлетворение, когда я рассказал о разговоре Сокольникова с Томским и о своем разговоре с Томским, а также о том, какой контакт у меня и у Радека имеется с Бухариным. Он сказал, что это не только тактическое мероприятие, т.е. объединение в борьбе против одного и того же неприятеля, но и объединение, имеющее известное принципиальное значение.
   Вышинский: Итак, что нового вам сказал Троцкий в 1935 году по сравнению с тем, что было вам сказано раньше и чем вы руководствовались в своей преступной деятельности?
   Пятаков: Новое, если хотите, было сформулировано в достаточной мере отчетливо: троцкистская организация по существу превращается в придаток фашизма.
   Вышинский: Теперь я хочу вас спросить относительно вашей преступной деятельности в области организации террористических актов, В чем это конкретно выражалось? [c.47]
   Пятаков: Прежде всего, это организация террористических групп в Западной Сибири, через западно-сибирский центр, для убийства Эйхе.
   Вышинский: Еще для какой цели они организовались в Западной Сибири?
   Пятаков: В Западной Сибири была попытка покушения на Молотова...
   Вышинский: Далее?
   Пятаков: На Украине -- на Косиора и Постышева.
   Затем на Украине были разговоры с украинскими троцкистами о том, что если нужно будет перебросить троцкистские террористические кадры в Москву, то это надо будет сделать.
   Вышинский: Для какой цели перебросить в Москву?
   Пятаков: Для совершения террористических актов.
   Вышинский: Против кого?
   Пятаков: Против руководителей партии и правительства: Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова, Орджоникидзе... Речь шла о более или менее одновременном совершении террористических актов. Троцкий на этом особенно сильно настаивал.
   Вышинский: Речь шла также и относительно Закавказья?
   Пятаков: Да, речь шла и относительно закавказских террористов.
   Вышинский: С кем вы говорили от Закавказья?
   Пятаков: С Мдивани. Серебряков говорил с Мдивани о том, чтобы в случае необходимости перебросить в Москву закавказских троцкистов-террористов.
   Вышинский (Серебрякову): Подсудимый Серебряков, вы подтверждаете это показание Пятакова относительно вашего разговора с Мдивани?
   Серебряков: Да. Это предвиделся террористический акт на Ежова.
   Вышинский (Пятакову): Следовательно, мы уже насчитали ряд террористических актов, которые подготовлялись при вашем участии?
   Пятаков: Совершенно верно.
   Вышинский: Кто действовал непосредственно под вашим руководством в Москве?
   Пятаков: В Москве непосредственно под моим руководством действовала группа Юлина, куда входили Оскольдов, Докучаев, Колосков.
   Вышинский: Что она ставила своей задачей?
   Пятаков: Убийство Сталина и Кагановича.
   Вышинский: И вы непосредственно этим руководили?
   Пятаков: Да, непосредственно, как член центра.
   Затем мне были известны террористические группы, которые были связаны с Сокольниковым и Радеком. Одна группа Закс-Гладнева и Тивеля, связанная с Сокольниковым, и другая группа -- Пригожина, которая была связана с Радеком. Кроме того, мы все время предполагали вызвать Дрейцера сюда, так как нам было известно, что у него есть террористические связи.
   Вышинский: Вы относительно Дрейцера с кем-нибудь разговаривали? [c.48]
   Пятаков: Я разговаривал с Радеком.
   Вышинский: Подсудимый Радек, скажите, был у вас разговор относительно Дрейцера?
   Радек: В июле 1935 года был разговор.
   Когда мы в первый раз собрались после убийства Кирова, то встал вопрос о том, что бессмысленно убивать единицы. Это не даст никакого политического результата, а даст лишь разгром организации. Надо поэтому выяснить точно, есть ли силы для серьезных действий или нет этих сил?
   Вышинский: Так я вас понимаю: мало убить товарища Кирова, а надо еще убить других?
   Радек: Или надо отказаться от террора или приступить к серьезной организации массовых террористических актов, что поставило бы вопрос о приближении к власти.
   Вышинский: Больше вопросов у меня нет. Я прошу вызвать для допроса свидетеля Бухарцева. [c.49]
   
   Красным шрифтом в квадратных скобках обозначается конец текста на соответствующей странице печатного оригинала указанного издания.
   Процесс антисоветского троцкистского центра (23--30 января 1937 года).-- М.: НКЮ Союза ССР; Юридическое издательство, 1937. -- 258 с.
   Электронная версия книги перепечатывается с сайта Библиотека Михаила Грачева http://grachev62.narod.ru
   
   
   
   

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru