Lib.ru/Классика: Писарев Дмитрий Иванович. Исторические идеи Огюста Конта

Д. И. Писарев

Исторические идеи Огюста Конта

Д. И. Писарев. Исторические эскизы. Избранные статьи

М., "Правда", 1989

Введение

Огюст Конт, один из величайших мыслителей нашего века, родился в Монпелье в 1798, а умер в Париже в 1857 году. Жил он в бедности, работал много и мыслил всегда честно и самостоятельно, не стараясь угождать ни политическим партиям, ни академическим котериям, ни прихотливому вкусу так называемой образованной толпы¹. Самое цветущее время деятельности Конта относится к тридцатым годам нашего столетия -- к той эпохе, когда буржуазное правительство Луи-Филиппа, меняя беспрестанно Гизо на Тьера и Тьера на Гизо, занималось бесплодною политическою эквилибристикою между клерикально-реакционерною партиею, с одной стороны, и революционно-республиканскою -- с другой стороны. Конт смотрел одинаково недоброжелательно на все три партии, спорившие между собою за политическое господство. Он видел, что реакционеры совершенно напрасно стараются воскресить мертвую и разлагающуюся идею; он понимал, что республиканцы, за неимением определенной и положительной доктрины, не сумеют воспользоваться победою, когда им удастся ее одержать; он чувствовал глубокое презрение к эквилибристам, которые, давно забывши о существовании или даже о возможности политических принципов, удерживали за собой власть единственно для того, чтобы не выпускать ее из своих рук. Он полагал, что политические нелепости и неблаговидности его времени будут продолжаться до тех пор, пока политика не превратится в науку, в какую превратилась, например, астрономия со времен Коперника, Кеплера и Ньютона или химия со времен Пристли и Лавуазье. Мысль создать положительную политику, открыть в жизни человеческих обществ незыблемые естественные законы и научным путем выработать такую общественную организацию, которая мирила бы в высшем единстве все разумные требования, эта титаническая мысль овладела Контом, когда он был очень молод. Мысль эта родилась в нем, по всей вероятности, под влиянием идей известного Сен-Симона, с которым он был очень близок в молодости и под руководством которого он работал в продолжение целых шести лет. Впрочем, Сен-Симон, во всяком случае, направил только внимание молодого Конта на общественные задачи текущего времени. Путь, которым пошел Конт к решению этих задач, с самого начала был совершенно самостоятелен; как только Конт составил себе, в общих чертах, определенный план умственной деятельности, так он тотчас разошелся и даже поссорился с Сен-Симоном и со всеми его последователями².

Основная мысль Конта, исходная точка, с которой начались все его исследования и умозрения, состоит в том, что явления общественной жизни подлежат естественным законам, что они сложнее всех остальных явлений природы, что они, в большей или меньшей степени, подчиняются влиянию всех остальных явлений и что вследствие этого к изучению их может приступить, с некоторою надеждою на успех, только такой мыслитель, который знает основательно все категории явлений менее сложных и который вооружен всеми методами, доставляющими современному исследователю возможность проникать в тайники органической и неорганической природы.

Что человеческие общества живут и развиваются по законам, это мысль далеко не новая; нет того философствующего историка, который не повторял бы ее на разные лады; но нетрудно заметить, что почти у всех философствующих историков эта мысль остается мертвою буквою. Спросите у Гизо, или у Лорана, или у Галлама, или у Гервинуса: имеете ли вы, господа, понятие о дифференциальном исчислении, занимались ли вы когда-нибудь химией, следили ли вы за современными успехами физиологии?-- Все эти философствующие историки³ примут ваш вопрос за неуместную шутку и ответят вам холодно и презрительно, что они -- историки, а не химики, не физиологи и не математики. Из их ответа вы поймете, что все их образование заключается в знании тех языков, на которых написаны летописи, грамоты и разные другие исторические документы. Вооружившись этими знаниями, они прямо приступают к чтению источников и вслед за тем, разумеется, начинают излагать нам под именем исторических законов свои личные размышления, более или менее остроумные, но нисколько не опирающиеся ни на исследование коренных свойств человеческого организма, ни на основательное знание общих космических законов. Если бы философствующим историкам было какое-нибудь дело до космических законов, до человеческого организма и до рациональных методов научного исследования, то они понимали бы очень хорошо, что им невозможно обойтись ни без физиологии, ни без химии, ни даже без дифференциального исчисления.

У Конта мысль о необходимости открыть законы исторического развития не осталась мертвой буквой. Он получил в политехнической школе превосходное математическое образование, и потом, в течение всей его жизни, математика оставалась постоянно его хлебным ремеслом. Он изучил самым тщательным образом астрономию, физику, химию и биологию; не довольствуясь знанием этих наук в их современном положении, он обратился к их истории и прочитал подлинные сочинения тех исследователей, которых трудами эти науки подвигались вперед. Усвоив себе эти обширные знания, выучившись владеть всеми методами научного исследования и проследивши развитие всех главных наук от самой их колыбели, Конт имел полное право приступить к явлениям общественной жизни с целью открыть те законы, по которым они совершаются. Основной закон истории нашелся, и нашелся именно благодаря тому обстоятельству, что Конту была уже достаточно известна история положительных наук. Конт заметил, что все наши положительные знания проходят в своем развитии три главные фазы: теологическую, метафизическую и положительную.

Сначала человек объясняет себе неизвестное явление природы как сознательное и умышленное действие какой-нибудь личности, похожей в своих общих чертах на самого человека; так, например, когда во время осады Трои началась в греческом лагере моровая, язва, греки объяснили себе это явление тем, что бог Аполлон, прогневавшись на них за неуважение к его жрецу Хризесу, начал пускать в них невидимые стрелы⁴; когда гремел гром, тогда греки думали, что Зевес, великий отец богов и людей, бросает с неба особенные громовые снаряды, выкованные для него богом огня Вулканом; когда на небе появлялась заря, тогда греки думали, что богиня Эос своими розовыми пальцами отворяет те ворота, из которых должна выехать колесница Солнца, или Феба.

Затем человек начинает объяснять себе каждое явление какою-нибудь безличною силою, которой, несмотря на ее безличность, приписываются, однако, разные стремления, симпатии и антипатии. Отчего, спрашивали древние и средневековые физики, вода поднимается в насосе? Оттого, отвечали они, что природа страшится пустоты. Отчего кусок свинца падает вниз, а дым и пламя поднимаются кверху? Оттого, что каждое тело стремится занять свое естественное место. Отчего человек заболевает? Оттого, что болезнь вселяется в его тело. Отчего больной выздоравливает? Оттого, что природа и врач побеждают болезнь и выгоняют ее из его тела. Если природа может чувствовать страх, если тела, подобные свинцу или дыму, могут испытывать стремления или желания, если болезнь входит в человека и выходит из него, если ее можно побеждать и выталкивать в шею и если таким занятиям предается природа, то, очевидно, природа, болезнь и тела оказываются близкими родственниками и прямыми наследниками Аполлона, Зевеса и других олимпийцев. Существенная разница состоит только в том, что собственные имена заменены нарицательными. Неполные олицетворения отвлеченных понятий -- это, в сущности, те же боги, полинявшие от времени и от житейских превратностей.

Наконец, переходя из метафизической фазы в положительную, человек начинает понимать, что он забавлял себя игрою слов, которая, мешая во многих случаях ясной и правильной постановке вопросов, заставляла его тратить время и силы на бесплодную борьбу с совершенно непреодолимыми трудностями. Увидавши неосновательность прежних объяснений, человек убеждается понемногу в том, что его способность объяснять явления природы имеет определенные границы, через которые его уму никогда не удастся перешагнуть; человек признает ту великую истину, что он может только наблюдать явления и подмечать, в каком порядке одно явление следует за другим или каким образом одно явление совмещается с другим. На вопрос: почему данные явления следуют одно за другим именно в таком, а не в другом порядке, у него нет ответа и никогда его не будет. Он, разумеется, может сказать вам: таков закон природы; но это, конечно, не ответ, потому что вопрос именно в том и состоит: почему существует в природе вот этот закон, а не какой-нибудь другой? -- Вы спрашиваете, например, у современного физика: почему свинцовая пуля, которую я выпускаю из рук, падает на землю? -- Почему, отвечает вам физик, этого я не знаю, но я могу вам сказать, что существует общий закон, по которому все тела во всей вселенной взаимно притягивают друг друга пропорционально массам и обратно пропорционально квадратам расстояния. Так как ваша пуля меньше земного шара, то земной шар и притягивает ее к себе; если бы она была больше земного шара, то случилось бы наоборот, то есть не пуля упала бы на землю, а земля упала бы на пулю. Но почему все это происходит так, а не иначе, почему тела взаимно притягивают друг друга, и притягивают именно так, как я это объяснил, этого я не знаю, этого не знает никто, это останется вечною тайною для всех людей, и поэтому совершенно бесполезно и нелепо задавать себе или другим подобные вопросы.-- Когда человеческие знания вступили в этот последний, положительный период своего развития, тогда они уже не испытывают больше радикальных переворотов, относящихся к самому основному их характеру; они только растут и совершенствуются, по мере того, как накопляются фактические подробности и улучшаются орудия наблюдения.

Заметив таким образом три фазы в развитии всех положительных наук (кроме математики, в которой теологической фазы не было), Конт путем своих исторических занятий скоро пришел к тому убеждению, что общественная жизнь человечества в каждую данную эпоху находится в прямой зависимости от тех способов и приемов, посредством которых люди объясняют себе явления природы. Господствующее миросозерцание кладет свою печать на все отрасли общественной жизни; когда изменяется миросозерцание, тогда и в общественной жизни происходят соответственные перемены; когда борются между собою два различные миросозерцания, тогда и общественная жизнь наполняется тревогами и волнениями; когда одно из борющихся миросозерцании одерживает окончательную победу над другим, тогда и в общественной жизни водворяются спокойствие и единодушие. Так как миросозерцание есть не что иное, как сумма объяснений, относящихся ко всем различным явлениям природы, и так как эти объяснения проходят через три фазы, то нетрудно сообразить, что те же самые три фазы могут быть отмечены и во всей исторической жизни человечества. Вся история распадается на три великие периода: теологический, метафизический и положительный. Каждый из этих периодов характеризуется господством соответствующего миросозерцания; при переходе из одного периода в другой изменяются понемногу, вместе с миросозерцанием, все идеи, учреждения, обычаи, нравы и вкусы.

Конт полагает, что Западная Европа пришла к концу метафизического периода и стоит на рубеже положительной фазы; вся безалаберщина умственного, нравственного и политического мира объясняется, по мнению Конта, смешением и хаотическою борьбою теологических, метафизических и положительных элементов. Безалаберщина эта прекратится и борьба окончится благополучно только тогда, когда положительные элементы окончательно одолеют своих противников и совершенно утвердят свое господство над обществом. Поэтому задача всех искренних друзей человечества состоит именно в том, чтобы всеми силами содействовать этой окончательной победе тех элементов, которые одни заключают в себе способность долговечности и беспредельного совершенствования. Ввести человечество в положительную фазу значит приучить всех людей к положительному объяснению всех явлений природы. Для этого надо, очевидно, свести в одну цельную философскую доктрину все главные результаты строго научных исследований и потом из этой доктрины выработать систему общественного воспитания, направленную к самому широкому распространению всех добытых и сгруппированных знаний.

Взглянувши с этой точки зрения на общественную задачу нашего времени, Конт в своем капитальном труде "Cours de philosophie positive" ("Курс положительной философии") представил ту основную доктрину, на которой должно быть построено новое общественное образование⁵. Книга Конта заключает в себе шесть больших томов: в первом, после общего введения, излагается математическая философия; во втором -- астрономическая и физическая философия; в третьем -- химическая и биологическая философия; в четвертом -- догматическая часть общественной физики; в пятом -- историческая часть общественной физики; в шестом -- окончание исторической части и общее заключение.

Завершив свой громадный труд, Конт не сумел остановиться вовремя и повредил своему собственному делу настолько, насколько отдельная личность может повредить такому делу, в котором заинтересовано все человечество. Конт доказал себе и другим почти с математическою точностью, что положительное или строго реальное образование составляет самую важную потребность современных обществ,-- такую потребность, от удовлетворения которой зависит решение всех остальных общественных задач. Конт установил далее ту философскую доктрину, которая должна сделаться основою общественного образования. Этими трудами теоретическая сторона дела оказывается законченною. Затем Конту надо было устремить все свои силы на то, чтобы теория воплотилась в жизни; надо было перейти к практической стороне дела; надо было всевозможными средствами действовать на общественное мнение до тех пор, пока необходимость нового образования не вошла бы глубоко и окончательно в сознание заинтересованных обществ. А потом надо было ждать, пока новое образование принесет свои результаты. Ждать пришлось бы долго; по всей вероятности, пришлось бы даже умереть, не дождавшись со стороны общества сильных проявлений умственной возмужалости и полноправности; но делать все-таки было нечего; только сама нация, доразвивавшаяся до положительного миросозерцания, может дать вполне удовлетворительное решение всем общественным задачам, поставленным ей различными обстоятельствами ее исторического существования. В какую сторону и какими средствами решит она эти задачи -- это уже ее дело. Ни один мыслитель в мире не может и не должен присвоивать себе право решать эти задачи заранее изолированными силами своего личного ума, потому что нет и не может быть на свете такого гения, который один, сам по себе, был бы умнее целой нации, когда все силы этой нации развернуты и пущены в ход положительным образованием. Конт упустил из виду эту простую истину. Он вообразил себе, что его индивидуальный ум может заменить собою в решении общественной задачи коллективный ум целой нации или даже всего человечества. Он вообразил себе, что может сам предусмотреть, определить и начертить ту политическую и социальную программу, до которой додумается коллективный ум, просвещенный и укрепленный положительным образованием. Получилось, конечно, полное и печальное фиаско. Конт вдался в произвольные умствования, изменил своей собственной строго научной методе, написал Положительную Политику⁶, в которой нет ничего положительного, создал новую религию, которая одним ни на что не нужна, а других не может удовлетворить, провозгласил себя первосвященником человечества (Grand prêtre de Thumanité) и наконец умер, оставив после себя горсть верующих адептов, которые своими наивными поступками и плоскими догматическими трактатами продолжают до сих пор, по мере сил, доставлять обильную пищу насмешкам всех реакционеров и метафизиков, чувствующих глубокую и сознательную ненависть к основным, великим и плодотворным идеям Положительной философии. Наивные обожатели Конта как основателя религии и как первосвященника человечества должны, конечно, скоро затеряться в несметной толпе различных, более или менее эксцентрических сект. Но, кроме этих наивных обожателей, у Конта есть еще мыслящие ученики, которые, глубоко понимая, уважая и стараясь распространять идеи Положительной философии, видят в то же время в Положительной Политике и во всех дальнейших подвигах Конта печальные, хотя естественные заблуждения великого ума, прельщенного и ослепленного своею собственною великостью. Провозгласивши себя папою позитивизма, Конт отринул и отлучил от своей церкви этих неверующих учеников, но нетрудно понять, что успех и дальнейшее развитие контовских идей зависят именно от них, а не от простодушных адептов. Во главе разумных последователей Конта стоит в настоящее время во Франции известный ученый Литтре. В Англии успеху контовских идей содействует в значительной степени Джон Стюарт Милль, сумевший оценить Конта тогда, когда Конт, только что выпустивший в свет первые томы своей Положительной философии, был еще совершенно неизвестен. Репутация Конта растет; Положительная философия в прошлом году вышла в свет вторым изданием; о позитивизме (т. е. о философской школе, а не о религиозной секте) говорят в журнальных статьях и в отдельных книгах. Главный боец позитивизма, Литтре, работает неутомимо, и некоторые из самых крупных мыслителей Франции и Англии, Тен, Вашро, Герберт Спенсер⁷, считают нужным подвергать его работы подробной и внимательной критике.-- Словом, дело Конта подвигается вперед, но если, например, принять в соображение ту быстроту, с которою имена и мысли Бокля и Дарвина⁸ облетели в последнее время весь образованный мир, то надо будет сознаться, что дело Конта подвигается вперед с изумительною медленностью. В Германии Конт до сих пор известен очень мало; еще в 1862 году Бюхнер⁹, познакомившись с Контом по книге верующего адепта Констан-Ребека¹⁰, отзывался о творце Положительной философии благосклонно-покровительственным тоном, как о добродушном, смелом и честном, но довольно ограниченном и чудаковатом мечтателе. Россия до сих пор не имеет о Конте никакого понятия, несмотря на то, что мы в последнее десятилетие следили довольно внимательно за всеми движениями европейской мысли.

Причины той поразительной медленности, с которою распространяются идеи Конта, заключаются, по моему мнению, во-первых, в особенных свойствах самого Курса положительной философии и, во-вторых, в непрактичности контовских учеников и популяризаторов.-- Курс положительной философии не доступен большинству читающего общества ни по цене, ни по объему, ни по содержанию, ни по изложению. Стоит он 45 франков; у нас, в России, больше 12 руб<лей>. Это раз. Заключает он в себе шесть больших томов, т. е. гораздо больше 3000 страниц довольно мелкой печати; надо быть очень неустрашимым любителем чтения, чтобы не почувствовать сильного замирания сердца при виде этой груды печатной бумаги. Это два. Обыкновенный читатель, получивший наше общее литературное образование, начинает рассматривать Курс положительной философии и замечает, к крайнему своему огорчению, что первые три тома этой книги составляют для него тарабарскую грамоту; в самом деле, прошу покорно наслаждаться чтением математической, физической и астрономической философии, когда решение квадратных уравнений составляет крайний предел вашей математической премудрости, когда даже эта премудрость, от недостатка упражнения, давно успела изгладиться из вашей памяти. Это три. Наконец, обыкновенный читатель пробует начать чтение прямо с четвертого тома, но и тут становится в тупик. Для тех людей, для которых исторические сочинения Маколея, Шлоссера или Мишле составляют серьезное чтение и для которых Гизо и Бокль являются в виде nec plus ultra¹¹ головоломности, для тех людей, говорю я, Огюст Конт оказывается совершенно неудобочитаемым. Представьте себе, что в исторической части общественной физики вы не встретите почти ни одного собственного имени; все изложение идет чисто отвлеченным путем; вы имеете перед собою анализ идей и учреждений, без малейшего упоминания об известных вам исторических деятелях, народах и событиях; при этом язык Конта постоянно до такой степени сух, ровен, бесстрастен и однообразен, что вы легко можете принять его философию истории за какую-нибудь диссертацию о конических сечениях; недостает только чертежей и алгебраических формул; если вы сравните его математическую философию с историческою частью общественной физики, то в изложении, в языке вы не заметите ни малейшей разницы. Это четыре. Читатель согласится, что этих четырех обстоятельств слишком достаточно, чтобы удержать большинство образованного общества в почтительном отдалении от Курса положительной философии. Но именно тут-то и начинается обязанность популяризаторов. Если в каких-нибудь темных подземельях, недоступных для наших легкомысленных ближних, хранятся за тяжелыми запфрами необъятные сокровища мысли, то именно популяризаторы обязаны вооружиться храбростью и терпением, сойти в подземелья, сбить прочь тяжелые запоры и вынести по частям на свет божий затаившиеся драгоценности. Однако ни Литтре, ни Милль не поступают таким образом. Они живут в подземелье, как у себя на квартире, составляют там каталоги всем скрытым богатствам и приглашают своих читателей спускаться вслед за ними и знакомиться с драгоценностями в том месте, в котором они находятся до сих пор.

Пока популяризаторы будут держаться подобной тактики, до тех пор идеи Конта будут оставаться для общества мертвым капиталом. Литтре в 1863 году издал очень хорошую и довольно большую книгу под заглавием "Auguste Comte et la Philosophie positive"¹². Милль в нынешнем году поместил в "Westminster Review" две превосходные статьи о философской деятельности Конта¹³И Литтре, и Милль говорят единогласно, что самые замечательные и плодотворные мысли Конта заключаются в исторической части общественной физики и что Конт именно только в этой части является истинно оригинальным и совершенно независимым от трудов прежних мыслителей. Между тем ни Милль, ни Литтре даже не делают попытки изложить читателям содержание этой самой замечательной части; оба они отсылают читателя к книге самого Конта. Но что читатель их не послушается, в этом не может быть никакого сомнения. В доказательство этой мысли привожу следующий факт. Французский публицист Dupont-White¹⁴ поместил в "Revue des deux Mondes" за нынешний год две статьи о позитивизме по поводу книги Литтре. Когда человек берется рассуждать о философской доктрине печатно, тогда, я думаю, можно ожидать от него, что он обратится к подлинным источникам этой доктрины и познакомится с нею по сочинениям самого основателя. Однако не тут-то было. Dupont-White преспокойно удовлетворился книгою Литтре и, основываясь на ней, толкует о позитивизме вкривь и вкось, то есть именно так, как может толковать о кунсткамере человек, не заметивший в ней слона. Если люди, имеющие претензию философствовать печатно, продолжают питать к сочинениям Конта почтительную робость, несмотря на все заманчивые приглашения Литтре и Милля, то нетрудно себе представить, как мало подействуют эти приглашения на обыкновенных читателей.

Оставляя в стороне исторические идеи Конта, Литтре и Милль рассуждают очень пространно о положительном методе вообще, о классификации наук, о разделении их на абстрактные и конкретные, о взгляде Конта на психологию и на политическую экономию, и так далее. Принимаясь знакомить с Контом русских читателей, я считаю полезным поступить как раз наоборот. О положительном методе, о классификации наук и так далее я не скажу ни одного слова, потому что, в самом деле, какой интерес могут иметь для наших читателей философские рассуждения о методе и о классификации таких наук, о которых эти читатели имеют самые смутные понятия и с которыми журнал, при всем своем добром желании, никак не может их познакомить, если только он не хочет превратиться в собрание элементарных учебников. Напротив того, на исторические идеи Конта, о которых молчат Литтре и Милль, я обращу все мое внимание, и если мне удастся выполнить мою задачу удовлетворительно, то я смею надеяться, что Россия узнает и оценит Конта гораздо точнее, чем ценит и знает его в настоящее время Западная Европа.

Дикарь невольно объясняет себе всевозможные явления природы тем самым процессом, каким обусловливаются в его глазах его собственные поступки. Он знает по ежеминутному опыту, что каждому его движению предшествует всегда желание сделать это движение. Он садится, потому что хочет сесть, берет в руки палку, потому что хочет ее взять, бьет свою жену, потому что хочет ее бить, и так далее. Причину каждого из своих действий он понимает; причины же всех окружающих явлений требуется угадать; очень естественно, что это угадывание на первый раз будет состоять в простом подкладывании под каждое явление такой же точно причины, какая объясняет собою собственные телодвижения философствующего дикаря. Молния разбила дерево. Почему она его разбила? Потому что хотела разбить. Ураган разметал шалаш дикаря: почему? Потому что хотел сделать дикарю неприятность. Как только дикарь начинает задавать себе вопросы "почему?", так он непременно начинает отвечать на них именно таким образом, и всякие другие ответы сначала оказываются радикально невозможными, потому что сначала он, путем непосредственного внутреннего чувства, знает только самого себя и кроме самого себя не знает ровно ничего. Так как молния и ураган делают такие штуки, которые самому дикарю приходятся не под силу, и так как все их штуки, по мнению дикаря, вытекают из определенных желаний, то, очевидно, молния и ураган оказываются живыми существами, которые настолько же сильнее дикаря, насколько их штуки превышают его личные подвиги. К этим сильным существам дикарь становится в известные почтительные отношения; он старается задобрить их просьбами и подарками. Он надеется, посредством разных любезностей, направлять волю этих сильных существ сообразно с своими личными расчетами и внушать им такие желания, которые вели бы за собою, с их стороны, поступки, соответствующие его выгодам. Одним словом, начинается известное обоготворение явлений и сил природы, органических и неорганических. Человек вступает в теологический период развития.

Первобытные приемы теологического философствования не только естественны и неизбежны, но еще, кроме того, чрезвычайно полезны и необходимы. Без них дальнейшее умственное развитие дикого человечества было бы совершенно невозможно. Развиваться -- значит постепенно прокладывать себе путь к верному пониманию той связи, которая существует между явлениями природы. Чтобы приближаться к этому верному пониманию, надо собирать наблюдения. А такие наблюдения, которые могут пригодиться для общих выводов, возможны только тогда, когда наблюдатель смотрит на явления с какой-нибудь определенной точки зрения, то есть когда он подходит к явлению с какою-нибудь уже готовою теориею. Эта последняя мысль, конечно, изумляет читателя, привыкшего думать, что за наблюдения следует, напротив того, приниматься без всяких предвзятых идей. Предвзятые идеи действительно вредны, когда они мешают нашей искренности, то есть когда мы, любя эти идеи, стараемся, во что бы то ни стало, увидать их оправдание в действительности, которая на самом деле нисколько им не соответствует. Если мы, таким образом, умышленно закрываем глаза, то, разумеется, мы становимся плохими наблюдателями. Но мешает нам в этом случае не предвзятая теория, а наше нелепое пристрастие к этой теории. Теория же сама по себе только помогает нам наблюдать; стараясь убедиться в том, верна ли теория или нет, мы обращаем внимание на те стороны явлений, к которым наша теория имеет какое-нибудь отношение. Каждое явление природы само по себе так сложно, что мы никак не можем охватить его разом со всех сторон; когда мы приступаем к явлению без всякой теории, то мы решительно не знаем, на какую сторону явления следует смотреть. Явление мозолит нам глаза и все-таки не пробуждает в нашем уме никакой определенной мысли. Если же у нас составлена какая-нибудь фантастическая теория, то явление прежде всего разрушает ее и вслед за тем заставляет нас построить немедленно новую теорию, которая при вторичном наблюдении, по всей вероятности, также развалится и заменится третьею теориею, такой же непрочною, как и обе первые. Каждая из наших догадок оказалась несостоятельною именно потому, что в объясняемом явлении есть какие-нибудь признаки, несогласные с этими догадками. Стало быть, убеждаясь в несостоятельности наших догадок, мы каждый раз узнаем новые признаки, которые без этих догадок остались бы нам неизвестными. Отбрасывая одну догадку за другой, мы, наконец, доходим до верного решения задачи, если задача разрешима; или же убеждаемся в необходимости прекратить наши поиски, если вопрос наш, по самой сущности своей, не допускает ответа.

Итак, для собирания наблюдений дикарю необходима теория; разумной теории он составить себе не может, потому что разумная теория составляется на основании наблюдений; но у него свои догадки, составленные невольною и естественною деятельностью его воображения, и эти жалкие, нелепые догадки являются для него той необходимою ниткою, на которую он нанизывает свои наблюдения. При своих несложных материальных потребностях дикарь не может интересоваться всеми окружающими животными, растениями и минералами, как полезными предметами; огромное большинство этих предметов не приносит ему ни малейшей пользы и также не может сделаться для него ни вредным, ни опасным; бескорыстной любознательности, воодушевляющей наших натуралистов, у дикаря быть не может; поэтому ясно, что он остался бы навсегда безучастным к окружающему миру, если бы его живая фантазия не заставляла его в каждом ручье, в каждом дереве, в каждой ящерице или лягушке, усматривать присутствие какой-нибудь особенной, великой и таинственной силы, которая может оказывать на его жизнь и на все его различные предприятия гибельное или благодетельное влияние. Лягушка, как простая лягушка, была бы оставлена без внимания; но лягушка, превращенная фантазией дикаря в высшее существо, становится интересной и достойной изучения. Фантазия выталкивает дикаря из его умственной апатии; фантазия создает теологическое объяснение природы, и только одна фант

Оставить комментарий Писарев Дмитрий Иванович (bmn@lib.ru) Год: 1866 Обновлено: 17/12/2013. 390k. Статистика. Статья: Публицистика Статьи и рецензии	Скачать FB2 Ваша оценка:

Писарев Дмитрий Иванович Исторические идеи Огюста Конта

Писарев Дмитрий Иванович
Исторические идеи Огюста Конта