Писарев Дмитрий Иванович
Меттерних

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.42*4  Ваша оценка:

  

Д. И. Писарев

Меттерних

  
   "Мои мемуары, -- говорит князь Меттерних, -- составили бы историю моего времени; мне не нужно писать их, они уже написаны и лежат в архивах". В этих словах, насквозь пропитанных наивнейшим самообожанием, много правды. С 1809 года Меттерних становится главою австрийской дипломатии, и до 1848 года ни одно общеевропейское событие не обходится без его участия. В продолжение сорока лет Меттерних завязывает и распутывает дипломатические вопросы, сзывает конгрессы, обсуживает важнейшие интересы наций и правительств, умеряет по-своему воодушевление народов, постоянно борется против требований духа времени и наконец падает от неудержимого напора новых идей и стремлений. Характеристика этой многосторонней деятельности может подать повод к плодотворным размышлениям в области новейшей истории и психологии. Писать биографию Меттерниха значит обсуживать те идеи, которые он проводил в своей деятельности, отделять в этих идеях то, что принадлежит самому Меттерниху, от того, что приписано ему ошибочно, и, объясняя действия отдельной личности влиянием времени и обстоятельств, произносить суждение над целым типом политических деятелей, над целым направлением, над целою системою административных учреждений. В полном объеме разрешить такую огромную задачу в пределах журнальной статьи -- невозможно; поэтому необходимо из многолетней деятельности Меттерниха выбрать более яркие факты, замечательные моменты и, осветив их как следует, показать читателям, что за человек был князь Климент Венцеслав Лотарий Непомук Меттерних и что такое его знаменитая система, перед которой многие благоговели, которую многие осуждали и которой изобретение не совсем основательно приписывали австрийскому государственному канцлеру.
  

I

   Отец австрийского министра граф Франц Георг фон Меттерних принадлежал к старинной немецкой аристократии; предки его владели обширными поместьями на Рейне и отличались особенной приверженностью к интересам католической церкви; имена многих Меттернихов встречаются в немецких летописях, и Лотарь Меттерних в начале XVII столетия является даже владетельным курфюрстом Трирским. Впрочем, на этой высоте род Меттернихов не удержался, и граф Франц Георг в 1768 году является посланником Трирского курфюрста при венском дворе, а в 1774 году переходит в австрийскую службу. Состояние графа по числу поместьев было блестящее, но он жил так роскошно, что доходов недоставало; долги росли ежегодно, и сыну графа, князю Клименту Меттерниху, пришлось удовлетворять старых кредиторов своего отца тогда, когда он сам уже находился на высшей степени своего могущества. Разоряя таким образом своих малолетних детей, Франц Меттерних умел хорошо поставить себя при венском дворе и, составив себе значительные связи, дал своему сыну возможность сразу выйти на блестящую дорогу, не тратя сил на черную работу и не засиживаясь в низших инстанциях. Воспитание молодого графа Климента было вверено его матери, женщине умной, серьезно смотревшей на свои обязанности, но, конечно, как и следовало ожидать, не свободной от кастических предрассудков.
   Климент Меттерних родился в 1773 году, в конце XVIII столетия, в то время, когда вырастало поколение первой французской революции. Идеи, опрокинувшие старый престол Бурбонов, прокрались в аристократический графский дом; первым наставником Климента был эльзасский уроженец Симон, горячо сочувствовавший мнениям и поступкам позднейших якобинцев. Он говорил ребенку о силе и значении этих мнений, носившихся в воздухе эпохи, он предсказывал их торжество, и ребенок запоминал эти речи; он не сделался революционером, потому что обстоятельства повели его в другую сторону; но, отстаивая всеми силами абсолютизм, Меттерних считал необходимым поддерживать его искусственными средствами. Это стремление к поддержанию принципа, за который он боролся в продолжение 40 лет, эта постоянная тревожная боязнь революции происходила в Меттернихе именно оттого, что он был близко знаком с идеями либералов и в молодости сам испытал на себе силу этих идей. Пятнадцати лет от роду молодой граф отправился в Страсбург слушать лекции в тамошнем университете. Он вынес оттуда свободное отношение к вопросам религии, усвоил способность последовательно мыслить и привык внимательно вглядываться в окружающие предметы; он развил формальную сторону ума, не обогативши его значительным запасом фактических сведений. Он учился шутя, не переставая быть дилетантом науки и обходя все ее непривлекательные и, на первый взгляд, сухие стороны; оно и понятно: ему было 16 лет; он был умен и хорош собою; у него была возможность жить весело и роскошно; он пользовался жизнью и, когда приходила фантазия, обращался к лекциям профессоров как к новому источнику приятных ощущений; счастливые способности давали ему средства воспользоваться всем, что он слышал мельком, и легко пополнять те пробелы, которые оставляли в его уме эти отрывочные занятия. Товарищами его были молодые люди аристократических семейств и различных национальностей; со многими из них ему пришлось встретиться на дипломатическом поприще; вместе с ним учились в Страсбурге Разумовский, Штакельберг, Толстой, Голицын, Анштетен, Нарбонн и другие. Между тем разыгралась французская революция, и заботливая маменька вызвала Климента из Страсбурга, где он успел пробыть около двух лет; протекция отца доставила молодому Меттерниху возможность в качестве церемониймейстера присутствовать при коронации императора Леопольда II; потом молодой человек еще четыре года слушал лекции в майнцском университете, потом отправился путешествовать, побывал в Англии и, наконец, 23 лет от роду, в 1795 году, женился на княжне Элеоноре Кауниц, внучке покойного министра Марии Терезии. Легко и весело жилось счастливому юноше; его с удовольствием принимали в высшем кругу; старый Кауниц незадолго перед своей смертью назвал его "образцовым кавалером"; его любили и ласкали венские красавицы; узы брака, заключенного по расчету, не стесняли его эротических наклонностей; словом, светский блеск и нега жизни наполняли все минуты и владели, по-видимому, всеми помышлениями молодого графа. Между тем это время не пропадало даром; Меттерних всматривался в людей и приобретал то умение держаться в обществе и обращаться с разнородными личностями, которое было причиною его позднейших дипломатических успехов и главным основанием его карьеры и, следовательно, исторической известности.
   У Меттерниха были все условия, необходимые в то время для дипломата: знатное происхождение, значительное богатство, красивая наружность, непринужденное обращение; чего же больше? он мог вполне успешно быть представителем своего кабинета при каком-нибудь иностранном дворе, и действительно, в 1801 году его назначили посланником в Дрезден. Важных дел у него там не было, тем более что политика саксонского правительства зависела тогда от Пруссии, а в Берлине австрийским посланником был опытный дипломат Стадион, указывавший Меттерниху своим примером, как поступать в том или в другом случае. Жизнь в Дрездене была так же весела, как в Вене; из связей Меттерниха можно отметить связи его с княгинею Б-н и герцогинею Саган, с которою он поддерживал постоянные сношения до самого Венского конгресса. В Дрездене же он сблизился с Фридрихом Генцем, который впоследствии сделался его помощником и секретарем, безусловным исполнителем его воли. В 1803 году Меттерниха перевели в Берлин; дела сделались серьезнее; Австрия в это время нуждалась в союзниках, и Стадион был послан в Петербург, а Меттерниху поручено было склонять к войне с Наполеоном прусское правительство, чтобы составить таким образом против французской империи тройственный союз между Австриею, Россиею и Пруссиею. Аустерлицкое сражение расстроило весь этот план, и Меттерних, собиравший грозу против Наполеона, в 1806 году сам был отправлен посланником в Париж. Положение его было очень затруднительно; ладить с Наполеоном было мудрено; после победы при Аустерлице Наполеон не знал границ своему высокомерию, распекал представителей иностранных держав, без церемонии бранил при посланниках их государей и особенно гневался на австрийского императора, которого он громко называл "мятежным вассалом". Меттерниху надо было поддерживать достоинство своего двора, не раздражая гордого победителя; тут-то, в Париже, и пригодилось ему его поверхностное образование и обращение: он умел льстить, не возбуждая к себе презрения, и это замечательное искусство понадобилось ему в полном своем объеме. Сверх того, Меттерних и в Париже пустил в ход еще одно искусство: пользоваться любовными связями для политических целей. Он завязал интригу с сестрою Наполеона, Каролиною Мюрат, и через нее узнавал намерения императора и вкрадывался до известной степени в его политические планы. Наполеон знал о существовании этой интриги, думал даже, что она может быть ему полезна, и, конечно, жестоко ошибался в своих ожиданиях; Меттерних не проговаривался, и, кроме того, Каролина действительно любила его и для него охотно жертвовала интересами своего брата. На каком-то придворном собрании Наполеон громко сказал своей сестре: "Amusez ce niais là, nous en avons besoin à présent!" {"Развлекайте этого болвана, он нам сейчас нужен!" (фр.).} Первая часть этого приказания исполнялась как нельзя лучше, но положительно известно, что интересы французской империи оставались в этом случае в стороне, и французские дипломаты того времени находят даже, что было бы гораздо лучше, если бы сестра императора вовсе не забавляла австрийского посланника. "Се niais" начинал быть нужен Наполеону потому, что в это время, т.е. около 1808 года, война в Испании приняла самые серьезные размеры; отношения Франции к Пруссии и России также были ненадежны; ссориться с Австриею было, стало быть, опасно, потому что война могла обнять всю Европу, а между тем австрийское правительство усиливало свое войско; все дипломатические сношения Наполеона и его министров с австрийским двором не могли остановить этих зловещих приготовлений. 15-го августа 1808 года, в день своего рождения, Наполеон, накануне возвратившийся из Испании, принимал посланников всех европейских держав; он был раздражен неудачами своих армий на Пиренейском полуострове и решился запугать Австрию угрозами и страшными взрывами своего диктаторского гнева. В самом начале аудиенции он нападал на неаполитанскую королеву, потом, отыскав Меттерниха, пошел прямо на него, взял его за грудь и спросил громовым голосом:
   -- Чего хочет ваш император?
   Меттерних не тронулся с места, не переменился в лице и отвечал спокойно и твердо:
   -- Он хочет, чтобы вы уважали его посланника.
   Наполеон принял руку и остановился на минуту, но раздражение его было слишком сильно, и он продолжал, громко и постепенно разгорячаясь, выговаривать австрийскому правительству неискренность его политики. Меттерних слушал спокойно, сохраняя почтительное выражение лица, не обнаруживая ни волнения, ни робости. Следствием этой геройски выдержанной аудиенции было то, что молодой дипломат значительно повысился в мнении Наполеона; уже в то время многие при парижском дворе заметили, что Меттерних отлично владеет собою и во всякую данную минуту располагает своими словами, тоном голоса и мускулами лица. Маршал Ланн, первый герой наполеоновской армии, бывший на ты с императором, громко расхохотался однажды после ухода Меттерниха и Талейрана, имевших при нем довольно оживленный разговор с Наполеоном.
   -- Хорош вкус у Каролины, -- сказал откровенный маршал, -- каково смирение! В то время, как он (Меттерних) говорил с тобою, я бы мог дать ему сзади пинка, и ты бы, наверное, не заметил на его сладких губах ни малейшего движения.
   Доходило ли смирение Меттерниха до таких баснословных пределов -- не знаю; положительно известно то, что он своею непроницаемостью выводил из терпения пылкого Наполеона; кончилось тем, что император, видя, что от Меттерниха никогда нельзя добиться истины, махнул на него рукою и перестал расспрашивать его о намерениях австрийского правительства. Роль Меттерниха была действительно тяжела и невыгодна; приходилось до последней минуты, до окончательного разрыва хитрить с Наполеоном, зная, что никто этими хитростями не обманывается. Война 1809 года прекратила на время дипломатическую игру Меттерниха; но война эта, как известно, продолжалась всего четыре месяца, кончилась поражением австрийцев при Ваграме и принудила Австрию исполнить все требования победителя. Меттерниху поручено было вести переговоры, но никакое умение владеть собою, никакая диалектика, никакая дипломатическая изворотливость не могли доставить Австрии перевеса. Сила была на стороне победителя, и ваграмское дело было слишком энергическим аргументом для австрийских уполномоченных. Условия мира были тяжелы, и попытка Австрии отмстить за Аустерлиц обрушилась на ее же голову. Во всем этом деле всех больше выиграл Меттерних; дипломатические деяния его были не блестящи; внешняя его представительность, как мы видели, не приносила Австрии существенной пользы; роль его в Дрездене была ничтожна, в Берлине -- бесплодна, в Париже -- положительно вредна; дело в том, что Меттерних ошибался сам насчет положения Наполеона; в своих донесениях и посольских депешах он представлял его более затруднительным, чем оно было на самом деле; этими донесениями он поддерживал воинственные намерения своего правительства; война вышла неудачная; по-видимому, часть ответственности должна была пасть на заблуждавшегося посланника; мало того, этот самый посланник, уполномоченный вести переговоры, не успел ничего выторговать у победителя, стало быть, и тут оказался если не виноватым, то, по крайней мере, несчастливым.
   Начало карьеры было очевидно не блистательно, а между тем дело повернулось так, что тотчас по заключении мира с Наполеоном Меттерних был сделан министром иностранных дел на место графа Стадиона, стоявшего в голове военной партии. Почему так случилось, сказать трудно. Одни думают, что назначение Меттерниха было сделано в угоду Наполеону, который, несмотря на парижские размолвки с бывшим посланником, видел в нем больше сочувствия к себе, чем в Стадионе; другие объясняют это дело гораздо проще -- придворными интригами врагов Стадиона и доброжелателей Меттерниха.
   С минуты своего назначения в министры иностранных дел граф Климент Меттерних весь принадлежит истории до самой эпохи своего падения в 1848 году; его частная нравственность, его личные добродетели и недостатки отходят на задний план; он становится важен как деятель, как проводник принципа, как поборник известного направления.
  

II

   Принимая портфель министра, Меттерних опирался на партию, противоположную чисто немецкой, патриотической партии, желавшей войны с Наполеоном и находившейся под предводительством Стадиона. Первые действия Меттерниха показали, что он находит безрассудною и невозможною дальнейшую борьбу с французскою империею; в покорности перед Наполеоном и в союзе с ним он видел единственный путь к спасению. Какие следствия будет иметь этот союз -- этого нельзя было предвидеть, да Меттерних и не смотрел вдаль; потребность настоящей минуты обращала на себя все его внимание, и он шел по известному пути, если так было выгодно, а потом сворачивал в другую сторону, если того требовали обстоятельства. Теперь сила была на стороне Наполеона, ссориться с ним было неудобно, стало быть, надо было с ним сблизиться вопреки всем преданиям австрийской политики, вопреки всем недавним оскорблениям и даже несмотря на то, что всякий союз с Наполеоном непременно должен был принять вид вассальных отношений. Средством к сближению было, между прочим, бракосочетание Наполеона с дочерью императора Франца эрцгерцогинею Мариею-Луизою. Переговоры об этом браке были завязаны по идее Меттерниха, и сам Меттерних весною 1810 года проводил в Париж молодую французскую императрицу. Союз с Франциею состоялся, однако гораздо позднее, перед самым началом похода 1812 года; Меттерних умел затянуть переговоры, так что Наполеону, торопившемуся разгромить Россию, пришлось купить союз с Австриею ценою таких уступок, о которых он не думал прежде. Как только обозначились недружелюбные отношения между Россиею и Франциею, так Меттерних принял на себя роль хладнокровного зрителя, присутствующего при горячем споре двух противников, не сочувствующего ни тому, ни другому и готового склониться на ту или на другую сторону, смотря по тому, кто больше даст и кто сильнее. Такие люди всегда должны выиграть в больших и в малых делах; они ничем не рискуют; внимательно следя за ходом борьбы, они стараются только уловить ту минуту, в которую одна из борющихся сторон начинает одолевать, но еще не уверена в своем торжестве; тогда они присоединяются к этой торжествующей партии, ускоряют поражение противоположной стороны и делят добычу, не принимавши участия в серьезных опасностях борьбы. Это называется по-русски "в мутной воде рыбу ловить", -- и эта формула действительно подходит как нельзя лучше к той политике Меттерниха, за которую его произвели чуть не в гении. Наполеон идет на Россию; Австрия присоединяет к его армии вспомогательный корпус; начинаются неудачи Наполеона, и австрийский корпус, следуя приказаниям своего правительства, начинает действовать вяло и медленно; наконец, Наполеон бежит из России, и австрийский генерал Шварценберг, вместо того чтобы прикрыть его отступление, выводит свои войска из Польши и без сопротивления отдает ее русской армии. Благодаря этим маневрам, Австрия к концу кампании 1812 года поставила себя в совершенно нейтральное положение и дала понять воюющим сторонам, что она, смотря по обстоятельствам, может повернуть свои пушки против французов или против русских. В сношениях своих с французскими дипломатами Меттерних дал заметить, что война слишком тяжела для Австрии, что Австрия желает мира и что австрийскому правительству было бы приятно знать требования Наполеона, чтобы, сообразуясь с ними, начать за себя и за Францию переговоры с Россиею и Пруссиею. Между тем, не дожидаясь положительных ответов Наполеона, Меттерних послал Вессенберга в Лондон, а Лебцелтерна в русскую главную квартиру, чтобы на всякий случай завязать сношения с врагами Франции.
   Союз с Наполеоном оказался фактически разрушенным, хотя на словах Меттерних и продолжал уверять его в неизменной дружбе своего правительства. Роль посредника между воюющими сторонами постепенно сменила собою роль союзника; Наполеон давно перестал верить искренности Австрии, но он был поставлен в такое положение, что не мог круто повернуть дело и поневоле должен был мириться с двуличною политикою Меттерниха, чтобы не превратить ее в открытую вражду. А между тем дошло дело и до вражды. Являясь примирительницею воюющих сторон, навязывая Наполеону свое непрошенное посредничество, Австрия стала склоняться на сторону Пруссии и России и поставила Наполеону такие условия мира, на которые он не мог согласиться; тогда Наполеон попробовал заключить отдельный мир с Россиею; если бы эта попытка была удачна, то Австрия, конечно, потеряла бы все выгоды своего положения и испытала бы еще раз следствия наполеоновского гнева. Меттерних предвидел это и понимал, что подобного соглашения между Россиею и Франциею допускать ни под каким видом не следует; он обещал союзникам, что Австрия объявит войну Наполеону если он не согласится на предлагаемые условия и не заключит общего мира. Между воюющими сторонами было заключено перемирие на шесть недель; Меттерних поехал к союзникам в главную квартиру, потом к Наполеону в Дрезден; заявил первым готовность Австрии поднять оружие против французов и принудил второго принять посредничество Австрии и открыть в Праге конгресс, на котором должны были определиться условия мира. Конгресс состоялся, но не привел к заключению мира. Наполеон постоянно делал уступки слишком поздно и начал соглашаться тогда, когда конгресс был уже закрыт и перемирие прекращено. В полночь 10-го августа 1813 года переговоры были прерваны, и на другой день Австрия приступила к коалиции против Наполеона. В полгода произошел, таким образом, без шума и скандала совершенный поворот в положении Австрии и в ее политике; от союза с Наполеоном она перешла к открытой вражде; неудачи Наполеона не повредили Австрии; союзники слишком дорожили ее содействием, чтобы ставить ей в вину то обстоятельство, что она так недавно стояла на стороне общего врага; они мирились даже с тем, что австрийское правительство, не желая окончательной гибели Наполеона, во многих случаях умышленно ослабляло энергию военных действий.
   Влияние австрийской политики на действия союзников выразилось прежде всего в том, что война изменила свой колорит; интересы народов, выдвинутые вперед в прокламации короля прусского, отошли на задний план; Франц I и Меттерних вовсе не хотели быть вождями народа, стремящегося к самоосвобождению; первый заботился о территориальном приращении и о личном влиянии на дела Европы; второй хотел быть первым министром своего государя, исполнителем его воли, ревностным защитником интересов своего правительства. Народ, по мнению того и другого, должен был играть роль послушного орудия. Патриотическое воодушевление было, по их мнению, не нужно и могло при случае сделаться вредным и опасным. Превратить войну против Наполеона в дело народа -- значило дать этому народу возможность почувствовать свою силу, значило внушить ему ошибочную идею о том, что инициатива принадлежит ему, и что правительство нуждается в его сочувствии. Эта ошибочная идея могла повести к целому ряду заблуждений, и от этих-то заблуждений Франц I и Меттерних старались предохранить Австрию.
   Вместе с стремлением к освобождению в Германии проснулась идея о национальном единстве. Эта идея также была не по вкусу австрийскому правительству. Составленная из самых разнородных элементов: немецких, славянских, мадьярских -- Австрия не могла сочувствовать никаким национальным стремлениям, потому что во всяком случае эти стремления должны были разорвать ее на составные части и прекратить ее существование. Если бы идея германского единства осуществилась, то в положении Австрии произошло бы во всяком случае значительное изменение. Императору Францу пришлось бы отказаться или от немецких, или от славянских и мадьярских владений; ему было бы необходимо или сделаться императором германским, или, отказавшись от германской империи, остаться владетелем восточных своих земель и уступить немецкому правительству своих немцев. Сделаться германским императором было, конечно, лестно; но кто ж мог сказать наверное, что освободившаяся Германия пожелает иметь императором именно Франца, а не кого-нибудь другого, например не короля прусского? Если бы случилось так, то австрийский император оказался бы в чистом убытке; ему пришлось бы пожертвовать значительною частью своих владений и, кроме того, допустить образование нового, сильного и притом сопредельного государства. Ни Франц I, ни Меттерних не могли, следовательно, сочувствовать идее соединения Германии; ни тот, ни другой не любили рискованных мер и значительных переворотов; оба решились по возможности поддержать существующее положение дел, образовать германский союз и, пользуясь обстоятельствами, примежевать к наследственным австрийским владениям те клочки земли, которые можно будет выторговать на конгрессах.
   Первым действием этой политики была тайная статья Теплицкого договора между союзниками, в которой говорилось, что Рейнский союз, основанный Наполеоном, будет разрушен и что отдельным германским государям, которых владения входили в его состав, будет предоставлена полная и безусловная независимость. Далее, привлекая Баварию к коалиции против Наполеона, Меттерних тайною статьею договора обещал королю баварскому полную самостоятельность; точно так же поступил он в отношении к другим членам Рейнского союза, так что его идеи нашли себе полное сочувствие во всех второстепенных государях Германии; приверженцам германского единства пришлось поневоле покориться, потому что в противном случае они могли возбудить в союзном лагере раздоры, которыми воспользовался бы Наполеон. Без шума, совещаясь с каждым правительством отдельно, Меттерних навербовал так много приверженцев своих идей, что германское единство оказалось невозможным и что его невозможность начали сознавать еще в то время, когда война с Наполеоном была в полном разгаре.
   В отношении к Наполеону Меттерних держал себя более чем умеренно; личное сочувствие к императору французов и отвращение к крутым переворотам не позволяли ему желать низвержения Наполеона; ему казалось совершенно достаточным оттеснить Францию в ее естественные границы, т.е. за Рейн; уже во Франкфурте-на-Майне, после решительного поражения Наполеона при Лейпциге, Меттерних заговорил о мире, и если мир не состоялся, то в этом виновато только безрассудное упорство Наполеона, который, разгорячившись, как азартный игрок, ставил на последнюю карту судьбу своей династии и не умел забастовать вовремя. Крестовый поход освободившихся национальностей на Париж возбуждал в Меттернихе самое неприязненное чувство; он видел в этом походе неминуемое усиление России, которой он начинал бояться чуть ли не сильнее, чем Наполеона; кроме того, ему было совершенно непонятно яростное воодушевление пруссаков, и он нисколько не хотел придавать войне против Наполеона того торжественного, священного и популярного характера, который сообщали ей прокламации Александра и Фридриха Вильгельма. Сносясь постоянно с князем Шварценбергом, главнокомандующим союзных армий, переписываясь с дипломатами Наполеона, Меттерних старался по возможности затянуть военные действия, отсрочить решительный удар, чтобы дать Наполеону время одуматься и согласиться на благоразумные условия мира. Благодаря его маневрам корпус Блюхера был почти уничтожен; по его стараниям открылся в начале 1814 года конгресс в Шатильоне, который, как известно, не имел никаких решительных последствий. Наполеон хитрил с союзниками, торговался, чтобы выиграть время, старался рассорить Австрию с Пруссиею и Россиею и между тем собирал последние усилия, чтобы продолжать войну; союзникам надоели все эти проделки; партия войны восторжествовала окончательно. Меттерних принужден был замолчать, и военные действия кончились только взятием Парижа и отречением Наполеона.
   Политика Меттерниха или, вернее, его личный характер, как мы видели, обозначился в его отношениях к Наполеону. Не плыть против течения, не прать против рожна, выжидать удобную минуту, не давать ходу чувствам и страстям нации, смотреть на политические события глазами придворного, жить со дня на день и принимать те меры, которых требует данная минута, хотя бы в следующую минуту пришлось прямо противоречить себе, не управлять обстоятельствами, а подчиняться им -- вот формула той политики, которая в продолжение сорока лет господствовала на материке Европы и которой оракулом был князь Меттерних {Княжеское достоинство было дано Меттерниху после сражения при Лейпциге. (Примеч. Писарева.)}. Эта политика была естественным следствием личного характера австрийского министра. Мягкий и гибкий по природе, воспитанный в идеях политического скептицизма, приученный с молодых лет к ароматической атмосфере блестящих дворов и аристократических салонов, Меттерних не мог выработать себе общих начал, крепких убеждений и горячих политических верований. Как исполнительный чиновник, он с полным усердием повиновался импульсу, сообщаемому сверху, и, как чиновник, он не понимал тех живых сил и живых личностей, на которые падали его распоряжения. Я приступаю теперь к описанию роли Меттерниха на Венском конгрессе, после которого начинается уже общеевропейское значение его личности и политики.
  

III

   Венскому конгрессу нужно было, во-первых, разобрать и привести в ясность границы европейских государств, перепутанные войнами и самовластием Наполеона; во-вторых, необходимо было обновить бытовые формы, опрокинутые движением французской революции. Меттерних считал первое дело гораздо более важным и интересным; он говорил, что вопрос о внутреннем устройстве Германии разрешится сам собою, как только будут приведены к концу "важные совещания о внешних делах и территориальных отношениях".
   В этом равнодушии, в этой легкости воззрений видно как нельзя яснее недостаточное знакомство с делом. Меттерних еще не приходил в соприкосновение с законодательными и административными вопросами, не понимал и не хотел понимать требований народной жизни и потому относился к этим интересам с небрежностью. Главное дело было, по его мнению, поделить на Венском конгрессе 32 000 000 душ, живших в тех землях, которые были вырваны у Наполеона и его союзников {Vaulabelle. Histoire des deux restaurations, II, 161. (Примеч. Писарева.)}; поделить их надо было так, чтобы Австрии досталось как можно больше, а другим великим державам, которых усиление могло быть опасным для Австрии, как можно меньше. Всего неприятнее было для Меттерниха территориальное увеличение России и Пруссии, и потому все его усилия на конгрессе были направлены на то, чтобы не дать первой Польши, а второй -- Саксонии. Чтобы расстроить намерения этих двух держав, он пустил в ход самые разнообразные средства, не отличающиеся ни строгим нравственным достоинством, ни даже приличием внешней формы. Желая поссорить русское правительство с прусским, он написал прусскому министру Гарденбергу ноту, в которой приглашал его заодно с Австриею сопротивляться притязаниям России и за это обещал со стороны Австрии полную поддержку всем требованиям Пруссии. Гарденберг, человек слабый и впечатлительный, отвечал на эту ноту и в своем ответе выразился очень недоброжелательно насчет притязаний русского кабинета. Меттерних вздумал эту бумагу употребить как орудие против Гарденберга; он пошел к императору Александру и показал ему, как о нем отзывается его союзник. Проделка эта, однако, не удалась. Императору Александру она показалась в высшей степени грязною, и он объявил Францу I, что не хочет иметь дела с министром, подобным Меттерниху. Когда Меттерниху не удалось поссорить Пруссию с Россиею интригами, он решился противодействовать их требованиям другими окольными путями. При содействии знаменитого Талейрана, готового участвовать во всякой интриге из любви к искусству, был заключен тайный союз между Австриею, Англиею и Франциею против Пруссии и России; до войны не дошло дело только потому, что обе спорящие стороны были утомлены и после продолжительных переговоров начали мириться на взаимных уступках.
   Конгресс тянулся уже более четырех месяцев, как вдруг пришло известие, что Наполеон скрылся с острова Эльбы; вслед за тем узнали о его высадке на берега Франции и о бегстве Людовика XVIII из Парижа; тут уже, перед общею опасностью, некогда было разбирать частные вопросы и помнить мелкие неприятн