Пиго-Лебрен
Прекрасный паж, или Арестант Шпандау. Часть вторая

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

ПРЕКРАСНЫЙ ПАЖЪ,
или
АРЕСТАНТЪ ШПАНДАУ;

СОЧ. ПИГО-ЛЕ-БРЮНЯ.

ПЕРЕВОДЪ СЪ ФРАНЦУЗСКАГО.

Въ четырехъ Частяхъ.

   

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

МОСКВА,
ВЪ ТИПОГРАФІИ А. ВОЕЙКОВА И КОМП.
1811.

Съ одобренія Цензурнаго Комитета, учрежденнаго для Округа Императорскаго Московскаго Университета.

   

ПРЕКРАСНЫЙ ПАЖЪ,
или
АРЕСТАНТЪ ШПАНДАУ.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ГЛАВА V.
ВОИНА МЕЖДУ ИМПЕРАТОРОМЪ И ПОЧТОЮ. ПЕТЕРВАРДИНСКОЕ СРАЖЕНІЕ. ПРЕДВИДѢННОЕ ПРЕКЛЮЧЕНІЕ.

   Гжа. Фельсгеймъ оправилась, черты лица ея стали гораздо выразительнѣе, а здоровой цвѣтъ оживлялъ трогательнѣйшую физіогномію: не должно этому удивляться. Она не испытала ни одного изъ тѣхъ случаевъ, коими наказываются женщины, опасающіеся сдѣлаться матерями; она желала быть матерью совершенно, и кормила собственною грудью дитя свое. Кретля приносила своего Іосифа къ маленькому Карлу. Будучи оба освобождены отъ тѣхъ перевязокъ, кои безпокоятъ слабыхъ нашихъ дѣтей, они катались и протягивались на коврѣ, а внимательныя матери улыбались каждому ихъ движенію, и наблюдали ощутительное развертываніе ихъ членовъ.
   Между тѣмъ природа, часто странная, осудила Гжу. Фельсгеймъ на недостатокъ, весьма жестокой для такого сердца какъ ее. Она лишилась вдругъ того драгоцѣннаго напитка, которой составляетъ первую нашу пищу; дитя ея сжимало своими ручонками столь скоро изсякшіе източники; оно плакало на безплодныхъ формахъ, обрисованныхъ любовію. Кретля напротивъ, имѣла преизобиліе, которое утѣшило бы всякую Другую женщину, кромѣ Гжи. Фельсгеймъ: она чувствовала сильную горесть въ первой разъ, когда Карлъ началъ сосать чужую грудь. Казалось, что онъ усыновленъ былъ другою матерью; ей-то улыбался онъ; къ ней-то протягивалъ свои ручонки, и толкалъ отъ себя ту, которая дала ему жизнь. Время есть врачь души. Гжа. Фельсгеймъ пріучилась нечувствительно къ картинѣ, которая извлекала у нее слезы: вскорѣ она стала смотрѣть съ нѣкоторымъ удовольствіемъ на двухъ малютокъ, висящихъ на груди Кретли, и казалось оспоривающихъ другъ у друга то, что было равно имъ раздаваемо. Дородность и скорое приращеніе Карла разсѣяли наконецъ ея безпокойство, и оставили ей только воспоминаніе о ея сожалѣніяхъ.
   Надлежало посмотрѣть на Бранта, забывшаго свои кампаніи, и бѣгающаго по Блекедскимъ валамъ, съ Іосифомъ на одной рукѣ, и съ Карломъ на другой. Онъ прыгалъ напѣвая свои романсы; разговаривалъ съ ними и отвѣчалъ за нихъ; кликалъ прохожихъ, показывалъ имъ своихъ малюпіокъ, подносилъ другъ къ другу, сравнивалъ ихъ, и надлежало согласиться, что Іосифѣ былъ болѣе, сильнѣе и прекраснѣе: однакожь онъ любилъ Карла всѣмъ сердцемъ.
   Тогда была половина Іюня: еще нѣсколько мѣсяцовъ и Гжа. Фельсгеймъ увѣнчала бы желанія человѣка любезнѣйшаго и любимаго. Они щитали дни, часы и минуты, но наслаждались напередъ щастьемъ, столь долгое время ожидаемымъ, и столь справедливо заслуженнымъ. Непредвидѣнное приключеніе возбудило безпокойства: Лавембургскіе газеты возвѣстили въ Нижней Саксоніи о первыхъ непріятельскихъ дѣйствіяхъ между Императоромъ и Портою.
   Турки могли бы съ выгодою напасть на Императора во время продолжительной войны въ 1701 году, но они ожидали по обыкновенію, чтобы мирѣ утвердился въ Христіянскихъ владѣніяхъ, чтобъ войти въ Пелопонисъ. Эта провинція предоставлена была Венеціанцамъ по Карловицкому трактату, и Императоръ, будучи поручителемъ по оному, принужденъ былъ объявить войну противъ верьховной Порты которая столь же верьховна, какъ Нѣмецкой Императорѣ есть Цесарь, какъ Курфирстѣ Ганноверскій Король Французской, какъ духъ Евангельской управляетъ Инквизиторами, какъ разбогатѣвшіе любезны, какъ добившіеся въ чины честны, какъ женщины вѣрны, какъ мужчины разборчивы, какъ комедіантъ скроменъ, какъ журналистъ ученъ, и прочее, и прочее, и прочее, и сто страницѣ и прочаго.
   Гжа. Фельсгеймъ услышала хладнокровно извѣстіе обѣ этомъ разрывѣ; Вернеръ находился въ Прусской службѣ, и письмо, полученное отъ него, было въ обыкновенномъ родѣ: Любовь и надежда; сими двумя словами наполнялись цѣлыя стопы бумаги; другое письмо, вскорѣ потомъ полученное, нанесло смерть сердцу Гжи. Фельсгеймъ.
   Римляне раздавали короны, а Папы, истинные приемники Цесарей, дѣлали силою мнѣнія то, что Римляне силою оружія. Нѣмецкой Императорѣ, обладатель одной провинціи Римской Имперіи, позволялъ себѣ также, я не знаю для чего, подражать Титамъ и Антонинамъ, коихъ добродѣтелей я ему желаю, и раздавалъ также короны, когда только хотѣли зависѣть отъ него. Герцогство Пруское долженствовало быть преобразовано въ Королество; чудное, или безполезное преобразованіе, судя потому, какъ новый владѣтель могъ быть силенъ, или слабъ. Прочныя и непремѣнный граматы суть тѣ, кои пріобрѣтаются оружіемъ; оно то возвышаетъ и разрушаетъ Имперіи; а Курфирстъ Бранденбургскій былъ столь силенъ, что возложилъ на себя корону, и никто не находилъ то неприличнымъ. Какъ бы то ни было, Фридрихъ-Вильгельмъ разсудилъ за благо быть признательнымъ, и такъ онъ предоставилъ Императору разпоряженіе отборнѣйшими изъ своихъ войскъ: между нѣкоторыми корпусами, Кирасиры его получили приказаніе соединиться съ арміею Принца Евгенія, въ Венгріи.
   Вернеръ, какъ военный человѣкѣ, не страшился военныхъ приключеній; вошедъ въ службу онъ сдѣлалъ пожертвованіе своею жизнію. Онъ ознакомился съ этою мыслію, и ей то одолженъ былъ тѣмъ холоднымъ и обдуманнымъ мужествомъ, которое предоставляетъ сужденію всю его свободу, и которое одно возводитъ на вышшія степени: Вернеръ, какъ любовникѣ, предавался отчаянію. Будущее, которое угрожало Гжъ. Фельсгеймъ, представлялось ему въ ужасномъ видѣ. Она многое потерпѣла по любви, и этотъ послѣдній ударѣ можетъ быть поразилъ бы ее. Мертвые не сожалѣютъ ни о чемъ; скорби остаются для тѣхъ, кои ихъ переживаютъ. Сіи размышленія угнетали Вернера; онѣ утушали въ немъ то жажданіе славы, которое служитъ извѣстнымъ предзнаменованіемъ великихъ дѣяній.
   Гжа. Фельсгеймъ страдала гораздо болѣе. Она не имѣла ничего, чтобы могло разсѣять ее въ любви ея; это было единственное ея занятіе; все то, что не относилась къ чувствованію, учинилось для нее чуждымъ: съ давняго времени находила она все въ своемъ сердце, и сердце это было раздираемо.Иногда Вернеръ представлялся ей врубающимся въ полки, иногда же видѣла она его посреди лѣсу штыковъ, готоваго упасть подъ ударами. Единая смерть занимала ея мысли; мрачной покровѣ ея разпространялся на всѣхъ предметахъ, поражавшихъ ея взоры. Кровь ея охладѣвала; она оставалась безъ движенія, и приходила въ себя только для того, чтобъ предаваться новымъ мученіямъ. Сонъ былъ труденъ, прерываемъ; ужасныя сновидѣнія пробуждали ее вдругъ, утомленную и покрытую холоднымъ потомъ. Она одѣвалась поспѣшно, посылала за лошадьми, хотѣла ѣхать въ Венгрію, и едва только былъ принятъ этотъ планѣ, какъ тотчасъ и оставляли оный. "Я должна проѣхать всю Германію, говорила она, чтобъ отыскать человѣка, которой не супругъ мнѣ, изторгнуть отъ его должности, и покрыть безчестіемъ!... Нѣтъ... нѣтъ...." И она отсылала лошадей, утопая въ слезахъ, и задушаясь рыданіями.
   Это несносное состояніе продолжалось нѣсколько дней. Ослабѣвшая природа не могла сопротивляться долѣе переломамъ, которые послѣдовали безпрерывно одинъ за другимъ: надлежало быть превыше сихъ опасеній, или учиниться жертвою оныхъ. Кретля положила ей на руки Карла, и Софія вспомнила, что она заключила договорѣ сохранить жизнь свою. Матерняя любовь преодолѣла все: Карлъ занялъ свое мѣсто въ ея, сердцѣ, "Пускай онъ будетъ всегда со мною, сказала она; онъ одинъ можетъ возвращать меня къ разсудку."
   Безъ сомнѣнія многаго стоитъ побѣдить стремленіе первыхъ своихъ изступленій; но какъ утишить безпрестанныя безпокойства, кои угнетаютъ, и возраждаются въ тысячѣ новыхъ видовъ? Неизвѣстность гораздо труднѣе къ перенесенію, нежели самое нещастіе: сіе послѣднѣе угнетаетъ сначала, но наконецъ успокоиваются, когда погасаетъ надежда; другое терзаетъ безъ ослабленія. Всякой день читали газеты. Имѣя передъ глазами Географическую карту слѣдовали движенію армій. въ ходили причины, кои препятствовали сраженію, и вскорѣ представляли другія, чрезъ кои оно было неизбѣжно. Не получали болѣе писемъ; не знали куда надписывать оныя; естьли же и писали, то не писали ничего о томъ, что думали; стыдились открыть свои опасенія, и между тѣмъ занимались единственно только ими.
   Вскорѣ узнали, что Принцъ Евгеній намѣревался перейти Дунай; одна только эта преграда, отдѣляла его отъ Великаго Визиря. Извѣстіе о близкомъ начатіи дѣйствій пробуждаетъ всѣ ужасы Гжи. Фельсгеймъ, и она впадаетъ въ первое свое состояніе. Воображеніе ея возпламеняется, голова разст.роиваешся, горячка овладѣваетъ ею. Имя Вефнера есть единое слово, которое она произноситъ и не перестаетъ произносить; она колеблется, поднимается, протягиваетъ руки, коими ударяетъ по воздуху какъ бы стараясь отразить непріятельскія усилія; бредъ въ самомъ вышшемъ степени. Ей говорятъ о Карлѣ, она слушаетъ; ей опять говорятъ о немъ, она проситъ его; приносятъ Карла, бредъ проходитъ, и Гжа. Фельсгеймъ узнаетъ Г. Гейдельберга, Кретлю и Бранта, кои плакали вокругъ ея постели. "Вы очень безразсудны, сударыня, сказалъ гусаръ. Я сдѣлалъ десять кампаній, и не былъ ни однажды раненъ. Почему же Г. Вернеръ будетъ нещастнѣе меня?-- Но нѣтъ никакого извѣстія, отвѣчала Софія слабымъ голосомъ.-- И такъ ч... меня возьми! я поѣду къ нему.-- Ты!-- Да, я. Дайте мнѣ денегъ, я найму почтовую лошадь, и поѣду въ армію. Ежели Г. Вернеръ раненъ, то я стану имѣть объ немъ попеченіе, а къ вамъ отправлю нарочнаго; ежели же онъ не находится въ живыхъ, то я возвращусь самъ, и естьли вы будете печалиться, то уже это, по крайней мѣрѣ, будетъ не безъ причины.-- И ты не обманешь меня.-- Я не способенъ на это.-- И такъ ты мнѣ скажешь сущую правду, сколько бы ужасна она не должна быть?-- Безъ сомнѣнія, я скажу вамъ все.-- Ты клянешся мнѣ въ томъ!-- Честію.-- Я вѣрю тебѣ. Поѣзжай, я чувствую, что останусь гораздо спокойнѣе."
   Въ самомъ дѣлѣ, Брантъ едва сѣлъ на лошадь, какъ Гжа. Фельсгеймъ почувствовала, что ей стало гораздо лучше. Ей извѣстна была его вѣрность; впрочемъ она знала также и то, что Брантъ былъ неспособенъ на тѣ учтивыя отговорки, кои употребляютъ благовоспитанныя люди, извѣщая о какомъ-либо нещастіи, и кои, съ малымъ проницаніемъ, угадываютъ съ перваго слова. Брантъ обѣщалъ пріѣхать въ двое съ половиною сутокъ, хотя бы онъ уморилъ десять лошадей, и въ десятый день Софія должна была получишь положительныя извѣстія. Присутствіе ея отца и Гжи Вернеръ, также маленькой Карлъ, коего Кретля держала день и ночь при себѣ, и коего она подавала Софіи, какъ скоро физіогномія ея начинала помрачаться, употребленныя кстати лѣкарства, все способствовало заставить ее дождаться спокойно минуты, долженствовавшей рѣшить ея участь.
   Прощанія Бранта съ его семействомъ не были продолжительны; нѣкогда было заниматься разговорами, когда надлежало дѣйствовать. Вооруженный съ головы до ногъ, имѣя свидѣтельства о своей службѣ въ карманѣ, а червонцы въ перевязи, онъ садится на лошадь, и летитъ какъ молнія. Люнебургъ, Вольмерштедъ и Магдебургъ, остаются позади его до захожденія солнца. Брантъ не останавливался ни на минуту, пилъ, перемѣняя лошадей, а ѣлъ, сидя на лошади, платилъ какъ Принцъ своимъ проводникамъ, ему давали самаго лучшаго клепера, и онъ все еще опасался, что не можетъ пріѣхать такъ скоро, какъ онъ сказалъ: впрочемъ онъ очень помнилъ, что ѣхалъ для Гжи. Фельсгеймъ.
   Брантъ замедлилъ нѣсколько въ военныхъ городахъ, гдѣ разсматривали тщательно его бумаги. Онъ довольствовался браниться сквозь зубы; драгоцѣннѣйшія выгоды Гжи. Фельсгеймъ не долженствовали имѣть посредниковъ, но онъ вознаграждалъ себя за то въ полной мѣрѣ, какъ скоро выѣзжалъ изъ заставы. Нѣкоторыя слова вырывались у него съ того уразительностію, которая устрашала его скотину, и ускоряла бѣгъ ея. Впрочемъ почталіонъ имѣлъ точныя приказанія, скакалъ впередъ, и Брантъ, пріѣзжая на первой почтовой дворъ, находилъ лошадь совсѣмъ готовою, пересаживался, кололъ ее шпорами, и вознаграждалъ такимъ образомъ потерянное время.
   Къ ночи пріѣхалъ онъ въ Маргекъ, и принужденъ былъ остановиться, хотя находился только въ тридцати миляхъ отъ арміи. Не возможно проѣхать сорока осьми часовъ на клеперѣ, во всю скачь, и въ суконныхъ панталонахъ, не и мучившись. И такъ Брантъ содралъ всю кожу съ ляшекъ, а также чувствовалъ боль въ плѣчахъ, которая не позволяла ему сидѣть на лошади. Онъ пошелъ въ первую корчму, снялъ съ крюка котелъ варившихся рубцевъ, велѣлъ вскипятить деревяннаго масла, или по малой мѣрѣ винныхъ подонковъ, и приказывалъ корчмаркѣ, коея мужь находился въ отсутствіи, тереть больныя части.
   Корчмарки Маргекскія, какъ увѣряютъ путешественники, чрезвычайно скромны, и сія послѣдняя была раздосадована предложеніемъ. Брантъ нестоялъ; она противилась. "Червонецъ, или удары плашмя саблю; выбирай," сказалъ гусаръ такимъ голосомъ, которой заставилъ ее задрожать. Червонецъ заслуживалъ предпочтеніе; и такъ онъ былъ принятъ, и добрая женщина начала родъ упражненія совершенно для нея новаго. Брантъ, въ положеніи первобытнаго человѣка, ставъ передъ большимъ огнемъ, начальствовалъ, подобно какъ Генералъ въ арміи. "Выше, ниже, сильнѣе, крѣпче, тише" и приказанія его были исполняемы со всевозможною точностію. Треніе приходило наконецъ къ концу, какъ вдругъ вошелъ мужь, корчмарки. Это былъ сильной Нѣмецъ, которой не соглашался ни на какія представленія, которой мало говорилъ, но много дѣйствовалъ, и которой началѣ изъясненіе сильною пощечиною во всю ланиту, опрокинувшею достойную его половину. Брантъ, будучи всегда вѣжливъ, отвѣтствуетъ на витійство тѣлодвиженія ударомъ ноги въ брюхо, и повергаетъ корчмаря з... въ рубцы, которые кипѣли еще, и кои удручаютъ жестоко его сѣдалище и окружности. Жена плачетъ, мужъ вопіетъ, Брантъ бранится, и всѣ не понимаютъ другъ друга.
   На шумъ прибѣгаютъ сосѣди, вслѣдъ за ними приходитъ стража, комната наполняется, и безпорядокъ возрастаетъ при видѣ нагаго человѣка, коего кожа была красная: въ Маргекѣ видѣли только черныхъ и бѣлыхъ. Между тѣмъ какъ Г. сержантъ налагаетъ молчаніе на десять, или двенадцать болтуньевъ, кои говоритъ всѣ вмѣстѣ о явленіи, и кричатъ вдругъ, что красные люди суть избалованные дѣти природы, Брантъ имѣетъ время надѣть платье и взять оружіе; онъ намѣревается учинить ретираду, какъ вдругъ шумъ утихаетъ, и наконецъ достигаютъ того, что могутъ понимать другъ друга. но какъ вытти? у дверей находился отрядъ Баварцевъ, кои не любили шутить, и коихъ одинъ человѣкъ не могъ перерѣзать. Впрочемъ, побивъ часовыхъ, надлежало вытти изъ города, а изъ Маргека не возможно вытти по своей волѣ, ибо Коммендантъ имѣетъ ключи подъ подушкою своей постели; при томъ же Брантъ зналъ, что новой поступокъ остановилъ бы его походъ, и для того рѣшился предпочесть умѣренность силѣ.
   Между тѣмъ, какъ онъ размышлялъ, корчмарь и жена его изъяснялись съ важностію съ Г. сержантомъ. Жена жаловалась на мужа, мужъ обвинялъ Бранта. Одна, показывала свою красную и горящую щеку; другой предъявлялъ свою з... съ коей вся кожа осталась въ его исподницѣ. Сержантъ опредѣляетъ, что Брантъ былъ одинъ виновенъ, подходитъ, чтобъ схватить его заворотъ. "Не обижай товарищъ, сказалъ Брантъ, такихъ людей какъ я нигдѣ не трогаютъ.-- Какъ, ты развращаешь женъ и варишь мужей; въ тюрьму.-- Я не могу оставаться долѣе въ Маргекѣ.-- Какая нужда.-- Надобно, чтобы въ восемь часовъ я находился въ арміи Принца Евгенія,-- Какая нужда.-- Я посланъ отъ Гжи. Фельсгеймъ, прекраснѣйшей дамы изъ нижней Саксоніи.....-- Какая нужда.-- Къ Г. Вернеру, прекраснѣйшему изъ Прускихъ офицеровъ.-- Г. Вернеру, говоришь ты?-- Да Г. Вернеру.-- Офицеру въ Кирасирскомъ полку.-- Такъ точно.-- Ты отправленъ къ Г. Вернеру!-- Да, я уже тебѣ сказалъ, Вонъ лишніе, сказалъ сержантѣ любопытнымъ, вонъ, скорѣе."
   Въ минуту комната опрастывается, Брантъ, сержантъ, корчмарь и жена его остаются одни, и двое воиновъ продолжаютъ разговорѣ. "Богѣ не попуститъ, сказалъ сержантѣ умилительнымъ голосомъ, чтобы я сталъ вредить кому-либо, кто служитъ Г. Вернеру! Я обязанъ ему жизнію, и готовъ всегда пожертвовать для него оною.-- Какъ это?-- Я служилъ въ Кирасирахъ; Капитанъ мой ненавидѣлъ меня, и поступалъ со мною какъ не льзя хуже; я убѣжалъ, и былъ пойманъ; Г. Вернеръ защитилъ меня, когда я былъ отданъ подъ военной судъ. Онъ доказалъ, что проступокъ мой былъ проступокъ моего Капитана, и меня отослали въ мою роту. Я убѣжалъ снова, потому что Капитанъ мой ни мало неисправился, и на сей разъ былъ щастливѣе. Теперь я сержантомъ въ Баварскихъ войскахъ, и очень радъ, что могу сдѣлать что-либо для Г. Вернера. Ступай, и скажи ему что Ганцъ по гробѣ остается. ему преданнымъ." Хозяинѣ ворчалъ сквозь зубы; Брантъ успокоилъ его давъ ему нѣсколько червонцевъ, и онъ былъ столько добръ, что пошелъ спрашивать почтовыхъ лошадей. Двое храбрецовъ опорожнили весело бутылку, и обнялись; Брантъ сѣлъ на клепера, и сержантъ велѣлъ провести его черезъ заставу въ качествѣ волонтера, которой ѣхалъ въ армію Принца Евгенія.
   Былъ давно уже день, когда Брантъ пріѣхалъ въ Тольну. Онъ надѣялся найти тутъ армію, но тамъ не оставалось ничего, кромѣ нѣкоторой части артилеріи и экипажей. При видѣ фуръ, палатокъ, пороховыхъ ящиковъ, и полевыхъ орудій, Брантъ чувствуетъ жаръ свой возраждающимся. Онъ отвязываетъ рыбачью лодку, и удвояетъ силою веселъ быстроту источника. Вскорѣ достигаетъ онъ судовъ, которые ушли за нѣсколько часовъ до него; онъ видитъ уже полки, разсѣянные по равнинѣ, и примѣчаетъ два моста, которые Принцъ навелъ на рѣку; Брантъ усугубляетъ усилія, и достигаетъ передовыхъ постовъ. Онъ останавливается, показываетъ свои; бумаги, спрашиваетъ о квартирѣ Прусскихъ Кирасировъ; ему показываютъ оную, онъ бѣжитъ, летитъ, ищетъ, находитъ Вернера, и вотъ уже онъ въ его объятіяхъ.
   Легко могутъ вообразить съ какимъ удовольствіемъ увидѣлъ Вернеръ Бранта, сколько былъ онъ тронутъ тѣмъ, что Гжа. Фельсгеймъ потерпѣла для него. Пѣхота подошла къ мостамъ, и не смотря на покушенія, кои дѣлали Турки, чтобъ изломать ихъ, она перешла рѣку днемъ. Конница была еще не готова, и долженствовала перейти въ слѣдующую ночь. Вернеръ имѣлъ время поговорить съ Брантомъ. Вопросы были безконечны. Заставляли повторять то, что занимало сердце, и слово, самое простое, тѣлодвиженіе, самое обыкновенное, все было занимательно. Сидя на лафетѣ пушки, думали только о Гжѣ. Фельсгеймъ, видѣли одну только ее, и забыли войну и ея ужасы.
   Разположеніе Имперскихъ и Турецкихъ войскъ возвѣщали о весьма жаркомъ дѣлѣ. Брантъ былъ тронутъ до слезъ, помышляя, что столько любезный, любившій, и любимый человѣкѣ, завтра будетъ можетъ быть между мертвыми. Онъ оставляетъ Вернера, не сказавъ ему о принятомъ имъ намѣреніи, ищетъ Капитана, записывается въ волонтеры, надѣваетъ мундиръ, и возвращается къ молодому порутчику. "Ахъ! что ты дѣлаешь мой другъ, говоритъ ему Вернеръ?-- Я хочу быть также на сраженіи, и находится подлѣ васъ. Я не могу ничего противъ пуль и ядрѣ, но по крайней мѣрѣ могу отклонять удары штыковъ, защищать васъ, спасти, и умереть довольнымъ, ежели я сохраню васъ для Гжи. Фельсгеймъ.-- Но жена твоя, сынъ?-- Я вамъ препоручаю ихъ;, но станемъ думать о нашей должности, какъ храбрые люди: мы возвратимся къ любви послѣ побѣды."
   Августа 4го, 1716 году, въ шесть часовъ утра, двѣ арміи были въ виду одна другой. Въ арміи Императора находились сто восемдесятъ семь эскадроновъ и шестьдесятъ два баталіона.
   Армія Ахмета III, состояла изо ста пятидесяти тысячъ человѣкѣ, въ числѣ коихъ находилось сорокѣ тысячь Янычаръ и тридцать тысячь Спаговъ. Остальная часть состояла изъ Татаръ, Валаховъ и Арнаутовъ. Ими начальствовалъ Великій Визирь Али, человѣкъ мужественной и свѣдущій, но неопытной, а потому и неспособной одержать и малѣйшую выгоду надъ первымъ Генераломъ въ Европѣ.
   Прусскіе Кирасиры находились на правомъ крылѣ, которое Принцъ укрѣпилъ противъ утесистыхъ скалѣ. Въ семь часовъ забили къ сраженію. Вернеръ и Брантъ обнялись, и взяли сабли.
   Бригада Принца Виртембергскаго начала нападеніе. въ ней находилось шесть баталіоновъ. Она ударила на непріятеля и пробилась до батареи, коею и овладѣла. Кавалерія лѣваго крыла начала дѣйствіе съ равнымъ успѣхомъ, и побѣда начинала уже показываться, какъ вдругъ Принцъ Евгеній примѣтилъ, что инфантерія его праваго крыла была, совершенно разбита. Она отразила сначала Турокъ съ чрезвычайнымъ жаромъ, но эта была только минутная выгода. Цѣлый корпусъ Янычаръ устремился на нее подобно источнику, и привелъ ее въ смятеніе. Турки, ободренные симъ успѣхомъ, опрокинули баталіоны одни послѣ другихъ, и рубили все то, что находилось передъ ними. Въ это то время Прусскіе Кирасиры получили приказаніе дѣйствовать.
   Этотъ превосходной корпусѣ поколебался, и пустился рысью. Онъ пробился сквозь трехъ тысячный корпусѣ Валаховъ, вспомоществуемый свѣжими войсками, коими начальствовалъ Графъ Бонневаль и Маршалы Ланкенъ и Веленштейнъ, и устремился на Янычаръ. Непріятель, изумленный на минуту, бросился потомъ съ яростно на сихъ новоосаждающихѣ. Смѣшались, и кровопролитіе было ужасно. Брантъ презиралъ смерть, летающую вокругъ него; онъ думалъ только о Вернерѣ. Двое изъ Янычаръ нападали на него одинъ послѣ другаго, и Брантъ повергнулъ ихъ къ ногамъ своимъ. Онъ вертѣлся вокругъ Вернера и рубилъ саблею всѣхъ тѣхъ, кои приближались къ нему; это львица, защищающая дѣтей своихъ.
   Вернеръ, уничиженный попеченіемъ, какое принимали о его жизни, колетъ свою лошадь, которая увлекаетъ его въ кучу непріятелей. Брантъ скачетъ вслѣдъ за нимъ, онъ пробивается и достигаетъ Вернера въ ту минуту, когда сей послѣдній взялъ знамя, которое тритцать Янычаръ старались отнять у него. Брантъ поражаетъ безостановочно и всякой ударъ его смертеленъ. убиваютъ лошадь Вернера, Брантъ пересаживаетъ его на свою; Янычары дѣлаютъ движеніе; двое друзей находятся въ пятидесяти шагахъ одинъ отъ другаго, и Брантъ надѣется очистить себѣ дорогу съ саблею въ рукѣ. Онъ получаетъ два удара копьемъ, кои дѣлаютъ его болѣе жестокимъ. Послѣ неимовѣрныхъ усилій, онъ думаетъ соединиться съ Вернеромъ, и находитъ себя подлѣ Графа Бонневаля, коего волны сражающихся отдѣлили отъ его колонны съ двумя стами человѣкъ его полку. Графъ дѣлаетъ баталіонъ каре. Брантъ становится въ ряды.
   Этотъ маленькой корпусъ защищался около получаса; но былъ наконецъ доведенъ дотого, что осталось только двадцать пять человѣкъ, и такъ надлежало думать % объ отступленіи. Всякой другой на мѣстѣ Бонневаля сталъ бы помышлятъ о сдачѣ, но онъ осмѣлился открыть себѣ путь, и достигъ того послѣ тысячи полученныхъ и нанесенныхъ ударовъ. Десять человѣкъ погибли еще, онъ самъ получилъ ударъ копьемъ, которой его опрокинулъ. Брантъ поднялъ его тотчасъ, и Графъ убилъ ударомъ шпаги Турка, которой его ранилъ. Наконецъ онъ удалился на берегъ рѣки, гдѣ и отдохнулъ нѣсколько. Онъ записалъ въ карманной своей книжкѣ имя Бранта, и возвратился на полѣ сраженія.
   Между тѣмъ самые успѣхи Турокъ учинились для нихъ пагубны. Они не примѣчали, что могли быть атакованы съ флангу, и что флангъ этотъ, будучи слишкомъ разтянутъ, не могъ сопротивляться при малѣйшемъ нападеніи. Принцъ Евгеній пользуется этою оплошностію съ обыкновеннымъ искуствомъ; онъ отдѣляетъ двѣ тысячи человѣкъ конницы съ лѣваго крыла, и велитъ имъ итти къ правому. Они нападаютъ во флангъ на Янычаровъ, которые ударили со всѣхъ сторонъ на Императорскую пѣхоту. Они потѣснены въ свою очередь. Эта выгода даетъ время баталіонамъ поправиться и сравняться; резервный корпусѣ подходитъ; двѣ батареи, устроенныя крестъ на крестъ, начинаютъ дѣйствовать противъ Турокъ; они находятся между трехъ огней. Ежелибы они знали искусство составить баталіонъ каре, то могли бы еще оспоривать побѣду, но они не видѣли другаго средства, кромѣ какъ спасаться бѣгствомъ, и оное учинилось всеобщимъ. Ихъ преслѣдовали, и пораженіе ихъ было совершенно. Они оставили артиллерію, съѣстные припасы, палатки и багажъ. Сто шестьдесятъ пушекъ всякаго калибра; полтораста знаменъ, или штандартовъ, пять бунчуковъ и три пары литавръ, были споручителями побѣды.
   Брантъ достигнулъ Петервардина, и былъ отнесенъ въ гошпишаль, ослабѣвъ отъ потери крови, которая текла изъ его ранѣ. Одна была на плечѣ, а другая вдоль боку. Онъ занимался весьма мало самимъ собою, и думалъ только о Вернерѣ. Брантъ пересадилъ его на лошадь, но избѣгъ ли онъ непріятелей, которые его окружили? Не палъ ли онѣ подъ ихъ ударами? Гжа. Фельсгеймъ не лишилась ли можетъ быть болѣе, нежели своей жизни? Ему перевязывали раны, и онъ нимало не остерегался; лѣкарь говорилъ ему, и онъ не отвѣчалъ ничего: Гжа. Фельсгеймъ и Вернеръ были цѣлію его опасеній, надеждъ и привязанности.
   Онъ спрашивалъ у всѣхъ раненыхъ, подходившихъ къ его постели, не видали ли они между мертвыми Кирасирскаго офицера, ростомъ двухъ аршинъ десяти вертко въ, стройнаго собою, бѣлаго лицемъ подобно женщинѣ, имѣющаго голубые глаза, черныя брови и русые волосы. Всѣ отвѣчали на эта словомъ: нѣтъ, и Брантъ, надѣялся; но присовокупляли что корпусѣ Кирасировъ былъ совершенно истребленъ, и онъ предавался новымъ безпокойствамъ, "Для чего, говорилъ онъ, удерживанъ я здѣсь двумя проклятыми ссадками кожи? Я сталъ бы искать его, и нашелъ. Я позволилъ бы себѣ отрѣзать теперь же ногу, чтобъ узнать, что сдѣлалось съ этимъ любезнымъ человѣкомъ."
   Вернеръ былъ изторгнутъ изъ толпы нѣкоторыми эскадронами резерва, кои имѣли мало участія въ дѣйствіи, но вознаградили то устремившись всюду, гдѣ находилась опасность. Генералъ Сплени, начальствовавшій ими, примѣтилъ молодаго человѣка, которой защищался мужественно. Онъ полетѣлъ, начальствуя своими солдатами, и освободилъ Вернера, покрытаго кровью, потомъ, пылью, и все еще не выпускающаго изъ рукъ взятаго имъ знамя.
   Тогда-то щастіе, благопріятствующее Туркамъ около трехъ часовъ, оставило ихъ совершенно. Великій Визирь, будучи приведенъ въ отчаяніе совершеннымъ развитьемъ Янычаръ, собралъ двѣ тысячи человѣкѣ конницы, съ коими и напалъ на Имперскія войска, кои преслѣдовали бѣгущихъ. Спленіевы эскадроны встрѣтились, покрыли себя славою, разпрострамивъ безпорядокъ въ его, войскѣ, и Вернеръ окончилъ дни его, нанеся ему два удара саблею, отъ коихъ онъ умеръ, на другой день въ Карловицѣ.
   Вернеръ былъ представленъ Генераломъ Сплени Принцу Евгенію, которой наименовалъ его Полковникомъ на полѣ сраженія. Какая минута для молодаго Вернера! "Я увижу ее, говорилъ онъ самому себѣ, я увижу ее пожалованный въ такой чинъ, которой свидѣтельствуетъ о моемъ мужествѣ, Она будетъ гордиться своимъ любовникомъ, такъ какъ я горжусь ея любовію."
   Графы Пальци, Бонневаль и Фалкенштейнъ, Принцы Виртембергскіе и всѣ Генералы, собрались вокругъ Принца Евгенія и поздравляли его съ побѣдою. "Я вамъ обязанъ ею, Государи мои, отвѣчалъ Принцъ, но мы сдѣлали довольно для славы, подумаемъ о человѣчествѣ. Займемся ранеными, и потомъ вы донесете мнѣ о тѣхъ, кои заслужили повышеніе. Ежелибъ мнѣ позволено было говорить, сказалъ тихо молодой и робкой Полководецъ!... Ежелибъ я могъ увидѣть его, то ничего не доставало бы къ моему щастію. Я познакомился сего дня, Принцъ, сказалъ Графъ Бонневаль, съ однимъ храбрымъ гусаромъ. Онъ сражался какъ отчаянной, бранился ч... вски, и ужасалъ непріятеля своими кривляньями, а что всего болѣе, спасъ мнѣ жизнь. Онъ тяжело раненъ, и я велѣлъ препроводить его въ Петервандинъ. Какъ его имя? возражаетъ Принцъ Евгеній?-- Мнѣ кажется, что я записалъ его въ карманной книжкѣ.... Такъ точно: онъ называется Брантомъ. Брантомъ, вскрикиваетъ Вернеръ, и такъ онъ не убитъ! О Боже мой! благодарю Тебя! позвольте мнѣ посвятить одну минуту дружеству, Принцъ." И не дожидаясь отвѣта понуждаетъ свою лошадь, пріѣзжаетъ въ Петервардинъ, и пробѣгаетъ залы гошпиталя, произнося имя своего друга. Брантъ узнаетъ его голосъ, радость его препятствуетъ ему отвѣтствовать, онъ поднимается, простираетъ свои объятія, и Вернеръ повергается въ нихъ.
   Вамъ извѣстно, храбрые военные люди, сколь пріятна та минута, когда послѣ убійственнаго дѣйствія, находятъ опять и обнимаютъ друга, сотоварища, коего не надѣялись уже увидѣть, и коему намѣревались, посвятить только слезы. Смотрятъ, прикасаются другъ къ другу, спрашиваютъ, отвѣчаютъ, и сомнѣваются еще не мечта ли то.
   Первая минута посвящена была дружеству, а вторая принадлежала любви, Вернеръ думаетъ только о Гжѣ. Фельсгеймъ. Она узнаетъ по газетамъ о побѣдѣ Имперскихъ войскъ и объ уронѣ, потерпѣнномъ Прускими Кирасирами; надлежало за какую бы ни было цѣну предупредить газеты и письма; но какъ это сдѣлать? Брантъ былъ раненъ, Вернеръ не могъ удалиться съ поля сраженія. Всѣ лошади были взяты подъ артилерію; надлежало плыть по Дунаю до Тольны, а иностранецъ, руководствуемый единою выгодою, не могъ учинить свой путь съ тою поспѣшностію, которая одна могла бы обезпечить нѣжную любовницу. "Она умретъ отъ этого, сказалъ Вернеръ. Да, конечно, возразилъ Брантъ.-- Но какое употребить средство?-- По чести, я не знаю. Я знаю одно средство, возражаетъ Графъ Бонневаль, которой искалъ также Бранта, и слушалъ разговоръ съ живѣйшимъ соучастіемъ. Полковникъ Вернеръ отправится.-- Я поѣду, великій Боже!-- Вашъ полкъ долженъ комплектоваться: остатокъ онаго отошлютъ въ Пруссію, и вы легко можете получить отпускъ. Когда поступаютъ такъ какъ вы, то имѣютъ права на уваженіе.-- И такъ я поѣду теперь же, сіюжь минуту.... Я это знаю, часъ замедленія можетъ причинить ей смерть.-- За минуту предъ симъ вы заплатили долгъ дружбы, я разплачусь теперь съ долгомъ признательности, и Графъ подалъ Бранту кошелекъ.-- Что это такое, сказалъ гусаръ?-- Золото.-- А на что это?-- Это цѣна за услугу, тобою мнѣ оказанную.-- Этого не дѣлаютъ за деньги, Генералъ.-- И такъ ты будешь имѣть роту.-- Я не хочу этого.-- И такъ чего же ты хочешь?-- Окончить дни мои съ Гжею. Фельсгеймъ. Ежелибъ вы знали ее столько же какъ я, то предпочли бы ее всѣмъ чинамъ въ арміи.-- Удивляюсь, что за Гжа. Фельсгеймъ, которую всему предпочитаютъ? Вы увидите ее какъ одинъ, такъ и другой. Подождите меня здѣсь, я скоро возвращусь."
   Графъ Бонневаль былъ столько же единственъ въ своихъ поступкахъ, какъ и Брантъ. Онъ оставилъ французскую службу, и перешелъ къ Императору. Будучи выгнанъ изъ Парижа, онъ возвратился туда, женился публично, и спустя нѣсколько лѣтъ послѣ того, сдѣлался Туркомъ въ Константинополѣ, гдѣ и умеръ Пашею. Таковой человѣкъ долженствовалъ любить все то, что было необыкновенно. Онъ возвратился къ Принцу Евгенію, и сказалъ ему столь умилительную и забавную рѣчь, сдѣлалъ столь щастливую смѣсь героизма и любви, что получилъ то, чего желалъ. Принцъ далъ одну изъ своихъ каретъ съ приказаніемъ брать подставныхъ лошадей въ арміи до Шамбока.
   Графъ возвращается и сказываетъ о благосклонности, каковой ожидали двое друзей. Вернеръ едва имѣетъ время поблагодарить его за то онъ летитъ въ карету. "Возьмите меня! кричалъ Брантъ, слѣдуя за нимъ черезъ залы, опираясь на свою саблю; возьмите меня, неужели думаете вы, что я останусь здѣсь?-- Но состояніе твоего здоровья...-- Нѣсколько воды и соли, вотъ все то, что мнѣ нужно; это можно найти въ дорогѣ;" и Брантъ сѣлъ подлѣ Вернера, Графъ Бонневаль жметъ имъ руки, желаетъ щастливаго пути, бросаетъ кошелекъ въ карету, и удаляется поспѣшно, опасаясь быть принужденнымъ взять его обратно. Четыре сильныя лошади везутъ карету: щастливой Вернеръ находится на пути въ Блекедъ.
   Шестый день начался. Мирное семейство, собравшись въ комнатѣ Гжи. Фельсгеймъ, старалось успокоить и разсѣять себя. Тщетныя усилія! надежда его, щастіе, жизнь, все находилось на берегахъ Дуная. Приносятъ газеты. Г. Гейдельбергъ развертываетъ ихъ поспѣшно, Гжа. Фельсгеймъ слушаетъ, и содрогается при каждомъ словѣ; Принцъ перешелъ рѣку; все приготовляется къ генеральному сраженію; оное послѣдуетъ завтра. Страхи возобновляются, не хотятъ болѣе внимать гласу разсудка. За часъ до того, желали и ускоряли жарчайшими молитвами возвращеніе Бранта; теперь страшатся его присутствія; думаютъ читать въ его взорахъ ужасное приключеніе. Гжа. Фельсгеймъ скрываетъ тщательно ощущаемое ею, но жестокія предчувствія тревожатъ ее; Г. Гейдельбергъ раздѣляетъ ихъ противъ воли; Кретля, которая не опасалась ничего относительно самой себя, печалится видя общую горесть; одни только дѣти покойны. Они спятъ въ одной колыбели, ручки ихъ сплелись, щеки покрыты свѣжимъ румянцемъ, улыбка невинности видна на розовыхъ ихъ устахъ. Щастливой возрастъ, въ коемъ хотя и не знаютъ всей цѣны своего бытія, но по крайней мѣрѣ чужды для нещастія! Ахъ! ежелибъ человѣкъ исчислялъ краткія минуты наслажденія, которыя ему предоставлены, ежели бы онъ сочелъ также и тѣ, кои отправляемы нещастіемъ, клеветою, гоненіями и сожаленіями, то онъ оплакалъ бы рожденіе дѣтей своихъ, онъ позавидовалъ бы тѣмъ, коихъ преждевременная смерть привела подъ защиту отъ бурь здѣшней жизни.
   День протекалъ, а Бранта не было. Останавливалась ли у воротѣ дома коляска, или лошадь, Кретля спѣшила къ окошку, и возвращалась медленными шагами къ своей Госпожѣ. Всѣ были погружены въ мрачную горесть, мертвое молчаніе царствовало въ залѣ; вдругъ хлопанье бича, топотъ лошадей и стукъ колесъ возбуждаютъ вниманіе. "Сюда! кричитъ голосъ подобной грому. Это Брантъ возражаетъ Гжа. Фельсгеймъ. Это онъ, продолжаетъ Кретля. Бѣгутъ, спѣшатъ, сталкиваются, Гжа. Фельсгеймъ переходитъ лѣстницу и дворъ. Карета отворяется, Вернеръ находится у ногъ ея. удивленіе, радость, нѣжность, всѣ страсти вмѣстѣ овладѣваютъ ея душею. Она не можетъ перенести излишества своего щастія, и теряетъ употребленіе чувствъ. Ее относятъ въ комнату; подаютъ помощь, она приходитъ въ себя, ищетъ Вернера, прикасается къ нему, желая увѣриться, что сердце ея не есть игралище сновидѣнія; она хочетъ говорить, но что скажетъ она, чтобъ выразить то, что чувствуетъ? Глаза омоченные слезами удовольствія, вздымающаяся грудь, руки, которыя привлекаютъ и сжимаютъ обожаемаго ею человѣка, сердце, которое сильно бьется, и хочетъ, кажется, вырваться, чтобъ соединиться съ его сердцемъ, сто пламенныхъ поцѣлуевъ; вотъ языкъ, краснорѣчіе любви; вотъ то, чего никакой языкъ никогда не выразитъ.
   Кретля находилась совершенно въ различномъ положеніи. Надлежало помочь Бранту вытти изъ кареты. Платье его, разрѣзанное на плечѣ, перевязки, нѣкоторая блѣдность, ясно давали знать обо всемъ произшедшемъ. "Ахъ! Боже мой! сказала она, ты былъ на сраженіи!-- И конечно!-- Сражался? Какъ отчаянной.-- И ты раненъ?-- Это ничего не значитъ. Но....-- Но, но.... обними меня, покажи мнѣ маленькаго моего Іосифа, и перемѣни перевязки." Поддерживаемый рукою Кретли, Брантъ входитъ, и идетъ отдать свое почтеніе Гжѣ. Фельсгеймъ. Она знала уже чѣмъ одолжена была храброму человѣку; она обняла его съ нѣжностію, за которую Вернеръ благодарилъ ее.
   Тихое спокойствіе, трогательное изліяніе сердца, заступили мѣсто первыхъ возторговъ. Говорили, спрашивали другъ друга, и предупреждали отвѣтъ новымъ вопросомъ. Гжа. Фельсгеймъ хотѣла узнать все, даже до малѣйшихъ подробностей: Вернеръ едва имѣлъ время говорить, и будучи. всегда скроменъ, цѣнилъ подвиги другихъ, и умалчивалъ о своихъ собственныхъ. Брантъ, выведенный изъ терпѣнія, начинаетъ говорить: "Онъ взялъ знамя посереди толпы Янычаровъ....-- Ты оказалъ мнѣ при этомъ помощь.-- Лошадь его была убита подъ нимъ...-- Ты пересадилъ меня на свою.-- Отчаянное сопротивленіе непріятельскимъ движеніямъ...-- Ты пробился сквозь ихъ баталіоны.-- Великій Визирь убитъ его рукою....-- Ты сдѣлалъ бы то же, естьлибъ съ нимъ встрѣтился.-- Что вы за чудной человѣкѣ! Слушая васъ покажется, что я выигралъ сраженіе. Я долженъ вамъ сказать, сударыня, что онъ дѣлалъ чудеса, а доказательствомъ тому служитъ то, что онъ Полковникъ." Ну, не надобно краснѣть отъ этого, когда, имѣютъ мужество, то надобно слышать и похвалу себѣ. Онъ говоритъ справедливо, сказала Гжа. Фельсгеймъ. "Уваженіе честныхъ людей есть самая пріятная награда, каковою можетъ тщеславиться герой: и такъ наслаждайся всѣмъ моимъ уваженіемъ. Вернеръ причинялъ мнѣ жестокія безпокойства, но Вернеръ побѣдитель содѣлается для меня, гораздо любезнѣе, ежели любовь моя можетъ еще возрастать. Отъ нея то, возразилъ молодой Полковникъ, я изпрашиваю и ожидаю драгоцѣннѣйшей награды. День, въ которой вы возвратитесь, будетъ днемъ общаго нашего благополучія: вотъ послѣднія ваши слова; они всегда находятся въ моей памяти.-- И неужели думаешь ты, что я забыла ихъ? Другъ мой, весьма пріятно помнить о томъ, что съ такимъ удовольствіемъ обѣщали."
   Новые возторги, новыя ласки. Сыновнее почтеніе, дружество, любовь, соединялись и возпламенялись взаимно. Маленькой Карлъ имѣлъ также свою очередь. Гжа. Фельсгеймъ представила его Вернеру. Онъ поцѣловалъ его съ нѣжностію и повторилъ клятвы, безъ сомнѣнія безполезныя для чести человѣка, но которыя всегда увѣрительны для робкаго сердца матери.
   Предуготовленія не были продолжительны. Когда любовь дѣлаетъ приготовленія къ свадьбѣ, moi занимаются только ею. Наконецъ наступилъ тотъ день, въ которой нѣжные любовники долженствовали быть вознаграждены за толикія пожертвованія, и которой добродѣтель посвящала утѣхамъ, кои она одна могла содѣлать продолжительными. Нетерпѣливой Вернеръ приходитъ къ своей любовницѣ, украшенной своею юностію, красотою и знаками новаго своего чина. Гжа. Фельсгеймъ принимаетъ его съ скромною стыдливостію, но робкое желаніе, нѣкоторой видъ томности и упоенія, проницаютъ, не смотря на усилія благоприличій: удобно можно было читать въ ея взорахъ сколько она надѣялась бытѣ щастливою. Она не была убрана: въ двадцать лѣтъ имѣютъ ли въ этомъ нужду? Прелести ея, свѣжесть и пріятности, прикрывало простое платье, выбранное весьма къ стати; это было то самое, которое она получила отъ Вернера, и которое тщательно хранилось ею. Это было приношеніе нещастію, теперь одежда удовольствія.
   Щастливые родители ведутъ ихъ къ олтарю. Черты Гжи. Фельсгеймъ оживились, она осмѣлилась смотрѣть на священнослужителя, и отвѣчала ему не запинаясь; наконецъ она произнесла прелестное да, съ удовольствіемъ, которое не скрылось ни отъ кого.
   Сколько бракъ пріятенъ, когда любовь приготовляетъ его цѣпи онѣ покрыты цвѣтами, тяжесть ихъ нечувствительна, и онѣ доставляютъ удовольствіе тому, кто ихъ носитъ. Торжествующій Вер. неръ отводитъ свою супругу. Обѣдаютъ съ своимъ семействомъ, щастіе бѣжитъ скучливыхъ. радость и непринужденная веселость находятся при столѣ. Вернеръ сидѣлъ подлѣ своей супруги, онъ Ѣлъ съ одной тарелки, пилъ изъ одного стакана съ нею, чувствовалъ ее дыханіе, губы его прилѣплялись къ губамъ ея, и она ни мало тому не противилась.
   Сказываютъ, что пришелъ человѣкъ, которой смотрѣлъ за работами въ замкѣ Фельсгеймъ, и Г. Гейдельбергъ вышелъ съ нимъ; Гжа. Вернеръ мать вышла также, подъ предлогомъ, что имѣло дѣло; Брантъ и Кретля имѣли также важныя дѣла; молодые супруги нашли себя на единѣ: не должны ли они были остаться на единѣ.
   Послѣ обѣда собрались всѣ вмѣстѣ. Г. Гейдельбергъ и Гжа. Вернеръ улыбались, новобрачная краснѣла; Вернеръ посадилъ ее на колѣни, и скрылъ свое смущеніе въ груди ея. Брантъ и Кретля смотрѣли издали на сію картину.
   Нѣкоторые жители Блекеда пришли поздравить молодыхъ супруговъ; гостинница не опрастывалась отъ нихъ. Вернеръ скучалъ.... Ахъ! онъ скучалъ!... Онъ не имѣлъ ни одной минуты во весь вечеръ, въ которую бы могъ говорить съ своею супругою... такъ, какъ говорятъ съ тѣми, кого любятъ. "Поѣдемъ въ Фельсгеймъ,"сказалъ онъ, удаляясь съ нею.-- "Поѣдемъ, отвѣчала молодая супруга.-- Мнѣ кажется, что я вышла за тебя для этихъ людей.--Они скучны для меня столько же какъ и для тебя.-- Въ деревнѣ столь пріятно!-- Тамъ нѣтъ ни скучныхъ людей.-- Ни разсѣяній -- Все призываетъ къ любви.-- Тамъ-то наслаждаются самимъ собою.-- Поѣдемъ, милая.-- Поѣдемъ, любезный Вернеръ." Въ продолженіи этого разговора раздѣвались. Вернеръ прервалъ его, стараясь найти шпильку, которая не скоро откалывалась; онъ снялъ шелковой чулокъ, который скрывалъ милую ножку; оборвалъ снурокъ... долженъ ли я сказать все? Ахъ! нѣтъ. Я признаю мою слабость; я описалъ бы худо то, что чувствовали столь хорошо.
   Человѣкъ, которой управлялъ работами, пришелъ донести, что все было уже кончено. Недоставало только прекрасной владѣтельницы. Всѣ сѣли въ карету Принца Евгенія, выключая однакожь Гжи. Вернеръ матери. Она имѣла въ Блекедѣ своихъ пріятельницъ, знакомства и духовника и ни за что не хотѣла удалишься оттуда. Однакожь она обѣщала пріѣзжать иногда посѣщать дѣтей своихъ.
   Поѣхали въ самое прекрасное время года, и общее удовольствіе умножало блескъ природы: взоръ щастія представлялъ все въ прекраснѣйшемъ видѣ. Вернеръ, Софія и отецъ ея, сидѣли въ заду коляски, а Кретля и Брантъ напереди; двое дѣтей переходили поперемѣнно съ коленей однихъ къ другимъ. Разговаривали, смѣялись, пѣли; Вернеръ срывалъ поцѣлуй, молодая супруга спѣшила возвратить его. Кретля и Брантъ смѣялись другъ надъ другомъ, и перемигивались; Г. Гейдельбергъ спалъ, все шло удивительно. Какое различіе этой поѣздки Гжи. Вернеръ отъ той, которая случилась за годъ предъ тѣмъ.
   Въѣзжаютъ въ тотъ Винсенской лѣсъ, гдѣ не встрѣчаются никогда никакія приключенія.-- Однакожъ, это весьма досадно.-- Ежелибъ ночталіонъ поѣхалъ по дорогѣ, которую едва можно было примѣтить, ежели бы онъ привезъ своихъ путешественниковъ къ бездѣльникамъ, кои были столь хитры, что могли скрыться отъ юстиціи; то я имѣлъ бы прекрасной грунтъ для написанія картины прелестную эпизоду, чтобъ разцвѣтить описаніе путетествія! но проклятой лѣсъ, въ немъ не произходитъ ничего, кромѣ простаго и обыкновеннаго!
   Дубъ, вязъ и тополъ, коего верьхушка, колеблемая тихо вѣтромъ, была позлащаема солнцемъ, зеленѣющаяся трава, нѣсколько ключей, кои шумѣли по камнямъ и терялись подъ папоротникомъ; коноплянка, снигирь и соловей, кои смѣшивали свои пѣсни, все приглашало вытти изъ коляски. Выигрываютъ многое блуждая по травѣ! На каждомъ шагу находятъ тамъ любовь. Софія обвела правую свою руку вокругъ шеи Вернера, коего лѣвая рука, обнимаетъ тонкій ея станъ и привлекаетъ нѣжно къ сердцу; двѣ руки, праздныя еще, ищутъ, встрѣчаютъ и жмутъ одна другую; уста ихъ въ двухъ пальцахъ разстоянія, сближаются и запечатлѣваются; идутъ, останавливаются, садятся, опять встаютъ; новой поцѣлуй приглашаетъ опять сѣсть; пахучій козій листъ и простая маргаритка украшаютъ грудь, но завистливая рука сбрасываетъ ихъ. Эта вѣроломная рука не дѣлаетъ пощады ни одному листочку, она ищетъ ихъ, и находитъ въ самомъ тайномъ убѣжище; притворяюся, что хотятъ укрыться отъ нападеній, кои не смѣютъ ободрять, бѣгутъ, прячутся подъ орѣшникомъ, преслѣдуютъ другъ друга, ловятъ, и остаются тамъ на нѣсколько времени.
   Играя, рѣзвясь и бѣгая удаляются отъ дороги, отъ коляски и отъ друзей своихъ. Сначала смѣются, кличутъ, обращаются назадъ, и сбиваются съ пути еще болѣе. Софія начинаетъ безпокоиться, а Вернеръ ищетъ въ самомъ дѣлѣ дороги.
   Дѣвочка лѣтъ пятнадцати, прекрасная какъ ангелъ въ своемъ крестьянскомъ платьѣ, была свидѣтельницею ихъ игръ, и остерегалась прерывать ихъ. Она находила много удовольствія смотря на нихъ! скрываясь между вѣтьвями, она приближалась, или отступала, но всегда находилась въ такомъ разстояніи, что могла все хорошо видѣть, и ничего не пропустила. Нещастная терновая иголка колетъ ей ногу, она испускаетъ крикъ, и Вернеръ подбѣгаетъ къ ней. "Что дѣлаешь ты здѣсь малютка?-- Смотрю на васъ. А съ котораго времени, возражаетъ скоро Софія? Съ того времени какъ вы вошли въ лѣсъ.-- И такъ ты шла за нами?-- Такъ точно.-- Но это не хорошо.-- Я не хотѣла вамъ помѣшать, и была весьма щастлива, не зная сама отъ чего." Сказавъ это она покраснѣла; Софія покраснѣла еще болѣе, и потупила взоры.
   "Далеко ли мы отъ большой дороги, продолжаетъ Вернеръ, смѣясь.-- Вы можете дойти туда въ четверть часа.-- Но въ которую сторону надобно намъ итти?-- Ежели я вамъ скажу это, то вы уйдете.-- О! въ тужь минуту.-- И я не увижу васъ болѣе.-- Жалко, но чтожь дѣлать!-- И такъ останьтесь еще нѣсколько времени, я пойду и спрячусь.-- Не можно ли сказать, что она чувствуетъ, что сердчишко ея бьется. -- Увы! такъ точно, оно бьется, и очень сильно.-- Въ доброй часъ.-- Въ этомъ не моя воля.-- Но, посмотри, милая Софія, посмотри какъ она прекрасна.-- Такъ думаетъ и Антоній.-- Ахъ! этотъ Антоній тебя любитъ?-- Такъ точно, сударь.-- Онъ сказалъ тебѣ о томъ?-- Нужно ли ему говорить о томъ?-- И такъ какъ же ты это знаешь?-- Онъ веселъ когда меня видитъ, и печаленъ когда оставляетъ.-- А когда онъ находится съ тобою?-- То смотритъ, на меня.-- А ты?-- Мнѣ кажется, что я краснѣю.-- И болѣе ничего?-- Ничего, сударь.-- Бѣдная малютка.-- Но въ будущій разъ....-- Въ будущій разъ?-- Я пойду съ нимъ рвать козій листъ и маргаритки.-- Ахъ! ахъ!-- Да, я видѣла, что это доставляло вамъ большее удовольствіе.
   "Ахъ! мой другъ, сказала Гжа. Фельсгеймъ, неблагоразуміе наше непростительно. Вотъ двое дѣтей, которые погубятъ себя.... А почему это, сказалъ маленькой мальчикъ, имѣвшій русые волосы, голубые глаза и вздернувшійся вверьхъ носикъ, просунувъ голову сквозь листьевъ. Вы столько довольны оба! то, что причиняетъ вамъ веселость, можетъ ли когда-либо причинить зло? Какъ, возразилъ Вернеръ, этотъ плутишка шелъ также за нами? О! нѣтъ, нѣтъ, сударь. Я искалъ Гиту и увидѣлъ васъ, виноватъ ли я въ томъ? Но я ничего незабуду.-- Другъ мой, надобно поправить нашу ошибку.-- Я думаю, что не надобно терять времени. Ну, Антоній когда твоя свадьба? Можетъ быть никогда, сказала малютка съ глубокимъ вздохомъ. А почему это, моя милая, возразила нѣжная Софья?-- Отецъ Антоніевъ богатъ, а мой бѣденъ.-- Ахъ! у тебя есть отецъ?-- Такъ точно, онъ старъ и дряхлъ.-- И ты имѣетъ объ немъ попеченіе?-- Я отдаю ему все то, что я выработываю: я не могу заставить батюшку имѣть въ чемъ-либо недостатокъ; для меня лучше лишиться Антонія." И она начала плакать. Слезы ея тронули сердце мальчика. Онъ подошелъ къ ней плача также. "Антоній, сказалъ Вернеръ, Гита поведетъ насъ къ своему отцу, а ты вели пріѣхать сюда нашей каретѣ, которая на большой дорогѣ.... Подлѣ дровосѣка Гольца, продолжала дѣвочка;" и пошла впередъ, чтобъ показать дорогу.
   Бровнъ, отецъ дѣвочки, сидѣлъ подлѣ дверей и согрѣвался лучами заходящаго солнца. Онъ выбивалъ просяные колосья, сжатые въ маленькомъ саду, примыкающемся къ хижинѣ у построенной изъ дерна и покрытой соломою. Куры его увивались вокругъ него, и оспоривали одна у другой то, что выпадало изъ дрожащихъ рукъ; собака старой и вѣрной товарищъ его, лежала у ногъ его, и подняла уніи при приближеніи любящейся четы. Старикъ поднялъ голову, и опершись на суковатую палку, пошелъ на встрѣчу Вернера и его супруги. Софія подошла къ нему съ тою любезною ласковостію, которая пріобрѣтаетъ сердца всѣхъ. Она пересказала ему, какъ они заблудились въ лѣсу, какъ Гита вывела ихъ, и какъ они открыли тайну ихъ любви; Софія заставила его предчувствовать то, что она намѣревалась сдѣлать для двухъ дѣтей, неспособныхъ предвидѣть и избѣжать опасности. Старецъ пекачалъ головою. "Всѣ богачи имѣютъ жестокое сердце, сказалъ онъ. Отецъ Антоніевъ не можетъ смягчиться. Это гордецъ, презирающій бѣдняками, у меня нѣтъ ничего, вы видите все; куры мои, собака и Гита составляютъ все мое имущество.-- И такъ онъ богатъ?-- Очень богатъ; онъ можетъ всегда вамъ продать два куска холста, жирную свинью, корову съ теленкомъ, и еще многое.-- А что все это будетъ стоить?-- О! много; можетъ быть сто флориновъ.-- А ежелибъ Гита имѣла столько?-- Я возвысилъ бы цѣну въ свою очередь. Послушайте, Гита прекрасна, умна, бережлива, и имѣетъ сердце.... сердце.... Ежелибъ у нее было со всѣмъ тѣмъ сто флориновъ, тогда выбирай любова жениха. Ахъ! Боже мой, вскричала малютка, что это такое?" Это былъ кошелекъ, которой благодѣтельная Софія положила тихонько ей въ карманъ, разговаривая съ Бровномъ. Малютка развязываетъ его: въ немъ было двадцать червонцевъ. Какое щастіе! она садится, щитаетъ и перещитываетъ маленькое свое сокровище въ своемъ передникѣ; старикъ смотритъ во всѣ глаза; Софія и Вернеръ радуются, что они могли содѣлать щастливыми.
   Въ это время пріѣзжаетъ карета. Молодой Антоній видитъ золото. Въ первой еще разъ въ жизни видитъ онъ золото и прикасается къ нему; онъ смѣется, прыгаетъ, и обнимаетъ своихъ благодѣтелей. Брантъ выговариваетъ имъ... онъ бранитъ ихъ!... Удалиться не сказавъ ни слова, подвергаться приключеніямъ, безпокоить своихз друзей, это ужасно, страшно. Ему позволяютъ говорить все; гнѣвѣ его доказывалъ его привязанность! Посылаютъ за отцемъ Антонія, онъ приходитъ ворча, и смягчается вдругъ при видѣ приданаго Гиты. Онъ оказывалъ всегда говоритъ онъ, величайшее уваженіе къ Бровку и его дочери; но времена были столь трудны, а дѣти ихъ молоды. Онъ не могъ однакожъ отказать ни въ чемъ прекрасной дамѣ; онъ согласился на все, что она ни хотѣла, и дѣло было вскорѣ заключено, потому что всѣ находили въ ономъ свою прибыль.
   Бѣгая, играя, ласкаясь и выдавая за-мужь, не думали совсѣмъ о томъ, что время протекало, и не прежде примѣтили, что была уже ночь, какъ тогда, когда разпространился мракъ. Надобно было проѣхать три мили до дому, а самая сильная изъ нуждъ, голодъ, началъ быть ощутителенъ: новое замѣшательство. Не было ни одной деревни въ лѣсу, которая бы находилась не въ дальномъ разстояніи, а между тѣмъ надлежало ужинать. Старой Бровнъ предложилъ яйца и черный хлѣбъ; а отецъ Антонія четверть свинины, масла и худое вино: предложеніе было принято съ тѣмъ же добродушіемъ, съ каковымъ оно было сдѣлано.
   Гита набрала хворостнику, Антоній высѣкъ огня, Брантъ сдѣлалъ печь сильными ударами заступа, Кретля варила яйца, Г. Гейдельбергъ набиралъ салатъ, Софія ощипывала его, Вернеръ поддувалъ огонь, двое отцевъ говорили о своемъ дѣлѣ; всѣ были заняты. Менѣе нежели въ полчаса было все готово; всѣ сѣли въ кругъ на дернѣ, и при свѣтѣ лампады, повѣшенной на вѣтви, принялись за сельской ужинъ, которой дѣлали веселымъ пѣніе и волынка молодаго Антонія. Пили и ѣли, музыка все еще продолжалась, Брантъ и Кретля встали и начали вальсъ; Софія взяла Вернера и послѣдовала ихъ примѣру; Г. Гейдельбергъ захотѣлъ также повеселиться съ Гитою; мѣсто, время, а можетъ быть и вино, сдѣлали всѣхъ веселыми. Наконецъ разлучились будучи весьма довольны одни другими; путешественники сѣли въ коляску, и заснули на пути своемъ въ Фельсгеймъ, куда пріѣхали уже на разсвѣтѣ.
   Желаю, любезный читатель, чтобы пріятныя мечтанія въ жизни находились безотлучно при тебѣ въ полѣ, въ городѣ, при столѣ и на постелѣ! въ особливости желаю, чтобы и ты имѣлъ также Софію!
   

ГЛАВА VI.
ПРИКЛЮЧЕНІЕ ДОВОЛЬНО ОБЫКНОВЕННОЕ. ИСТОРІЯ КОРОЛЯ, НЕИМѢВШАГО КОРОЛЕВСТВА.

   Чтобы ни говорили нѣкоторые витіи, кои презираютъ богатства, превозносятъ воздержность, проклинаютъ замки, и которые однакожъ ищутъ милости богатыхъ, грызутъ свои тарелки, и употребляютъ всѣ усилія, чтобъ оставить свой седьмой этажъ; чтобы не говорили сіи господа, но нѣсколько свободы необходимо въ любви. Самые пылкіе любовники не могутъ быть нѣжнѣйшими; надобно любить не слишкомъ много, безпокоясь неизвѣстностію будущаго.
   Спокойной и веселой домъ, въ которомъ живутъ съ милою подругою; сады и виноградники, въ коихъ прячутся и находятъ другъ друга; лугъ, гдѣ нынѣ размышляютъ, а завтра танцуютъ; превосходныя книги, кои украшаютъ умъ и трогаютъ сердце; маленькія отсутствія, искусно употребляемыя; тысячи прелестныхъ бездѣлицъ; нѣкоторой родъ кокетства, столь необходимаго и извинительнаго, когда цѣль онаго есть нравиться изключительно предмету, которой любятъ нераздѣльно; вотъ что питаетъ и оживляетъ любовь, кою единообразность и въ особливости необходимость умерщляетъ столь скоро. Ахъ! поелику все скоропреходяще, все, даже и самыя пріятнѣйшія мечтанія, потщимся продолжить оныя; противоположимъ искуство природѣ. Вотъ что дѣлали Софія и Вернеръ.
   Король Прускій съ удовольствіемъ подтвердилъ повышеніе молодаго Полковника. Лестное письмо присоединено было къ патенту. Оно начиналось заслуженными похвалами, и кончилось безцѣнною милостію для молодыхъ супруговъ; это было позволеніе жить одинъ для другаго до тѣхъ поръ, пока будутъ укомплектованы Кирасирскіе полки.
   Софія не безъ опасенія ожидала открытія новой компаніи; но быстрые успѣхи Принца Евгенія вскорѣ успокоили ее; изъ всѣхъ вспомогательныхъ войскъ Императоръ оставилъ только Баварцевъ: прочія были отпущены.
   На слѣдующій годъ Принцъ осадило Бѣлградѣ, защищаемой арміею, состоящею изъ пятнадцати тысячъ человѣкъ. Безчисленная толпа на Турокъ осадила самаго Принца въ его рядахъ; кои онъ окружалъ траншеями. Онъ нашелъ себя въ такомъ же точно положеніи, какъ Цесарь, и освободился изъ онаго также какъ онъ. Онъ пошелъ на непріятеля, напалъ на него, разбилъ и овладѣлъ мѣстомъ. Вся армія его долженствовала погибнуть, но Нѣмецкая дисциплина возторжествовала надъ выгодностію мѣста и числомъ.
   Принцъ довершилъ свою славу Пассаровицкимъ миромъ, чрезъ которой Бѣлградѣ и Темесваръ были отданы Императору. Венеціанцы, для коихъ предпринимали войну, были оставлены, да лишились Греціи невозвратно. Такимъ-то образомъ самые почтенные трактаты суть только продолженныя перемирія, кои нарушаютъ для выгоды, или честолюбія. Имущество и кровь народовъ составляютъ проигрышь этой жестокой игры, и побѣдители, такъ какъ и побѣжденные, оплакиваютъ равномѣрно свою бѣдность и хладную жестокость своихъ владѣтелей.
   Наше щастливое семейство, чуждое по крайней мѣрѣ на нѣсколько времени для тѣхъ убійцъ, кои опустошаютъ земли, и коихъ ужасъ скрываютъ подъ лентами и орденами (между тѣмъ, какъ относи, шельно къ мѣстамъ и лицамъ, смерть одного человѣка отмщается колесомъ), щастливое наше семейство занималось только своимъ благополучіемъ. Прекрасная, нѣжная Софія, будучи предана совершенно своему супругу, находила однакожъ минуты разпоряжать своимъ домомъ, она посвящала нѣкоторыя изъ нихъ истиннымъ друзьямъ, другія же удѣляла на чтеніе Геснера, которой она имѣла всегда при себѣ, и въ коемъ любила столько находить чувствительность и любезную искренность. Воспитаніе маленькаго Карла, любовь и признательность къ его матери, управленіе имѣніемъ, Квинтъ Курцій, историческія записки Цесаря и Полибія, привлекали Вернера по-очереди. Иногда Софія прерывала его размышленія, иногда Вернеръ, съ нетерпѣніемъ желавшій ее видѣть, прерывалъ ее въ свою очередь, и они подходили другъ къ другу съ тою нѣжною улыбкою, которая столь прекрасно изображаетъ согласіе сердецъ. Маленькой Карлъ, которой едва еще могъ ходишь, и едва еще лепеталъ, находился уже съ ними во всѣхъ прогулкахъ. Съ нимъ разговаривали, возбуждали его любопытство, испытывали раждающееся въ немъ понятіе, способствовали его развитію, и пріятной поцѣлуй былъ цѣною каждаго слова.
   Брантъ овладѣлъ имъ въ свою очередь; ему поручено было физическое его воспитанье. Имѣя Карла на одной рукѣ, а Іосифа на другой, онъ бѣгалъ сгорбившись, почти на ровнѣ съ ними, и водилъ ихъ, напѣвая пѣсни, на лугъ, на которомъ падалъ и катался вмѣстѣ съ ними. Деревянныя ружья и сабли, шапки изъ картона на подобіе гренадирскихъ, давали симъ маленькимъ друзьямъ преждевременную наклонность къ сраженіямъ, Брантъ, съ лопатой, или граблями на плечѣ, шелъ впередъ, и начальствовалъ военными движеніями. Часто дѣдушка ихъ Гейдельбергъ, которой не понималъ изъ этого ничего, вступалъ съ ними въ игру, и дѣйствовалъ съ важнымъ и неловкимъ видомъ, надъ коимъ Брантъ, которой хотя былъ и не насмѣшникѣ, не могъ возпрепятствовать себѣ, чтобъ не смѣяться. Кретля смотрѣла на все сквозь полисадникъ, и бросала посреди баталіона абрикосѣ, или персикъ, и тотчасъ ряды разстраивались. Брантъ посылалъ жену свою къ ч....... а жена его дѣлала опять то же самое, какъ скоро онъ сформировывалъ свое войско; гусаръ бранился наилучшимъ образомъ, Кретля смѣялась, а Софія и Вернеръ прибѣгали, и вмѣшивались въ игры. Потомъ полдникѣ, потомъ прогулки по утесистымъ скаламъ, при подножіи коихъ извивался прозрачной и изобилующій рыбою источникъ. Свѣжесть и прозрачность воды приглашаетъ сойти. Софія кладетъ на мохъ, покрывающій скалу, маленькой свой башмакъ и бѣлой чулокъ. Шумящая волна разбивается объ алебастровую ея ногу. Бѣдственной неводъ опускается въ источникѣ, гибкая обитательница водъ упадаетъ въ сѣть, стараясь ее избѣгнуть, Карлѣ и Іосифѣ помогаютъ вытащить оную; они дѣйствуютъ, безпокоятся, хватаютъ маленькими своими ручонками линя и фореля; прижимаютъ ихъ къ своей груди, и боятся, чтобы добыча ихъ не ушла. Возвращаются съ веселостію домой. Холодное и жареное приготовляются; ужинаютъ въ тѣни липы, и любовь увѣнчеваетъ вечеръ.
   Нужно разнообразность со всемъ, а въ особенности въ прогулкахъ: взоръ пресыщается очень скоро. Въ одну изъ таковыхъ прогулокъ удалились отъ обыкновенной дороги. Маленькой домикъ, о которомъ Софія и Вернеръ не были еще извѣстны, обратилъ ихъ вниманіе. Онъ примыкался къ скалѣ, которая защищала его отъ сѣвернаго вѣтра; молодой виноградникъ покрывалѣ часть крышки онаго, и обѣщалъ изобильное собираніе винограда. Впереди находилась площадка, которую рука понятливаго земледѣльца оспорила у неблагодарнаго терновника, и наконецъ воздѣлала. Молодая чета направила путь свой къ этому мѣсту.
   Это маленькое помѣстье было выстроено такимъ образомъ однимъ старцемъ, которой и жилъ въ ономъ. Ростъ его былъ величественъ, поступь благородна; лице его, которое время и нещастіе покрыли морщинами, было однакожь прекрасно и внушало къ нему почтеніе. Онъ подошелъ съ благосклоннымъ видомъ къ Софіи и Вернеру и спросилъ у нихъ, что доставляло ему честь ихъ видѣть. "Смѣю ли вамъ признаться, сказалъ Вернеръ, что мы уступили только движенію любопытства?.. Которое теперь замѣняетъ истинное соучастіе, присовокупила Софія. кланяясь ему со знаками уваженія. Любопытство, отвѣчалъ онъ хладнокровно, всегда безплодно и иногда оскорбительно; благосклонность людей обманчива, и я не ожидаю болѣе ничего отъ нихъ. Земля вскорѣ покроетъ это разслабленное тѣло, хотя натура еще противиться тому: я доволенъ; умѣю быть спокойнымъ, и молчать. Ежели почтеніе, которое вы внушаете, возразила Софія, позволило бы нѣсколько противорѣчить вамъ, то я вамъ можетъ быть доказала бы, что есть еще люди, достойные вашего довѣрія, и даже вашего дружества.-- Дружество ихъ для меня безполезно. Я имѣлъ золото, почести, уваженіе; никто не можетъ возвратить мнѣ то, чего я лишился, и ни больше ни меньше не имѣетъ нужды до моего спокойствія, участь моя рѣшена. Тайна моя составляетъ все, что у меня остается; не поднимайте мрачной завѣсы, коею я окруженъ." Онъ поклонился, и вошелъ въ свою хижину.
   Софія и Вернеръ удалились въ молчаніи, и шли нѣсколько времени размышляя о томъ, что они видѣли. Наконецъ они сообщили другъ другу свои мысли, кои нашлись сообразными, относительно состоянія старца. Это безъ сомнѣнія была какая-нибудь знаменитая жертва фортуны. Рѣчь его и поступки показывали въ немъ человѣка, рожденнаго въ знатномъ состояніи, а чрезвычайная его скромность, долженствовала быть дѣйствіемъ жесточайшихъ переворотовъ. Были ли они заслужены, или нѣтъ? Какого рода могли быть оные? Вотъ то, что Софія хотѣла знать, и то, чѣмъ Вернеръ пересталъ тотчасъ заниматься. Мущины не имѣютъ той превосходной чувствительности, тѣхъ пріятныхъ предупредительностей, тѣхъ нѣжныхъ попеченій, кои суть удѣломъ слабаго, но прелестнаго пола, коего удобно разширяющаяся душа объемлетъ все ее окружающее. Софія запретила себѣ всякаго роду поступокъ, которой могъ нанести безпокойство старцу, но она не могла преодолѣть желанія быть ему полезною. Онъ находилъ иногда у дверей своихъ корзинку съ плодами, иногда же нѣсколько бутылокъ стараго вина; въ другой разъ это былъ бѣлой хлѣбъ, иногда же пирогъ, которой Софія дѣлала сама; вѣрному Бранту, поручено было, относить малыя эти приношенія, и приказано поступать такъ, чтобы его не застали.
   Когда Гжа. Вернеръ говорила, Брантъ умѣлъ только повиноваться; онъ слѣдовалъ въ точности ея наставленіямъ. Не безпокоясь о настоящихъ, прошедшихъ, или будущихъ нещастіяхъ неизвѣстнаго старца, онъ прокрадывался съ скалы на скалу, выжидалъ минуты, въ которую покровительствуемой Софіею старецъ, входилъ для успокоенія въ свою хижину, клалъ свою провизію у воротъ сада, и удалялся съ тѣми же предосторожностями.
   Старецъ, не смотря на удаленіе свое отъ людей, не былъ нечувствителенъ къ вниманію, которое содѣлывало ему жизнь пріятною. Онъ не сомнѣвался, чтобы тѣмъ не обязанъ былъ прелестной женщинѣ, которая открыла его убѣжище, и сіи дары ни мало не оскорбляли его чувствительности. Кажется, что рука занимательной женщины отнимаетъ у благодѣянія все то, что оно имѣетъ уничижительнаго. Человѣкѣ, въ какомъ бы возрастѣ и положеніи ни былъ, бываетъ приверженъ нѣкоторымъ образомъ къ чувствованію, которое угасаетъ вмѣстѣ съ его жизнію.
   Когда благотворительница занимается, то уже необходимо чувствуютъ къ ней привязанность. Не соглашаются съ самимъ собою въ желаніи ее видѣть и слышать, но безпокоятся, чтобъ она не узнала цѣны, приписываемой ея попеченіямъ. Мизантропъ можетъ весьма хорошо согласовать это. Между тѣмъ старецъ не зналъ ни имени, ни жилища Софіи; впрочемъ онъ наложилъ на себя законъ не выходить никогда изъ маленькой своей окружности. Однакожь для сердца чувствительнаго человѣка весьма больно, принимать безпрестанно, и быть въ несостояніи выразить свою чувствительность. Старецъ взялъ уголь и написалъ большими слогами на двери своего сада; Я угадываю руку, мнѣ вспомоществующую, и благословляю ее.
   Брантъ, которой читалъ не худо, разобралъ легко то, что написалъ старецъ. Онъ читалъ и перечитывалъ много разъ, дабы не забыть ни одного слова и быть въ состояніи пересказать Гжѣ. Вернеръ со всею точностію, что относилось къ ней. Онъ повторялъ надпись взлѣзая съ скалы на скалу, онъ повторялъ ее идя по дорогѣ, наконецъ онъ повторилъ ее Софіи безъ малѣйшей перемѣны. Любезная женщина заставила ее повторить себѣ въ свою очередь. Ежели вкушаютъ удовольствіе отъ добраго дѣянія, то наслаждаются также и признательностію, какую внушаютъ z это польза, каковую добрая душа можетъ получать отъ своихъ благодѣяній.
   Брантъ и Софія разговаривали о старцѣ. Одна говорила о немъ съ уваженіемъ, должнымъ лѣтамъ и особливо нещастію; другой утверждалъ, что это былъ старой глупецъ, коего всю заслугу составляла оригинальность. Снисходительная Софья позволила говорить Бранту, и смѣялась даже надъ шуточными его выраженіями при укладываніи новой корзины для другаго дня. "Онъ не станетъ болѣе писать углемъ," сказала она, положивъ бумагу, перья и чернильницу.... "Но ежелибъ я ему отвѣчала.... Да я должна это сдѣлать. Впрочемъ, ежели завести переписку, то ему не возможно будетъ не открыть о себѣ, а я нетерпѣливо желаю узнать кто онъ таковъ?" Всякая женщина нѣсколько любопытна, а въ сущности это не худо.
   Нѣсколько хорошихъ книгѣ окончили дополненіе корзины; на верьху находилась сложенная бумажка которая содержала въ себѣ только двѣ строки: не надобно было устрашать старика. Безъ сомнѣнія дѣлаютъ весьма малое, но опасаются оскорбитъ васъ, ежели вы пожелаете открыть ваши нужды, то со всею готовностію поспѣшатъ предупредить оныя. Это было обязать его непосредственно писать. Много одобряли маленькую хитрость; открыли объ оной Вернеру, отъ котораго никогда и ничего не скрывали, и ожидали дѣйствія оной съ нетерпѣніемъ.
   Старецъ не подозрѣвалъ, чтобы вознамѣрились ему отвѣтствовать; записка Софіи причинила ему пріятное изумленіе. Онъ читалъ ее съ удовольствіемъ, которое возрастало при видѣ новыхъ пособій, кои ему предлагали. Съ давняго времени онъ жилѣ одинъ, и вдругъ находилъ себя посреди избраннаго общества, которое не имѣло неудобствъ шумныхъ нашихъ круговъ. Филозофія, исторія и поэзія прогоняли по очереди его скуку, возвышали его душу, утѣшали его, возвращали ему силы. Онъ могъ теперь писать свои размышленія, и это было опять удовольствіе: всякой человѣкѣ хочетъ имѣть разумъ. Всякой человѣкъ имѣетъ малыя свои предубѣжденія всякому человѣку пріятно быть авторомъ.
   И такъ онъ написалъ и чувствованія его перешли изъ его сердца на бумагу. Онъ воспѣлъ благотворительность и чувствованія, каковыя оно рождаетъ. Слогъ его былъ возвышенъ, чистъ, чувствителенъ описываютъ всегда хорошо, когда бываютъ сколько нибудь тронуты. Онъ читалъ нѣсколько разъ и былъ доволенъ собою; всякой человѣкъ имѣетъ нѣкоторую малую часть и тщеславія "Ахъ! говорилъ онъ самому себѣ, она будетъ читать это съ удовольствіемъ. Я не знаю ее, но честные люди имѣютъ всѣ откровенной видъ; портретъ, которой я начерталъ долженъ быть сходенъ; она безъ сомнѣнія узнаетъ себя въ ономъ, и будетъ довольна мною, потому что я умѣлъ цѣнить ее. Но для чегожь ей не читать этого? возразилъ онъ; спустя минуту послѣ того это признательность которая выражаетъ себя; предложить эту слабую дань, есть заплатить священной долгъ и бумага была тотчасъ прибита у дверей сада.
   Софія, будучи приведена въ восхищеніе симъ первымъ успѣхомъ, поспѣшила доставить себѣ новые. Она писала такъ какъ говорила, какъ чувствовала; давала волю своему перу, и безъ приготовленія, безъ усилій, письма ея имѣли тотъ оттѣнокъ чувствительности, тотъ нѣжной оборотѣ, ту непринужденную пріятность, которыя столь свойственны любезнымъ женщинамъ, и кои мущины рѣдко пріобрѣтаютъ.
   Вскорѣ переписка, сдѣлалась правильною и оживленною; занимались другъ другомъ взаимно. Вернесъ читалъ съ истиннымъ удовольствіемъ письма старца, Софія сохраняла ихъ. Старецъ находилъ въ письмахъ получаемыхъ имъ прелесть, которая не умедлила содѣлать оныя для него необходимыми. Онъ чувствовалъ къ Софіи не любовь, онъ видѣлъ ее только вскользь, а при томъ онъ не имѣлъ ни одной странности своихъ лѣтъ: это не возможно было назвать и дружествомъ; это было пріятное чувствованіе, которое имѣло живость перваго и благоразуміе втораго. И такъ онъ посвятилъ Софіѣ всѣ минуты, удѣляемыя имъ отъ трудовъ.
   Между тѣмъ письма его, кои для Софіи было столь пріятно читать довольствовали ея сердце и отказывали во всѣмъ ея любопытству. Та же точность, тѣ же изліянія сердца, но также и ша же самая скромность. Софія не была взыскательна -- и молчаніе новаго ея друга трогало ея; она желала узнать его.... безъ сомнѣнія, чтобъ полюбить болѣе. Она перестала писать къ нему по утонченію разборчивости, или можетъ быть поприхоти, отъ коей не всегда освобождена и самая совершенная женщина. Старецъ жалѣлъ о томъ... я думаю, что она мало на то полагалась. "Я привыкъ съ пріятностію читать ваши письма, писалъ онъ, и вы лишаете меня вдругъ цѣлительнаго бальзама, которой изливаете на мои раны. Не уже ли вы будете столько жестоки, какъ и фортуна?-- Я нечувствительно прилѣпилась къ вамъ, отвѣчала Софія, я была бы вашимъ другомъ, но вы не хотите быть моимъ. Я открыла вамъ мое сердце, и вы имѣете все еще для меня тайны; дружба не знаетъ оныхъ." И она не отвѣчала еще нѣсколько дней на его письма.
   Старецъ размышлялъ, что надлежало ему предпринять, упорство его открыть себя было чрезвычайно, но привязанность его къ Софіи, превозмогла надъ всякою другою причиною: онъ взялъ перо и начертилъ со вздохомъ сіи слова: "Для меня многаго стоитъ открыть себя, но еще и того болѣе лишиться вашей привязанности. Придите ко мнѣ. Приведите съ Софіею щастливаго Вернера. Вы перескажите ему мою исторію, но для меня столько же пріятно что онъ будетъ слышать оную изъ устъ моихъ, какъ и вашихъ. Впрочемъ, супругу пріятно объявить о себѣ такой женщинѣ, какъ вы."
   Какъ можно судить о радости Софіи. Она ищетъ и кличетъ Вернера, показываетъ ему записку старца, беретъ его подъ руку, и они идутъ по дорогѣ къ маленькому домику. Брантъ шелъ за нимъ съ нѣкоторымъ количествомъ запаса.
   Софія, Вернеръ и старецъ подошли другъ къ другу, какъ старые друзья, находившіеся въ нетерпѣливости увидѣться. Сердце есть врагъ принужденія, и честные люди чувствуютъ всегда нѣкоторое. влеченіе другъ къ другу. Они сѣли подъ бесѣдкою изъ козьяго листу. Софія угостила маленькимъ ужиномъ, принесеннымъ ею съ собою; Брантъ удалился. Молодые супруги молчали и смотрѣли на старца съ видомъ, которой какъ бы приглашалъ говорить. "Я требую отъ васъ, сказалъ онъ имъ, ненарушимой тайны относительно того, что я хочу вамъ ввѣрить. Ежелибъ я былъ извѣстенъ въ этой странѣ, то безъ сомнѣнія былъ бы подверженъ докучливостямъ, оскорбительной гордости и презрѣнію, коимъ подвергается столь удобно нещастной."
   Ему отвѣтствовали самымъ увѣрительнымъ образомъ, и онъ началъ говорить сими словами: "Вы обвиняли меня сударыня, что я не хочу быть вашимъ другомъ; я сталъ другомъ вашимъ съ той минуты, въ которую получилъ первое ваше письмо. Вы упрекали меня тѣмъ, что я не хочу вамъ открыться, когда вы позволяли мнѣ читать во глубинѣ вашего сердца; какое различіе! вы бесѣдовали со мною о вашемъ щастіи; пріятно говорить о своемъ щастіи; оное пріумножаютъ ввѣряя дружеству, но я могу только пересказать вамъ длинной рядъ клеветъ, коихъ исторія тронетъ вашу душу не уменьшая моихъ горестей. Какая нужда! вы хотите этого, и я не могу уже ни въ чемъ отказать вамъ. Я Текелій."
   При имени этого необыкновеннаго, человѣка, бывшаго солдатомъ и Генераломъ съ пятнадцатилѣтняго возраста, побѣдившаго притѣснителей его отечества, коронованнаго Короля Венгерскаго, владѣтельствующаго Князя Трансильваніи и приведшаго Нѣмецкую Имперію на два пальца отъ своей погибели, Вернеръ былъ объятъ удивленіемъ и почтеніемъ. Онъ всталъ и слушалъ повѣствованіе его стоя и не накрываясь.
   

ИСТОРІЯ ТЕКЕЛІЯ (*).

(*) Исторической эпизодъ.

   Турки позволили Венгерцамъ собраться съ силами въ продолженіе тридцатилѣтней войны, которая опустошила Германію; побѣды Амурата IV въ Персіи препятствовали ему обратишь свои оружія противъ Христіянскихъ Государствъ. Вся Трансильванія принадлежала Князьямъ, коихъ Императоры принуждены были щадить; остатокъ Венгріи наслаждался своими правами. Леопольдъ взошелъ на Императорскій тронъ. Будучи ревностенъ къ своимъ правамъ и лишенъ качествъ дѣлающихъ Государей великими, онъ угнеталъ подданныхъ, кои могли быть ему полезны, и коихъ неудовольствіе сдѣлалось для него пагубнымъ.
   Между тѣмъ Леопольдъ не былъ рожденъ злымъ; теперь, когда лѣта успокоили пылкость его страстей, мнѣ пріятно отдать ему справедливость. Онъ былъ важенъ, до ласковъ, и былъ бы почитаемъ однимъ изъ великодушныхъ Принцовъ, ежелибъ умѣлъ раздавать съ разборомъ: не онъ былъ разточителенъ, потому что давалъ все безъ разбору. Въ продолжительныхъ войнахъ кои онъ велъ, пріобрѣлъ онъ строгость характера, которая часто превозходила природную его доброту. Величайшая изъ слабостей его была чрезвычайное его притворство. Онъ предавался совершенно Министрамъ, кои употребляли во зло его власть, чтобъ насытить гнусную свою скупость. Отъ этого то произходили чрезмѣрные налоги, притѣсненія, казни, перевороты, войны и неизчислимыя бѣдствія, кои претерпѣла Венгрія.
   Венгерецъ, храброй, а слѣдовательно и надменной признавалъ начальника, но нарушеніе правъ раздражило его, и когда храброй народъ беретъ оружіе: то уже его не легко заставить положить оное. Венгерцы собрались вокругъ перьвыхъ вельможъ страны. Отецъ мой, Стефанъ Текелій, имѣлъ между нами отличное достоинство, въ чемъ обезпечивало его имѣніе и личные качества; онъ не колебался принять начальства, которое на него возлагали. Онъ Любилъ свое отечество; впрочемъ хотѣлъ отмстить личныя обиды; кровь его родственниковъ и друзей лилась на эшафотахъ, его самаго обвиняли въ ее умышленіи съ Графомъ Сергѣемъ, которой былъ ему совсѣмъ неизвѣстенъ. Соумышленіе былъ предлогѣ, а великія его богатства причиною обвиненія, лишеннаго основанія.
   Леопольдъ повелъ войска противъ Кевскаго замка, куда отецъ мой удалился съ избраннымъ Венгерскимъ дворянствомъ. Я едва вышелъ изъ дѣтства, глаза мои открылись такъ сказать, при звукѣ оружія. Я былъ свидѣтелемъ излишествъ, коимъ предавались съ холодностію люди для выгодъ, имъ совершенно чуждыхъ, или неизвѣстныхъ. Имперскія войска напали съ яростію на утѣсненныхъ, о коихъ они должныбъ были сожалѣть; сіи послѣдніе защищались съ мужествомъ отчаянія. Отецъ мой находился всюду, И всюду я былъ подлѣ него, правила его и примѣръ заставили меня преодолѣть страхъ, каковой внушаетъ всякому мыслящему существу зрѣлище изтребленія. Мирные обитатели городовъ ежелибъ вѣтръ васъ увлекающій, позволилъ вамъ размыслить, ежелибъ вы осмѣлились заняться прошедшими поколѣніями, то какая бы горесть примѣшалась къ великимъ удовольствіямъ. Человѣкъ подобно какъ червь живетъ на мертвыхъ тѣлахъ. Гдѣ находится пыль, которая не была бы оживлена? Внѣшнія слои земли составлены изъ праха ея обитателей; заступъ и плугъ воздѣлываютъ прахъ нашихъ предковъ; мы рѣзвимся нечувствительно, такъ сказать на развалинахъ человѣческаго рода, и попираемъ ногою погребенные грады.
   Стѣны Кевскаго замка разрушались отъ безпрестаннаго огня многочисленной артиллеріи. Ожидали генеральнаго приступа, и не помышляя о здачѣ, приготовлялись умереть. Вдругъ судорожныя движенія, кои не были естественны овладѣваютъ отцемъ моимъ. Его относятъ домой, я послѣдую за нимъ плача. "Я умираю, говоритъ онъ мнѣ отъ руки моихъ непріятелей; варвары не могли меня побѣдить; они отравили меня. Посвяти жизнь твою на то чтобъ отмстить за нещастнаго твоего отца и поддержать права твоего отечества." Сказавъ, это онъ умеръ.
   Мнѣ было тогда пятнадцать лѣтъ. Я нашелъ себя безъ подпоры, безъ руководителя, подверженнаго тому, что нещастіе имѣетъ жестокаго. Я находился одинъ посреди воиновъ, коимъ имя мое впечатлѣло почтеніе, но коимъ чрезвычайная моя молодость не внушала довѣрія. Приведенный въ ужасъ симъ всеобщимъ оставленіемъ, я повергся въ объятія стараго Конюшаго, коему память отца моего была любезна, и которой взялъ на себя спасти меня. Онъ одѣлъ меня въ рубища, вывелъ изъ замка, и съ помощію его наставленій, я прошелъ черезъ лагерь Имперскихъ войскѣ, продавая имъ водку.
   Я пришелъ къ переднимъ ретраншаментамъ, кои Венгерцы поставили въ трехъ миляхъ на правой рукѣ Кевовъ. Я сказалъ мое имя на передовыхъ постахъ, и былъ отведенъ въ квартиру Графа Раготаи, которой начальствовалъ малымъ этимъ корпусомъ. Онъ видѣлъ во мнѣ слабаго ребенка, неспособнаго что либо предпринять, и по оказаніи мнѣ нѣкоторыхъ знаковъ привязанности, оставилъ со мною свою дочь, которая не имѣла другаго убѣжища кромѣ лагерей.. Она была по малой мѣрѣ одинакихъ со мною лѣтъ, но сужденіе ея было гораздо основательнѣе нежели мое. Она была столько же прекрасна и чувствительна, какъ и вы сударыня, но имѣла въ характерѣ своемъ выразительность, каковою природа рѣдко одаряетъ и мущинъ. Она хулила мою робость и упрекала меня въ моемъ бездѣйствіи. Потому ли что я имѣлъ отпрыски мужества, кои въ одну минуту развернулись, или потому что голосѣ Амеліи имѣлъ непреодолимую силу, я сдѣлался вдругъ военнымъ человѣкомъ слушая ея. Кровь моя возпламенилась, глаза заблистали, я взялъ оружіе и поклялся что не прежде положу его., какъ проливъ кровь убійцѣ моего отца.
   Мы вскорѣ узнали, что Кевской замокъ взятъ, что Имперскія войска искали меня, что они открыли мое убѣжище, и шли противъ нашихъ ретраншаментовъ. Увы! въ чемъ я былъ виновенъ? Расхитили и описали имѣніе моего отца, мнѣ не осталось ничего, кромѣ его имени -- и имя это было преступленіемъ. "Мы защитимъ васъ сказалъ мнѣ Графъ Раготзи; но вспомните что есть люди, коимъ мрачность ненавистна. Вы должны отличить себя, относительно вашихъ предковъ, будущимъ своимъ поведеніемъ. Вамъ остается на выборъ ознаменовать ваше имя или обезчестить оное." Амалія пожала мнѣ руку, и я полетѣлъ на полѣ сраженія.
   Оно было ужасно. Три раза отражали мы осаждающихъ съ ужасною потерею; и они опять надавали сраженіе съ новымъ. ожесточеніемъ. Графъ Раготзи палъ мертвъ подлѣ меня. Я осмѣлился заступишь его мѣсто. и мужествомъ и благоразуміемъ заслужилъ честь начальствовать сими храбрыми воинами. Ночь разлучила сражающихся, Я чувствовалъ что на другой день буду непремѣнно разбитъ и дли тогда при помощи мрака сталъ думать объ удаленіи. Между тѣмъ какъ исполняли мои приказанія, я искалъ Амалію и нашелъ ее спокойною посреди ужасовъ, ея окружающихъ. Я опасался объявить ей о смерти ея отца; но она предупредила меня. "Не должно оплакивать героевъ, сказала она мнѣ, надобно подражать имъ и отомстить за нихъ. Наше положеніе и выгоды одинаковы. Мы сироты какъ одинъ такъ, и другой; мы всего лишились; соединимъ наши нещастія, укрѣпимся противъ фортуны и поправимъ ея несправедливость."
   Я не зналъ еще что такое любовь, и чувствовалъ уже ея могущество. Предложеніе Амаліи привело меня въ возхищеніе, хотя я не могъ знать причины того. Чрезвычайная ея красота, необыкновенная смѣсь геройства и чувствительности, все находилось въ ней, чтобъ прельстить ребенка, которой не могъ еще ничего предвидѣть, и которой носилъ въ груди своей зародышъ пылкихъ страстей. Я взялъ ее за руку, увлекалъ ее за собою, принялъ начальство надъ моимъ войскомъ, и мы вышли изъ ретраншаментовъ въ величайшемъ молчаніи. Мы шли во всю ночь по елистымъ и труднымъ дорогамъ. Амалія ужасно страдала, силы ея не соотвѣтствовали ея мужеству. Я поддерживалъ ее, несъ и дѣлалъ неимовѣрныя усилія, я желалъ лучше умереть нежели оставить ее. Двое Венгерцовъ сжалились надъ нами. Они нарубили вѣтвей, изъ коихъ сдѣлали носилки, на которыя мы посадили Амалію и солдаты мои несли ея по очереди.
   На разсвѣтѣ я остановилъ мое войско, собралъ офицеровъ и совѣтавался съ ними о намѣреніи, каковое намъ надлежало предпринять. Довѣріе мое ласкало имъ, а скромность пріобрѣла ихъ привязанность. Рѣшено было что мы не могли находишься долѣе въ полѣ, что всѣ должны были разсѣяться и возвратиться въ свои домы до перваго случая принять опять оружіе; что я долженъ былъ итти просить помощи у Михаила Абафи, Принца Трансальваніи; что въ продолженіи моего отсутствія друзья мои присоединятся и увеличатъ мою партію, и что я отпишу имъ, когда наступитъ время собраться. Они отдали мнѣ всѣ деньги, какія имѣли при себѣ, мы обнялись; и намѣревались разлучишься.... "А я что должна дѣлать? сказала мнѣ Амалія съ умоляющимъ взоромъ. Я не осмѣливаюсь предлагать вамъ раздѣлить мою участь, отвѣчалъ я ей, до сихъ поръ я предвижу только одни нещастія; но ежелибъ я имѣлъ и скипетръ, то повергъ бы его къ ногамъ вашимъ. Я желаю только вашего сердца, возразила она, и буду весьма щастлива ежели могу облагать онымъ, и ежели вы покажете себя достойнымъ моего сердца." Я сжалъ ее въ моихъ объятіяхъ -- и посреди лагеря и звука оружій небо приняло первыя клятвы двухъ изгнанныхъ и убѣжавшихъ дѣтей, неимѣющихъ ничего въ свѣтѣ, кромѣ любви и надежды.
   Присутствіе нашихъ товарищей подкрѣпило наши силы. По отбытіи ихъ ощутили уже мы чувствованіе нашей слабости. Мы находились одни, безъ опытности, и будучи неизвѣстны о дорогѣ, которой намъ надлежало держаться и о разположеніи большой части городовъ, кои надлежало намъ переходить; великолѣпное платье, которое далъ мнѣ Графъ Раготзи, богатое одѣяніе Амаліи, красота ея, блестящія мои оружія, все долженствовало насъ открыть; мы впали въ совершенное уныніе. Амалія сѣла на краю оврага и плакала горько. Я сѣлъ подлѣ нее и утѣшалъ ее. Я забылъ себя, чтобъ заниматься только ея опасеніями. Голосъ мой имѣлъ надъ нею то же дѣйствіе, какое произвелъ голосъ ея надо мною за нѣсколько часовъ до того. Я ей обязанъ былъ первыми моими подвигами: она же обязана мнѣ была возвращеніемъ мужества, которое не умалялось въ продолженіе всей ея жизни.
   Мы встали и пошли въ Маклару. Не прошло и двухъ часовъ, какъ мы увидѣли нѣсколькихъ Австрійскихъ гусаръ, которые проѣзжали поле и прямо на насъ Ѣхали. Я расположился защищать мою подругу и продать дорого жизнь свою. "Сопротивленіе было бы безполезно, сказала она мнѣ и ускорило бы нашу погибель." Мы услышали топотъ лошадей, кои проѣхали въ двадцати только шагахъ отъ насъ и различили голосъ, которой говорилъ: "это безъ сомнѣнія они; мы догонимъ ихъ." Мы не смѣли дышать, Амалія прижимала меня къ своей груди, сердца наши бились сильно.
   Шумъ нечувствительно удалился. Я поднялъ голову и не видалъ болѣе никого. Мы совѣтовались нѣсколько минутъ, и рѣшились скрыться въ лѣсу, которой былъ у насъ на лѣвой рукѣ, и дождаться тамъ ночи. Мы пошли въ доль плетня и намѣривались вытти хотя и на негладкую дорогу, но по которой мы могли слѣдовать не бывъ примѣчены съ долины, какъ вдругъ на поворотѣ плетня примѣтили двухъ гусаръ. Они пили сидя на травѣ, а лошади ихъ находились въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нихъ. Надлежало сдаться или вступить въ бой, и я не колебался. Чтобъ имѣть выгоду надлежало принять одно намѣреніе, оное состояло въ томъ, чтобъ предупредить ихъ. Я устремился на перваго и прежде нежели онъ могъ притти въ себя, раздробилъ ему черепъ, второй всталъ поспѣшно и бросился за своими карабинами къ орчаку своего сѣдла; я настигъ его и прострѣлилъ выстрѣломъ изъ карабина. Я отвязалъ лошадей; посадилъ Амалію на одну лошадь, сѣлъ на другую и мы поскакали; вскорѣ мы услышали звукъ оружія отряда, которой проѣхалъ мимо насъ. Онъ возвратился назадъ и пустился за нами въ погоню, у насъ не было ни шпоръ, ни хлыстиковъ; непріятели наши имѣли надъ нами значительную выгоду; по щастію мы были отъ нихъ на четверть мили впереди, и въѣхали въ лѣсъ прежде нежели они могли нагнать насъ.
   Мы устремились въ густоту, гдѣ казалось намъ не возможно было чтобъ стали искать вооруженныхъ людей, и кои умѣли защищаться. Я поѣхалъ первой и подавался впередъ неиначе, какъ раздѣляя или обрубливая моею саблею, сучья и вѣтви, которые противились нашему проѣзду. Занимаясь симъ около получаса мы достигли наконецъ просѣки въ двадцать или тридцать саженъ въ окружности. Мы почли это мѣсто за такое, гдѣ мы могли остановиться. Мы сошли съ лошадей; обошли кругомъ эту новую крѣпость; и увидѣли что она неприступна; правда, что можно было проникнуть въ оную тѣми же самыми средствами какъ и мы, но не возможно было надѣяться пройти всѣмъ вмѣстѣ, а должно было проходить однимъ послѣ другихъ. Мы сѣли посреди этой площадки и положили вокругъ себя наши оружія, такъ какъ и оружіе двухъ гусаровъ. Я могъ выстрѣлишь пятнадцать разъ, а мы должныбъ были имѣть дѣло съ семью или осьмью человѣками.
   Мы долго прислушивались и не слыхали ничего, мысль объ опасности истреблялась судя потому какъ оная, казалось, удалялась; но по мѣрѣ какъ чувства наши успокоивались, властвующая нужда начинала быть ощутительна съ большею силою. Мы шли всю предшествующую ночь и чаешь дня, не имѣя при себѣ никакого запаса. Я старался сыскать что-либо въ кустарникахъ, кои насъ окружали: они производили только нѣсколько дикихъ плодовъ не имѣвшихъ никакого вкуса, и въ весьма маломъ количествѣ. Безъ размышленія Амаліи надлежало бы продолжать нашъ путь, и подвергнуться новымъ опасностямъ. Она вздумала что гусары, отдѣлившіеся отъ ихъ корпуса должны были имѣть нѣсколько запаса. Она посмотрѣла въ чемоданахъ и нашла тамъ порцію на два дни и фляжку, наполненную изряднымъ виномъ. Мы подкрѣпили наши силы и мужество наше возродилось.
   Тогда-то усталость начала быть ощутительна. Амалія была почти безъ чувствъ. Я завернулъ ее въ плащь, положилъ голову ее къ себѣ на колѣни, она заснула, а я не спалъ; красота ея, сладостной жаръ ея дыханія, любовь моя, самая невинность, все дѣлало минуту эту опасною. Я-не думалъ сопротивляться прелести меня увлекавшей. Я оказывалъ ей самыя пріятныя ласки; она проснулась, бросила на меня пріятной взглядѣ -- и слѣдуя одной только природѣ я учинился супругомъ ея и заснулъ въ ея объятіяхъ.
   Какія минуты для тѣхъ коихъ душа открывается въ первой разъ для благополучія! никогда не воспоминаю о нихъ безъ пролитія слезъ нѣжности. Мы забыли о томъ, что смерть летала надъ нашими головами и что наше горестное отечество ожидало всего отъ нашихъ усилій; мы думали только о нашей любви и не прежде вышли изъ этого очаровательнаго мѣста, какъ тогда, когда провизія наша совершенно истощилась: это послѣдовало, какъ мнѣ кажется на третій день.
   "Прощай прелестный лугъ, скандала Амалія садясь на лошадь, прощай до щастливыхъ временъ. Ежели мы освободимъ свое отечество, то опять увидимъ тебя, не правдали мой другъ? Мы построимъ домъ на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ познали утѣхи любви." Увы! я увидѣлъ опять этотъ лугъ по уже одинъ, и въ то время, когда Венгрія впала подъ иго, и мнѣ не позволено было оставаться въ оной.
   Мы пошли на удачу, и попали на первую наіну дорогу. Мы разговаривали о политическихъ дѣлахъ и о чувствованіяхъ нашихъ сердецъ, и находились въ совершенной безопасности. Неимовѣрнымъ казалось, чтобъ нѣкоторые гусары провели нѣсколько дней будучи столько отдалены отъ своихъ колоннѣ; они могли быть встрѣчены Венгерскою партію, которая не сдѣлала бы имъ пощады.
   Поворотивъ на право мы долженствовали найти берега Тиссы, и перешедъ, или переѣхавъ оную, судя потому, какъ бы мы были болѣе, или менѣе отдалены, мы удобнобъ прибыли въ Пили, а оттуда отправились бы въ Кискору, гдѣ я слышалъ, что инсургенты имѣли множество сообщниковъ. Другая опасность намъ угрожала. Мы должны были тѣмъ болѣе всего опасаться, что самые хитрые планы скрывались подъ наружностію дружбы, а мы были столько довѣрчивы, какъ только могутъ быть тѣ, кои не познали еще людей.
   Мы прибыли въ самомъ дѣлѣ на берегѣ Тиссы, и старались найти кого-нибудь, кто бы увѣдомилъ насъ о положеніи Пили. Намъ представляется на пути нашемъ замокъ, довольно прекрасной понаружности, и мы входимъ въ оной-безъ размышленія. Онъ принадлежалъ Барону Караффѣ, коего сынъ былъ взятъ въ плѣнѣ, за четыре года до того, подъ крѣпостію Монгацъ, тою самою Амаліей? которая скрывала подъ прелестными формами, дарованія совершеннаго Генерала.
   Старой Караффа принялъ насъ со знаками привязанности, кои сначала могли показаться искренними. Онѣ опрашивалъ насъ, и мы отвѣчали съ откровенностію, свойственною нашему возрасту. Мы обмакнули его относительно одного пункта. Намъ не возможно было находиться и одной минуты одному безъ другаго и мы сказали ему, что соединены узами брака. Караффа притворился, что вѣритъ намъ. Онъ даже принудилъ себя улыбнуться; онъ былъ съ нами очень ласковъ въ продолженіе ужина, казался весьма привязаннымъ къ Венгерской партіи, и я вѣрилъ всему, что онъ не говорилъ.
   Караффа преданъ былъ втайнѣ Императору. Сынъ его находился въ его службѣ, и онъ ласкался, предавъ насъ ему, обезпечить свое щастіе. Онъ имѣлъ множество слугъ и могъ бы схватить насъ тотчасъ, Но со мною были сабля и пистолеты, и это то безъ сомнѣнія принудило его употребить притворство.
   Когда мы пожелали удалиться, насъ повели въ отдѣленіе многихъ комнатъ, въ заду коихъ находилась спальня. Амалія наблюдала молчаніе во все то время, какъ мы были за столомъ; она слушала внимательно, и напомнила мнѣ нѣкоторыя выраженія, Караффы, кои казались ей подозрительными. Я осуждалъ сначала ея недовѣріе, но вскорѣ и самъ принужденъ былъ согласиться съ ея мнѣніемъ; м"гъ ли я видѣть и мыслить иначе какъ Амалія? Какъ только возъимѣлъ я подозрѣнія, то и спѣшилъ увѣриться въ оныхъ. Я открылъ окошко нашей комнаты; рѣка омывала подножіе стѣнъ. Я возвратился къ двери, которою мы вошли: оная была заперта двойнымъ замкомъ. Мы не могли уйти: очевидно было, что рѣшились погубить насъ.
   Ежелибъ я былъ одинъ, то, не сталъ бы колебаться. Я разломалъ бы дверь и очистилъ себѣ путь съ оружіемъ въ рукѣ; но Амалія могла быть первою жертвою моей ярости, а жизнь ея была для меня гораздо драгоцѣннѣе, нежели моя собственная. Мы погасили свѣчи, чтобъ заставить думать, что мы заснули. Мы совѣтовались и положили, что хитрость была единое средство, каковое можно было употребить. Я посмотрѣлъ снова въ окошки: не было нигдѣ лодки, а слѣдовательно и никого, кто бы могъ насъ усмотрѣть у подножія стѣнъ. Тисса была широка въ этомъ мѣстѣ, и невозможнымъ казалось, чтобы кто могъ примѣтить насъ съ противоположнаго берега: впрочемъ опасность была неизбѣжна; надлежало все преодолѣть, чтобъ избѣжать оной.
   Мы изрѣзали на части наши простыни. Я отдѣлилъ дверь отъ шкафа; опустилъ ее въ воду и привязалъ конецъ простыни къ ножкѣ крѣпкаго стола. Я обвязалъ другую простыню подъ руки и около тѣла Амаліи, и она спустилась тихо. Нашедъ себя внизу, она схватила конецъ простыни, къ коей привязана была дверь, привела ее подъ ноги, и помѣстились на ней безъ труда. Я спустился за нею, обрѣзалъ простыню, и теченіе источника повлекло насъ. Намъ невозможно было управлять этимъ ломкимъ плотомъ; мы занимались единственно тѣмъ, чтобъ держать одинъ другаго. Быстрота источника принудила насъ стоять на колѣняхъ, и мы слѣдовали иногда теченію рѣки по поясъ въ водѣ. Мы пристали наконецъ къ маленькому острову, покрытомъ ивами и тополами. Одинъ рыбакъ разтягивалъ тамъ сѣти. Амалія имѣла голосъ чрезвычайно пріятной; она стала говорить съ нимъ, и мы подошли къ нему не причинивъ ему ни малѣйшаго безпокойства. Лодка его была привязана къ берегу; я увидѣлъ ее и рѣшился въ тужь минуту. Я приставилъ ему къ груди пистолетъ, и приказывалъ вести насъ въ Кискору. Онъ топь часъ повиновался.
   Надлежало плыть вверьхъ Тиссы, и проѣхать мимо замка Караффы. Я дѣйствовалъ вмѣстѣ съ рыбакомъ, и ободрялъ его обѣщаніями и угрозами, а Амалія съ пистолетомъ въ каждой рукѣ, отняла у него даже и мысль вредишь нашимъ планамъ. Мы приплыли къ стѣнамъ роковаго замка. Примѣтили наше ушествіе. Слуги, вооруженные карабинами, бѣгали съ зажженными факелами. Часть скалы, на которой находилось зданіе, выдалось сверьхъ воды; мы едва имѣли время скрыть подъ оную нашу лодку, какъ услышали внятно голосъ Караффы, которой поощрялъ своихъ людей, и обѣщалъ золото тому, кто приведетъ насъ живыхъ. Я угрожалъ рыбаку убить его, ежели онъ сдѣлаетъ хотя малѣйшее движеніе.
   Караффа не могъ сомнѣваться, чтобы мы не поплыли по рѣкѣ на взятой нами двери; никто въ свѣтѣ не переплылъ бы ее въ такомъ состояніи въ какомъ мы находились. Онъ послѣдовалъ по теченію ея съ своими тѣлохранителями, и едва потеряли мы изъ виду факелы, какъ вышли изъ нашей впадины. Мы начали грести снова, удвоили усилія и прибыли до разсвѣту подъ Кискорекой мостъ.
   Городъ этотъ лежитъ на островѣ, которой образуютъ два рукава Тиссы. Положеніе его, и укрѣпленія его защищающія, привели подъ защиту отъ Имперскихъ войскъ, которые не собрались еще корпусами. Въ этомъ-то мѣстѣ соединились четыре, или пять тысячъ Венгерцовъ, вѣрныхъ правому дѣлу. Въ немъ не оставалось ни одного подданнаго Императора.
   Я заплатилъ щедро рыбаку, и отпустилъ его. Мы были остановлены отрядомъ, которой поставили на краю моста. Офицеръ, имъ начальствовавшій, спросилъ у насъ кто мы таковы. Я неколебался, и произнесъ имена Рагоци и Текели.
   При имени сихъ двухъ героевъ, первыхъ жертвъ притѣсненія, офицеръ остался пораженъ удивленіемъ и почтеніемъ. Онъ смотрѣлъ на насъ съ чувствованіемъ состраданія, слезы омочили его вѣжды. "Текели и Рагоци, сказалъ онъ задушаемымъ голосомъ. "Это сынъ и дочь ревностныхъ нашихъ защитниковъ, коихъ мы имѣли въ нашихъ стѣнахъ. Бѣгите, приведите Беллевски."
   Беллевски находился Коммендантомъ въ крѣпости. Это былъ одинъ изъ тѣхъ, коихъ придворная гордость отдаляетъ, и коимъ нуженъ только случай, чтобъ показать отличныя дарованія. Онъ пришелъ за нами начальствуя многочисленнымъ корпусомъ, и мы были отведены въ домъ его. Вскорѣ слухъ о нашемъ прибытіи разпространился въ городѣ; толпа собралась вокругъ дома; каждой хотѣлъ насъ видѣть, говорить съ нами, рукоплескать подвигамъ нашихъ предковъ, и первымъ моимъ военнымъ дѣяніямъ. отвѣтствуя на усердіе; этого великодушнаго народа, мы показались, и смѣшались съ солдатами, гражданами, женщинами и стариками. Юность наша, ласковость и мужество возбуждали восторгъ до упоенія. Городъ былъ илюминованъ, столы поставлены на улицахъ, и между ими отличены были дубовыми листьями тѣ, за коими мы долженствовали сидѣть. Таковы то непостоянства въ жизни, я былъ выгнанъ изъ Вѣны, и торжествовалъ въ Кискорѣ.
   Какъ скоро мы могли располагать собою, Белевски заставилъ насъ успокоишься. Любовь и геройство, эти страсти великихъ душъ, занимали насъ часть ночи. Амалія видѣла меня предводительствующаго арміею, въ такихъ лѣтахъ, въ коихъ едва можно быть и солдатомъ; я искалъ и побѣждалъ Леопольда; онъ убѣгалъ изъ своей столицы, тронъ его разрушался передо мною, Венгрія была свободна, а родители наши отмщены. Ежелисъ Мустафа былъ человѣкъ, тобъ эти мечтанія сбылись.
   По пробужденіи нашемъ мы нашли одѣянія различной мѣры, обогащенныя всѣмъ тѣмъ, что пышность имѣла затейливаго. Мы одѣлись. Амалія была прекрасна; я не преставалъ ей удивляться. Баталіоны собрались на площади предъ Коммендантскимъ домомъ. Мы вышли; и были приняты при звукѣ ружейныхъ выстрѣловъ и восклицаніяхъ арміи. "Смерть тиранамъ! и защита правъ нашихъ," вскричалъ я. Крикъ этотъ былъ повторенъ во всѣхъ рядахъ. Амалія имѣла богатую перевязь, она изрѣзала ее въ куски, и привязала по одному изъ нихъ къ древкѣ каждаго знамя. "Да здравствуетъ Текели, да здравствуетъ Рагоци! да здравствуютъ достойные ихъ дѣти," повторяли со всѣхъ сторонѣ. Я получилъ послѣ того величайшія почести, начальствуя четырью стами тысячъ человѣкъ, но менѣе ласкался тѣмъ. Я наслаждался въ первой разъ данью, предлагаемою героямъ, хотя подавалъ еще только надежду сдѣлаться нѣкогда достойнымъ того.
   Какъ скоро Венгерцы узнали о безчестномъ поступкѣ Караффы противъ насъ, то тотчасъ же потребовали головы его, и Беллевски принужденъ былъ принять начальство надъ тѣми, кои хотѣли итти противъ него. Я былъ еще молодъ, но чувствовалъ въ себѣ столько величія, что не хотѣлъ мстить убійствомъ. Ежелибъ Караффа имѣлъ десять тысячъ человѣкъ, то я пожелалъ бы вступить съ нимъ въ сраженіе, побѣдить его, или пасть подъ его ударами: но онъ былъ окруженъ только нѣсколькими слугами, которые не заслуживали, чтобы люди, такіе какъ мы, вступили съ ними въ сраженіе. "Противъ Леопольда, сказалъ я храбрымъ сводимъ Венгерцамъ, надлежитъ направить наши усилія; надъ нимъ то надлежитъ отмстить притѣсненія, которыя заставили насъ поднять оружіе; но убить частичнаго человѣка безъ защиты, есть промыслъ разбойниковъ." Я довольна тобою сказала мнѣ Амалія, и обняла меня.
   Волны, кои одно слово воздвигло, утишились столь же легко. Таковъ то народъ: онъ поражаетъ, или прогцаетъ по волѣ тѣхъ, кои имъ управляютъ.
   Мы совѣтовались съ Беллевски о мѣрахъ, кои надлежало намъ предпринять. Онъ служилъ въ Трансилваніи и зналъ Абаффи: это былъ Принцъ слабый и добрый, равномѣрно неспособный на великія злодѣянія и дѣла. Онъ долженъ былъ увеличить списокъ, тѣхъ Государей, коихъ имена не иначе вписываются въ Исторію, какъ эпохи, служащія для хронологіи. Принцеса, живая, веселая и острооумная, имѣла надъ нимъ совершенную власть. Отъ ней-то одной зависѣлъ успѣхъ нашихъ дѣлѣ, и я рукоплескалъ тому втайнѣ. Я обожалъ Амалію, но для меня не непріятно было вступить въ переговоры съ женщиною такого характера. Я присоединялъ много природнаго ума къ щастливой фигурѣ и хорошо разположенной таліѣ: эти выгоды долженствовали разположить ее въ мою пользу. Это время, столь отдаленное отъ меня, не могу я вспомнить не обвиняя себя въ тщеславіи.
   Беллевски не хотѣлъ, чтобъ мы показались при Германштадскомъ Дворѣ какъ бродяги; онъ употребилъ нужное время для составленія свиты, сообразной съ славнымъ посольствомъ, которое мы приняли на себя, и я посвящалъ праздное свое время на изученіе военнаго искуства.
   День отъѣзда приближался, какъ вдругъ Амалія взяла меня за руку, и повела въ кабинетъ Беллевски. "Небо приняло наши клятвы, сказала она мнѣ съ важнымъ тономъ, этого довольно для васъ и для меня, но мнѣніе есть владычество свѣта. Я не должна краснѣть при Дворѣ Абаффи, и не могу показаться тамъ съ благоприличіемъ, какъ съ титломъ вашей супруги." Это было исполненіе, пріятнѣйшихъ моихъ желаній. Беллевски далъ тотчасъ приказанія. Алтарь былъ украшенъ, ѳиміамъ возпылалъ, и мы были соединены навсегда.
   Наконецъ наступила минута, въ которую мы долженствовали оставить этотъ гостепріимной городѣ. Беллевски посадилъ меня съ моею супругою въ пышную карету, тридцать человѣкѣ служителей обоего пола находились на лошадяхъ, или въ различныхъ коляскахъ; двѣсти гусаровъ во всемъ вооруженіи предстали, чтобъ служить намъ проводниками, нѣсколько повозокъ съ нашимъ имуществомъ и запасами, нужными для дороги" заключали конвой. Беллевски обнялъ насъ съ нѣжностію, и мы вышли изъ Кискоры, осыпанные знаками привязанности и благодѣяній ея жителей.
   Мы прибыли къ границамъ Трансилваніи безъ малѣйшаго замедленія. Почти вся страна была одной партіи, и тѣ, кои оставались привязанными къ Императору, были разсѣяны и весьма въ маломъ количествѣ, чтобъ предпринять что-либо противъ отборнаго войска, которое я имѣлъ съ собою. Мы остановились въ Луго, послѣдней Деревни въ Венгріи, откуда я отправилъ къ Абаффи знающаго и надежнаго офицера. Я не почиталъ за долгъ войти съ оружіемъ въ рукахъ во владѣнія Принца, не получивъ отъ него позволенія. Я написалъ къ нему убѣдительное письмо; другое до чрезвычайности ласкательное послалъ къ Принцессѣ, и во ожиданіи возвращенія моего курьера, начерталъ планъ кампаніи. Офицеры Императора удивлялись тому послѣ. Я не имѣлъ опытности, но былъ рожденъ Генераломъ.
   Отвѣтъ Абаффи былъ столько благопріятенъ, какого только мы осмѣлились надѣяться. По оказаніи намъ величайшаго уваженія къ памяти нашихъ родителей, онъ пригласилъ насъ къ своему Двору. Для насъ и для нашей свиты были приготовлены покои, и отпущена сумма для содержанія; накоцецъ Абаффи далъ обѣщаніе ввести въ Венгрію столь сильную армію., какую только позволилибъ ему обстоятельства.
   Послѣ всего того, что случилось съ нами у Караффы, естественно было недовѣрять изъявленіямъ столь рановременнаго снизхожденія, Я не зналъ должно ли мнѣ было ввѣриться Абаффи; супруга моя опасалась совѣтовать мнѣ что-либо. Однако, ежели опасно было согласиться на приглашеніе Принца, то не менѣе того и возвратишься обратно. Этотъ поступокъ лишилъ бы меня невозвратно довѣрія и уваженія Венгерцовъ. Они увидѣли бы только во мнѣ безхарактернаго робенка, недостойнаго служить имъ въ ихъ дѣлѣ, и ими начальствовать: принявъ въ разсужденіе эту причину мы поѣхали тотчасъ въ Германштадъ.
   Мы прибыли туда въ пятой день ввечеру, и Принцъ пожелалъ насъ видѣть тотчасъ же. Онъ принялъ насъ въ комнатахъ Принцессы. Мы стали на одно колѣно подошедъ къ нимъ; они подняли насъ, и обняли съ нѣжностію, которая не показалась мнѣ притворною.
   Послѣ первыхъ привѣтствій, разговорѣ палъ на состояніе нашихъ дѣлъ, на надежды Венгерской партіи, и на особенныя мои намѣреній. Удовольствовавъ любопытство его относительно двухъ первыхъ пунктовъ, я показалъ ему мой планѣ кампаніи. Онъ разсматривалъ его съ однимъ вельможею, которой казалось, былъ у него въ величайшей милости. Они говорили тихо, и смотрѣли на меня отъ времени до времени съ видомъ удовольствія, которой не скрылся отъ меня. "Столь молодъ и съ такими талантами! вскричалъ наконецъ Принцъ. Такъ, вы будете имѣть армію, и станете ею начальствовать."
   Насъ отвели въ назначенное намъ отдѣленіе; это былъ флигель Дворца, гдѣ соединили полезное съ тѣмъ, что надѣялись будетъ для насъ пріятно. Офицеръ, коему поручено было принять насъ, отворилъ намъ все, и показалъ между многими другими вещьми шкатулку, въ коей находилось двадцать тысячъ червонцевъ.
   Когда мы остались одни, я сталъ говорить моей супругѣ о удивительномъ принятіи, сдѣланномъ намъ Принцомъ Трансильваніи. Я примѣтилъ, что Принцесса разговаривала съ Амалію съ благосклонностію, которая вскорѣ основала довѣріе; разговоръ былъ живой, и я ласкался, что супруга моя узнаетъ о нѣкоторыхъ причинахъ поведенія Принца относительно насъ. Я не обманулся; увѣривъ Принцессу въ нашей благодарности, она выпустила искусно нѣсколько словъ обѣ удивленіи, въ которое повергали ее благодѣянія, коихъ мы заслужили. Принцесса, коея характеръ былъ совершенно сообразенъ съ мыслію, поданною намъ Беллевски, открыла намъ безъ малѣйшаго затрудненія тайны Германдштатскаго кабинета. Принцъ, будучи данникомъ Магомета IV, былъ принимаетъ съ хорошей стороны въ его мнѣніи. Султанъ не скрылъ отъ нега намѣренія прервать съ Леопольдомъ союзъ при первомъ случаѣ. Владѣнія его, истощенныя продолжительными войнами, не могли противопоставить сильнаго сопротивленія Оттоманскимъ войскамъ. Абаффи зналъ, что отдавъ мнѣ армію, онъ навлекъ бы на себя усилія Нѣмецкой Имперіи, и тогда Магометѣ, казалось, принужденъ бы былъ помогать своему даннику. Мысли эти были столь просты и натуральны, что не возможно было доискиваться другихъ причинѣ относительно благосконностей, коими насъ осыпали.
   Между тѣмъ, какъ различные корпусы войскѣ, кои долженствовали составлять мою армію, выступали со всѣхъ сторонѣ, и собирались у Клозембурга, Германштадской Дворъ предавался всѣмъ удовольствіямъ. Каждой день былъ ознаменованъ праздникомъ, коего Амалія и Принцесса составляли первое украшеніе. Принцесса находилась во всемъ блескѣ красоты: ей едва ли было и тридцать лѣтъ. Она казалось менѣе привязанною къ своему мужу, нежели къ своему достоинству; между тѣмъ доброе о ней мнѣніе не терпѣло ничего ни отъ ея неосновательности, ниже противорѣчія: она знала, что была прекрасна, и любила это слышать. Она искала всѣхъ средствъ нравиться, и успѣвала въ томъ совершенно. Вкусъ къ щегольству, а можетъ быть и нѣкоторой родъ надежды, привлекали ко Двору ея толпу любезныхъ людей, изъ коихъ ни одинъ не обратилъ на себя ея вниманія. Она оказывала одному только мнѣ особенное снизхожденіе. Къ ней всегда относился я о различныхъ нужныхъ предметахъ для открытія моей кампаніи. Это почтеніе ласкало ей, я получилъ все то, что желалъ, и посреди-то многообразныхъ и блистательныхъ игръ, приготовлялось разрушеніе Германіи.
   Я разполагался наконецъ итти принять начальство надъ моею арміею. Оная состояла только изъ двѣнадцати тысячъ человѣкъ на лицо, но я извѣстенъ былъ, что умножу ее на пути своемъ къ Венгріи. Я полагался на тѣхъ, кои уже объявили желаніе итти, и на великое число тѣхъ, кои ожидали только средствъ предпринять что-либо съ какою нибудь надеждою успѣха у чтобъ взяться за оружіе.
   Я думалъ оставить Амалію въ Германштадѣ; ибо не могъ рѣшиться подвергнуть ее усталостямъ и опасностямъ войны. Я предувѣдомилъ Принцессу относительно этого, и она совершенно разположена была оставить ее при себѣ; но при первомъ увѣдомленіи о томъ Амаліи, она возпротивилась столь сильно этому намѣренію, показала себя вмѣстѣ столь мужественною и нѣжною, и изъяснилась столь чистосердечно о принятомъ ею намѣреніи раздѣлить мои успѣхи и нещастія, что мнѣ не возможно было настоять. Впрочемъ сердца мое было согласно съ ея сердцемъ, и сопротивленіе, противополагаемое ею мнѣ, учинило ее для меня гораздо любезнѣе.
   Мы простились съ Абаффи и Принцессою, и отправились въ Клаузембургъ. Я нашелъ мою армію, стоящею въ лагеряхъ подъ Стѣнами города. Я сдѣлалъ смотръ и былъ удивленъ исправностію и дисциплиною войскъ. Паркъ артиллеріи заключалъ въ себя пятьдесятъ полевыхъ орудій и шестьдесятъ осадныхъ пушекъ; военной кассы довольно было, чтобъ платить жалованье въ продолженіи трехъ мѣсяцовъ. Въ этомъ состояло все, чего я могъ желать, и все то, что Абаффи могъ сдѣлать. Я оказалъ ему мое удовольствіе и-признательность.
   Я рѣшился войти безъ отлагательства въ Венгрію, учредить мои магазины въ Кискорѣ, и овладѣть потомъ Дунаемъ отъ Эссека до Грана. Ежелибъ я получилъ неудачу, и надлежалобъ отступить, то я былъ еще обладателемъ Тиссы, и могъ удалиться чрезъ Кискору въ Трансилванію. Мнѣ было пятнадцать лѣтъ съ половиною, когда я дѣлалъ эти разпоряженія.
   Я собралъ моихъ Генераловъ и далъ имъ приказанія; армія двинулась, и я пошелъ прямо къ владѣніямъ Леопольда, которой убилъ моего отца, изгналъ меня, и притѣснялъ моихъ согражданъ. Бигоръ, Пефельдъ, Фильдехъ и Кунгеимъ отворили ворота безъ сопротивленія. Рекруты, припасы и военные снаряды начинали подходишь со всѣхъ сторонъ, и я начальствовалъ двадцатью пятью тысячами человѣкъ, когда сталъ лагеремъ въ виду Кискоры.
   Я показался передъ этимъ городомъ въ положеніи совершенно различномъ, отъ того, въ какомъ я находился за три мѣсяца до того. Беллевски, приведенный въ возторгъ успѣхами моими при Германштадскомъ Дворѣ, пришелъ поздравить меня начальствуя своимъ гарнизономъ. Этотъ гарнизонъ былъ составленъ изъ тѣхъ предпріимчивыхъ людей, кои не почитаютъ ничего невозможнымъ, и кои нецѣнимы при нечаянномъ нападеніи. Я объявилъ ему, что намѣреніе мое было взять его съ собою, и оставить начальство Кискорою чиновнику, на коего бы можно было положиться. Онъ былъ чувствителенъ къ моимъ предложеніямъ, принялъ ихъ, и на другой день армія моя перешла городъ и прошла Тиссу. Я шелъ скорыми маршами, и въ три дни прибылъ на берега Дуная. Маленькой городокъ Замбокъ, захотѣлъ намъ сопротивляться, былъ взятъ въ три часа, и гарнизонъ онаго перерѣзали.
   Нужно было обезпечить себя въ Пестѣ, крѣпости, лежащей на берегу Дуная. Я опасался медленностей правильной осады. Я желалъ пользоваться моими выгодами и разпространить мои побѣды, прежде нежели Императоръ имѣлъ бы время притти въ себя. Собравъ опять моихъ Генераловъ, я совѣтовался съ ними о разположеніяхъ войскъ, и по вѣрномъ отчетѣ, учиненномъ мнѣ о томъ, рѣшился покуситься на все, чтобъ овладѣть ею силою. Я шелъ всю ночь, и за два часа до разсвѣту, отдѣлился съ двумя тысячами человѣкъ для обозрѣнія мѣста. Слава, которая обыкновенно все увеличиваетъ, ограничила мои силы стами тысячъ человѣкъ, и ужасъ былъ всеобщій. Я узналъ, что робкіе люди не разсуждаютъ ни о чемъ, и имѣлъ наглость подойти къ самому гласису, понуждая Губернатора къ здачѣ, которой пришелъ самъ къ городскимъ воротамъ договариваться. Онъ требовалъ многаго, я же не соглашался ни на что, кромѣ какъ на военныя почести, и часъ спустя послѣ того, онъ оставилъ городъ. Войска его прошли въ одинъ рядѣ передо мною, и положили ихъ оружіе къ ногамъ моимъ. День начиналъ показываться. Коммендантъ, будучи приведенъ въ отчаяніе, видя что онъ вдался горсти людей, разбилъ себѣ голову пистолетнымъ выстрѣломъ.
   Я оставилъ пять сотъ человѣкѣ въ этомъ мѣстѣ, и пошелъ впередъ съ тысячью пятью стами кавалеристовъ, которые у меня оставались въ Будѣ. На другой сторонѣ Дуная не знали еще о скоромъ моемъ маршѣ и первыхъ подвигахъ. Гарнизонъ Буды находился въ безопасности и производилъ манёвры на лугу, въ полумилѣ отъ города. Я призналъ эту минуту за рѣшительную, обратила къ лѣсочку, и вдругъ ударилъ на войска, кои бывъ изумлены столь неожиданнымъ нападеніемъ, вдругъ опрокидываются и бѣгутъ къ ближайшимъ воротамъ. Я преслѣдую ихъ и мы входимъ въ крѣпость вмѣстѣ съ бѣгущими. Изумленіе было въ самомъ вышшемъ степени; Имперскія войска бросаютъ ихъ оружіе, и солдаты мои торжествуютъ не побѣдивъ. Я налагаю на гарнизонъ оковы; солдатъ моихъ не доставало бы и на то, чтобъ стеречь побѣжденныхъ: ихъ было три тысячи человѣкъ на лицо.
   Между тѣмъ корпусѣ мой шелъ впередъ въ добромъ порядкѣ. Беллевски не могъ притти въ себя отъ удивленія, увидѣвъ знамя наше развевающимся на Пестскомъ валу. Онъ удивлялся мнѣ и написалъ письмо, когда узналъ_, что мы были обладателями Буды. Онъ отправилъ Курьеровъ къ Абафи, чтобъ увѣдомить его объ этомъ блистательномъ началѣ.
   Я отдалъ въ разпоряженіе Беллевски шесть тысячъ человѣкѣ. Я приказалъ ему итти вдоль рѣки до Эссека, отрѣзать войска, кои могли тамъ находиться, оставить тамъ значительные гарнизоны, и припили соединиться со мною передъ Граномъ, которой я хотѣлъ осаждать. Онъ исполнилъ мои приказанія съ обыкновеннымъ его знаніемъ и мужествомъ
   Гранъ есть городъ правильно укрѣпленной. Шумъ моихъ подвиговъ мнѣ предшествовалъ, и непріятель приготовился къ сильному сопротивленію. У меня не было столько войска, чтобъ окружить крѣпость; я осадилъ ее отъ стороны Пилиса. По трехдневной осадѣ я овладѣлъ землеными работами, и началъ бить брешь. Сто двадцать пушекъ палили день и ночь по крѣпости; каленыя ядра летѣли безпрерывно, но Коммендантъ не помышлялъ о здачѣ. Раздраженной сопротивленіемъ, котораго я не привыкъ испытывать, я велѣлъ приготовить лѣстницы, и далъ приказаніе къ генеральному приступу. Войска мои побѣжали испустявъ радостные крики, и я полетѣлъ, начальствуя ими, со шпагою въ рукѣ и съ лѣстницею въ другой. Я лишился тысячи двухъ сотъ человѣкъ, прежде нежели достигъ задней стороны вала. Мы перешли его наконецъ по тѣламъ мертвыхъ и умирающихъ, лѣстницы были поставлены, и мы полѣзли на оныя посреди града пуль. Непріятель, удивленный нашею неустрашимостію, оставилъ валы, и убѣжалъ въ городъ. Каждой домъ сдѣлался крѣпостью, каждая улица театромъ кроваваго сраженія. Щастіе мое возторжествовало наконецъ надъ трудностями. Имперскія войска, будучи стѣснены всюду, просили пощады. Я даровалъ имъ оную, и оказалъ начальнику ихъ почести, кои заслуживало его мужество.
   Успѣхи мои повергли Вѣнской Дворъ въ сильныя безпокойства. Леопольдъ, будучи слабъ, какъ почти и всѣ Государи, кои не рождены съ превосходными качествами, или не образованы въ школѣ нещастія, Леопольдъ затрепеталъ о своемъ Государствѣ. Я былъ только въ пятидесяти миляхъ отъ его столицы, и ежелибъ въ то время было у меня шестьдесятъ тысячъ человѣкъ, то Германской колоссъ преклонился бы предо мною.
   Но я принужденъ былъ уменьшишь мою армію для охраненія моихъ завоеваній. Я имѣлъ гарнизоны бъ пятнадцати различныхъ мѣстахъ, и у меня оставалось едва полторы тысячи человѣкъ, коими я могъ разполагать. Императоръ, собравъ свои силы, могъ еще противопоставить мнѣ сильную армію. Король Польскій, Іоаннъ Собіески, Карлъ V, Герцогъ Лотарингскій, и многіе Нѣмецкіе Принцы, приняли бы оружіе въ его пользу; но Леопольдѣ не примѣчалъ ни своихъ пособій, ни моихъ средствъ, и слушалъ только свое малодушіе: онъ послалъ уполномоченныхъ требовать у меня перемирія.
   Я принялъ ихъ подъ балдахиномъ, въ моемъ лагерѣ, и требовалъ, чтобъ они говорили со мною стоя и не накрываясь. Я объявилъ имъ мою волю, не такъ какъ недовольной подданной, но какъ раздраженной побѣдитель, которой презираетъ благоприличіе, и подписалъ перемиріе только на три мѣсяца, съ условіемъ, чтобъ Императоръ заплатилъ мнѣ изъ казны миліонъ двѣсти тысячъ червонцевъ въ вознагражденіе за потерю имѣнія, какъ моего такъ и жены моей. Я удержалъ аманатовъ въ обезпеченіе исполненія трактата, и отказалъ дать оныхъ Леопольду.
   Между тѣмъ, будучи вѣрнымъ наблюдателемъ своего слова, я одержалъ во всей точности условія, кои наложилъ на себя, но также хотѣлъ вывести изъ остановки военныхъ дѣйствій самое выгодное намѣреніе: я принялъ оное для того, чтобъ приготовиться къ величайшимъ предпріятіямъ. Амалія носила въ груди своей залогъ пріятнѣйшаго союза: любовь находила минуты посреди ужасовъ войны. Ввѣривъ ее Беллевски, я оставилъ ихъ въ Гранѣ съ шестью тысячами человѣкѣ отборнаго войска; остатокъ моихъ войскъ находился въ Будѣ и въ Пестѣ, и поѣхалъ въ Константинополь. Я прибылъ туда, предшествуемый блистательною славою. Партія моя обожала меня, самые мои непріятели поставляли меня на ряду съ великими людьми, хотя я не имѣлъ еще и шестнадцати лѣтѣ.
   Магометъ IV принялъ меня какъ человѣка, могущаго способствовать его намѣреніямъ. Оттоманская гордость смягчилась передо мною; самая строгость Сераля была менѣе наблюдаема въ то время. Магометъ позволилъ женамъ своимъ смотрѣть на меня сквозь тонкую ткань. Одна изъ нихъ, которая какъ узналъ я, была потномъ любимицею Султана, сохранила обо мнѣ воспоминаніе, которое было для меня полезно въ моихъ нещазтіяхъ.
   Его Высочество возымѣлъ планъ разпространить свои границы въ Европѣ, или, по крайней мѣрѣ, поставить преграду между имъ и Императоромъ. Онъ думалъ завоевать, или освободить Венгрію, и рѣшился простирать эти выгоды столь далеко, сколько бы позволили то обстоятельства. Единой пунктъ отвращалъ меня: я не хотѣлъ, чтобы отечество мое было порабощено, и какія обѣщанія не дѣлалъ мнѣ великій Визирь, остался вѣренъ моимъ правиламъ и моей партіи.
   Удобно понять, что человѣкѣ, коего не могли обольстить, исполнялъ въ точности то, что онъ обѣщалъ. Магометъ перемѣнилъ часть своего плана, и сдѣлалъ мнѣ предложенія гораздо еще блистательнѣе. Мнѣ предлагали Венгерской тронъ и Княжество Трансильванію по смерти Абаффи, которой не имѣлъ дѣтей. Отъ меня требовали только того, чтобы я отдалъ мое Государство подъ покровительство великаго Султана, и снабжалъ его по обстоятельствамъ помощію въ военныхъ предпріятіяхъ въ Европѣ. Я былъ молодъ, храбръ, пылокъ, а слѣдовательно честолюбивъ. Тяжесть короны неустрашала меня, я видѣлъ только блескъ почестей, и осмѣлился полагаться на щастіе. Я подписалъ тайный трактатѣ, по которому признавалъ Магомета верховнымъ своимъ властителемъ, а онъ рѣшился собрать многочисленную армію, и содержать ее на своемъ иждивеніи.
   Ежелибъ Кара Мустафа, которой былъ тогда великимъ Визиремъ, присоединялъ къ гордости своего мѣста таланты Генерала, то Нѣмецкая Имперія была бы совершенно разрушена; но со времени Купругли, которой завоевалъ Кандію, Турки не имѣли ни одного Генерала; а Визири, которые обыкновенно возходятъ изъ низкихъ званій до первѣйшаго достоинства въ Имперіи, имѣли тщеславіе желать начальствовать арміями. Я спросилъ Кару Мустафу о его намѣреніяхъ, и онъ показался мнѣ удивленнымъ тѣмъ, что я могъ сомнѣваться въ оныхъ. Онъ отвѣтствовалъ мнѣ даже съ нѣкоторою досадою, что я былъ его Кіая (порутчикъ) и присовокупилъ смягчившись нѣсколько, что онъ поставлялъ себѣ за удовольствіе слѣдовать моимъ совѣтамъ. Я понялъ, что я буду только инструментомъ его подвиговъ, и что онъ будетъ одинъ пользоваться всею славою, и рѣшился воспрепятствовать его планамъ.
   Между тѣмъ какъ Оттоманскія войска собирались отъ стороны Азіи и Африки, я дѣйствовалъ въ Сералѣ. Я преклонилъ въ мою пользу Кизлярѣ-Агу (Начальника черныхъ Евнуховъ), и осмѣлился писать къ Султаншѣ, которая возымѣла ко мнѣ благосклонность. Я просилъ ее вразумить Его Высочество объ опасности отдать начальствованіе неопытному человѣку; далъ замѣтить, что я пріобрѣлъ довѣріе моихъ войскъ, зналъ мѣстное положеніе, гдѣ надлежало сражаться, и одинъ только могъ заставить содержать тамъ армію; что вѣроятно Венгерцы не захотѣли бы служить какъ бы вспомогательными войсками, и что наконецъ глупо былобъ, чтобъ Генералъ, коего хотѣли сдѣлать Королемъ, показалсябъ только, какъ простой волонтеръ. Начальникъ Евнуховъ и Султанша вошли совершенно въ мои виды. Они не любили Визиря, и можетъ быть желаніе уничижить его рѣшило ихъ на то столько же, какъ и основательность моихъ разсужденій.
   Они привлекли на свою сторону всѣхъ тѣхъ, кои имѣли нѣкоторую власть надъ умомъ Его Высочества. Вскорѣ стали ему гововить только обо мнѣ; пересказывали ему о моихъ малѣйшихъ военныхъ дѣйствіяхъ какъ о необыкновенныхъ вещахъ; убѣдили его даже, что войска были непобѣдимыми подъ моимъ начальствомъ. Магометъ колебался: его понуждали, не допускали къ нему никого; наконецъ онѣ обѣщалъ, и я возторжествовалъ на минуту надъ Визиремъ.
   По перевороту столь обыкновенному безхарактернымъ людямъ, Магометъ сталъ опасаться слѣдствій своего снисхожденія: неслыхана было, чтобъ Христіанинъ начальствовалъ Оттоманскими войсками. Онъ опасался Янычаръ, войска, которое во всякое время было сильно и ужасно для своихъ владѣтелей; онъ чувствовалъ необходимость быть согласну съ общимъ мнѣніемъ, и рѣшился принять рѣшительное намѣреніе по совѣту своего Дивана.
   Нѣкоторые изъ тѣхъ, кои составляли оный, проникли легко во мнѣніе Его Высочества, и укрѣпляли его сильно въ ономъ. Они можетъ быть вовлекли бы и другихъ, ежелибъ Муфти на чисто не возпротивился введенію, новаго этого обычая. Онъ объявилъ, что знамя Пророка не могло быть ввѣрено невѣрному и обратилъ удобно къ этому мнѣнію Диванѣ и Его Высочество. Рѣшено было, чтобы я остался однимъ изъ порутчиковъ.
   Великаго Визиря, но что онъ не мнѣ ничего предпринять не посовѣтовавшись со мною. Я былъ приведенъ въ негодованіе, когда Кизляръ-Ага донесъ мнѣ обо всемъ произшедшемъ, и вскорѣ размышляя о неблагоразуміи моего поступка, находилъ всю вину на своей сторонѣ. Я мнилъ перемѣнить обычай Имперіи, и не размыслилъ о томъ, что Великій Визирь учинится тайнымъ моимъ непріятелемъ, которой станетъ заниматься только тѣмъ, чтобъ вредить мнѣ, естьлибъ я не успѣлъ отнять у него начальство.
   Кара Мустафа, будучи гораздо хитрѣе меня, не оказалъ мнѣ никакого рода негодованія. Онъ имѣлъ ко мнѣ все еще то же самое уваженіе, и когда мы поѣхали въ армію, оказывалъ мнѣ на дорогѣ величайшія почести.
   Никогда не видали столь важнаго зрѣлища, какое представилось нашимъ взорамъ на поляхъ Адріанопольскихъ. Турки никогда еще не имѣли столь многочисленной и великолѣпной арміи. Сто сорокъ тысячъ человѣкѣ регулярныхъ войскѣ, тридцать тысячъ Крымскихъ Татаръ, артилеристы, работники всякаго рода, люди, коимъ поручено было раздаваніе припасовъ и смотрѣніе за экипажами, слуги и невольники, составляли вмѣстѣ, около трехъсотъ тысячъ человѣкъ. Повсюду блистало удивительное великолѣпіе. Палатка моя была изъ золотой парчи, палатки же моей свиты были бархатныя; сто Арабскихъ лошадей были представлены мнѣ отъ Великаго Султана. На одной изъ нихъ ѣздилъ самъ Его Высочество. Сѣдло и чепракъ были осыпаны драгоцѣнными камнями, а стремена сдѣланы изъ чистаго золота. Другія покрыты были алыми коврами съ золотымъ галуномъ, кои упадали до земли. Экипажъ Великаго Визиря былъ менѣе богатъ, нежели мой.
   Это великолѣпіе, и почти безчисленная армія, подали мнѣ высокую мысль объ Оттоманскомъ величіи. Я посѣщалъ различныя отдѣленія-съ неизъяснимымъ удовольствіемъ, и ничего бы не недоставало для моихъ желаній, ежелибъ я могъ управлять дѣйствіями кампаніи. Надлежало ограничить себя примиреніемъ съ Визиремъ; но я вскорѣ увидѣлъ его неспособность.
   Мнѣніе мое было, чтобъ армія вошла въ Венгрію, и стала подъ стѣны Грана и Буды. Откуда пошли бы прямо къ Вѣнѣ. Визирь хотѣлъ перейти Валахію, Сербію и Славонію, и назначить генеральное свиданіе при Эссекѣ. Я представлялъ ему, что сдѣлавъ столь продолжительную окружность, онъ все еще принужденъ былъ перейти Дунай отъ Эссека до крѣпостей, коими я овладѣлъ; что столь продолжительной маршъ утомилъ бы только безполезно его войска, и далъ бы союзникамъ Леопольда, коихъ онъ могъ предупредить, время собрать свои силы. Сіи причины были чрезвычайно просты онъ не хотѣлъ ихъ слушать, я настоялъ, онъ противился; я разгорячился, а онъ сказалъ мнѣ съ холодностію, что я имѣлъ право давать ему совѣты, но что Султанъ не приказывалъ ему слѣдовать имъ. Мы разлучились будучи весьма недовольны одинъ другимъ, и спустя два дни послѣ того, я поѣхалъ въ Гранъ, предвидя опасности, кои по невѣденію и упорству Визиря не приминули бы случиться.
   Я нашелъ дѣла мои въ Венгріи въ весьма хорошемъ положеніи. Беллевски значительно умножилъ мои войска. Они были тверды и обучены. Леопольдъ заплатилъ сумму, сказанную въ трактатѣ, и аманаты были ему возвращены. Амалія усладила воспоминаніе о непріятностяхъ, кои испыталъ я въ Адріанополѣ. Присутствіе ея и природная вѣтреность моего возраста, заставили меня совершеньи забыть ихъ.
   Между тѣмъ эти сладостныя вліянія сердца, были иногда смѣшаны съ нѣкоторымъ родомъ безпокойства, которое самая любовь умножала со дня не день. Я ожидалъ короны, которая казалась 0нѣ драгоцѣннѣе потому, что я надѣялся раздѣлить ее съ обожаемою супругою, не зная согласились ли бы мои товарищи въ военномъ дѣлѣ, кои признавали меня своимъ начальникомъ, имѣть меня своимъ Государемъ. Беллевски былъ одинъ, коему я могъ открыться безъ затрудненія. Онъ былъ ко мнѣ искренно привязанъ, и я могъ положиться на его скромность, въ случаѣ ежелибъ онъ не одобрилъ мой поступокъ. Онъ похвалилъ мое намѣреніе при первомъ открытіи, сдѣланномъ мною ему, и употребилъ въ мою пользу вліяніе, которое служба его и дарованія доставили ему въ арміи. Онъ преклонилъ нечувствительно Генераловъ, и поступалъ такъ искусно, что они почитали долгомъ предложить мнѣ достоинство, въ коемъ не могли уже мнѣ отказать.
   Я помогалъ всею моею властію усиліямъ Беллевски. Я привлекъ къ себѣ сердца всѣхъ моею щедростію, а особливо тою ласковостію которая столь сильна надъ простымъ народомъ, и которую вельможи гнушаются столь часто употреблять. Амалія, которую отдаленной видъ трона ослѣпилъ столько же какъ и меня, употребляла всѣ средства нравиться. Она была безпрестанно окружена толпою офицеровъ, коихъ привлекали ея прелести, и коимъ назначены были подарки, раздаваемые съ разборчивостію. Знатныя и любезнѣйшія дамы въ городѣ составляли обыкновенный ея кругъ. Не ожидали, чтобъ она изъяснила свою волю, но научались предупреждать ея желанія, и щастіе быть ей угоднымъ поставлялось пріятнѣйшею наградою за старанія, кои прилагали достигнуть того.
   Таковыя-то наружности были дѣлаемы, чтобъ обольстить молодаго человѣка, и двадцать разѣ покушался я провозгласить себя. Вѣрный и скромный Беллевски сильно противился поступку, которой погубилъ бы меня невозвратно, ежелибъ успѣхъ не соотвѣтствовалъ моимъ надеждамъ. Ежелибъ были истинно разположены, какъ я думалъ, то не могли бы перемѣниться въ минуту: ежелибъ я И обманулся, то присутствіе Оттоманской арміи, долженствовало ободрить моихъ друзей, и удержать другихъ. Это разсужденіе было столь просто, что я никакъ не могъ оному противишься.
   Я получилъ курьера отъ Великаго Визиря, которой извѣщалъ меня о прибытіи его авангарда въ Эссекъ, и просилъ присоединиться къ нему безъ отлагательства со всѣми моими войсками. Онъ располагался короновать меня начальствуя соединенными арміями, и итти потомъ въ Вѣну, оставя въ правѣ Балатонское озеро: это было опять противное тому, что я бы сдѣлалъ. Надлежало сохранить то же положеніе при Дунаѣ, и овладѣть всѣми мѣстами, лежащими между Граномъ и Вѣною, чтобъ обезопасить себя въ отступленіи. Беллевски чувствовалъ также какъ и я ошибку, которую хотѣлъ сдѣлать Визирь. Мы рѣшились, ежелибъ мы оставили его одного, учинишь нападеніе, пользоваться его успѣхами, или учинить сильной перевѣсѣ, ежелибъ онъ былъ потѣсненъ. Это намѣреніе было безъ сомнѣнія самое благоразумное, и вѣроятно мы остались бы побѣдителями: это было мнѣніе Беллевски, это было также то, о чемъ и я думалъ внутренно; но роковое мое честолюбіе, моя поспѣшность наслаждаться вышшимъ достоинствомъ, возторжествовали надъ благоразуміемъ, разсудкомъ и представленіемъ дружества. Я рѣшился содѣйствовать моимъ соединеніемъ. Ежели подобныя заблужденія могутъ быть извинительны, то не иначе какъ по молодости того, которой чувствуетъ ихъ, но не въ состояніи отвергнуть.
   Я вышелъ изъ Грана съ великолѣпіемъ по всей справедливости Королевскимъ. Я находился на лошади подлѣ Амаліи. Чиновники мои въ пышномъ одѣяніи окружали насъ. Часть моей кавалеріи составляла авангардъ, остатокъ за нами послѣдовалъ. Пѣхота моя, экипажи, магазины и военная казна, перешли Дунай на судахъ, собравшихся по сю и по ту сторону Буды. Барабаны, трубы, артилерія съ валовъ, звонъ колоколовъ и возклицанія многочисленнаго народа придавали, нашему шествію важность и блескъ, кои я имѣю еще слабость вспоминать съ удовольствіемъ. Увы! эта суетная слава, столь плѣнительная по наружности, есть только легкой дымъ, разсѣявающійся по волѣ вѣтровъ.
   Я оставилъ во всѣхъ мѣстахъ гарнизоны, едва достаточные, чтобъ предостеречь ихъ отъ незапнаго нападенія, и прибылъ въ Эссекъ, послѣдуемый тридцатью тысячами Венгерцовъ. Великій Визирь, которой не почиталъ себя обязаннымъ отвѣчать за проигрышь сраженія, но которой долженъ былъ отдать своему Государю вѣрный отчетъ въ поступкахъ его со мною, вышелъ изъ своего лагеря съ многочисленною свитою, и принялъ меня со всѣми почестями, должными Государю. Онъ былъ пораженъ исправностію и дисциплиною моихъ войскъ, а Венгерцы мои, будучи просты столько же, какъ и храбры, не преставали удивляться Азіашическому великолѣпію. Двѣ арміи смѣшались, и въ первой разъ можетъ быть Магометане праздновали съ Христіанами. Генералы мои, возбужденные Беллевскимъ, разсѣялись въ толпѣ. Они повторяли нашимъ солдатамъ, что мнѣ одному одолжена Венгрія покровительствомъ Великаго Султана, что я желалъ быть избавителемъ моего отечества, и достоинъ былъ управлять имъ. Головы возпламеняются, тѣснятся вокругъ меня, подымаютъ на щитѣ въ виду обѣихъ армій, и крикъ столь много желаемой: Да здравствуетъ Текели, Король Венгерской! раздается всюду. Визирь надѣваетъ мнѣ на голову корону, и клянется поддержать ее силою оружія; наконецъ то, что я не осмѣлился предпринять въ Гранѣ, исполнилось въ минуту въ Эссекѣ, безъ малѣйшаго препятствія.
   Я удалился подъ наметъ, которой былъ для меня приготовленъ. Упоенный радостію и гордостію, я упалъ въ объятія Амаліи, и не могъ долгое время произнести ни слова. Слезы ея орошали лице мое: возхищеніе ея было равно моему. Ослѣпленные! мы не знали, что тотъ, коему поручается судьба цѣлаго народа, есть изъ всѣхъ людей болѣе сожалѣнія достойный! День этотъ, почитаемый нами прекраснѣйшимъ въ нашей жизни, былъ послѣдній, которой фортуна украсила своими мечтаніями. Я заплатилъ за оный сорокалѣтнимъ бѣдствіемъ. Да возможетъ мой примѣръ быть полезенъ честолюбцамъ всякаго возраста и класса!
   Будучи тогда неспособенъ размышлять такимъ образомъ, я думалъ только о томъ, чтобъ дашь цѣну неоспоримому праву на тронъ, единодушнымъ желаніемъ Венгерцовъ. Герцогъ Лотарингскій былъ уже между Раабомъ и Рабвицомъ, чтобъ прикрыть приближеніе къ Вѣнѣ; Король Польской, Курфирсты Саксонской и Баварской привели значительныя подкрѣпленія. Столица Австріи могла быть осаждена и взята, прежде нежели бы возпослѣдовало ихъ соединеніе, но для этого не надобно было терять ни одного дня. Я понуждалъ Мустафу дѣйствовать; я покусился опять, предложить ему благоразумный и прекрасно составленной планѣ дѣйствій. Представленія мои были безполезны; надлежало покориться, и ожидать всего отъ военныхъ случаевъ, кои обманываютъ столь часто самую совершенную осторожность, благопріятствуя неопытности и безразсудству.
   Эта толпа солдатъ была направлена на Вѣну, но Оттоманская гордость презрѣла всякой родѣ предосторожностей. Отъ Эссека къ Вѣнѣ, оставивъ въ правѣ Балатонское озеро, находятся города: Циклосъ, Зигетъ, Канисха, Фридбергъ и столь многіе другіе, коими можно легко было овладѣть на пути. Визиръ обошелъ всѣ эти мѣста, и отвѣчалъ на мои наблюденія, что онѣ здадуться какъ скоро Вѣна будетъ взята? Я спросилъ его какія были его пособія, ежели онъ проиграетъ, и какимъ образомъ возвратится онъ въ Турцію. "Тѣ, кои страшатся, могутъ удалиться, сказалъ онъ мнѣ. Увидимъ, возразилъ я, кто изъ насъ исполнитъ лучше свою должность." Я изорвалъ мои планы, и думалъ только о томъ, чтобъ овладѣть столицею Австріи, или пасть подъ ея стѣнами.
   Мы прибыли туда 16 Іюля, 1683 года. Имя мое и безчисленная толпа, которая угрожала Австріи, разпространили неизъяснимое уныніе. Безпокойство умножилось еще болѣе поспѣшнымъ бѣгствомъ Леопольда. Онъ оставилъ Вѣну 7 то числа, послѣдуемый Императрицею, которая была беременна, и всею своею фамиліею. Новая Венгерская Королева долженствовала вскорѣ бѣжать въ свою очередь, передъ непріятелями, коимъ безчестно предоставили побѣду.
   Графъ Старембергъ начальствовалъ въ городѣ. Гарнизонъ его состоялъ только изъ осьми тысячъ человѣкъ на лицо. Онъ принужденъ былъ вооружить мѣщанъ, которые оставались въ Вѣнѣ; онъ вооружилъ даже университетскихъ учениковъ. Эти новобранцы, коихъ энтузіазмѣ поддерживаетъ на минуту, и кои не привыкли быть въ огнѣ, болѣе способны причинить безпорядокъ въ старыхъ солдатахъ, нежели вспомоществовать имъ. Мѣсто не было снабдено съѣстными припасами, укрѣпленія его были разрушены, и невѣроятно было, чтобъ оно могло держаться долго. Эти разсужденія, и скупость Визиря, рѣшили его дѣлать правильную осаду. Между тѣмъ приближеніе союзныхъ Принцовъ не оставляло ему другаго пособія, кромѣ какъ взять городѣ открытою силою. Триста тридцать тысячь человѣкъ могли только умножить нападенія; невозможно было непріятелю стоять всюду лицомъ; но Мустафа вообразилъ, что резиденція Императоровъ долженствовала заключать безчисленныя сокровища. Онъ опасался, чтобъ они не были разграблены, ежели городъ будетъ взятъ приступомъ. Очевидно было, что Императоръ, которой выѣхалъ изъ своей столицы за восемь дней до того, какъ она обступлена была войскомъ, не преминулъ велѣть вывесть изъ оной свои сокровища. Ослѣпленіе Визиря было въ самой высокой степени: онъ никогда не согласился бы сдѣлать приступъ, хотя въ крѣпости находились большія бреши, и хотя въ оной начинали имѣть во всемъ недостатокъ. Я угрожалъ ему гнѣвомъ Султана, и взволновалъ Янычаръ: онъ презрилъ мои угрозы, и укротилъ Янычаръ помощію денегъ. Вскорѣ сіе войско столь гордое перешло отъ наглости, каковую оказывало оно своему начальнику, къ совершенной трусости. Служба была худо отправляема, и одни Венгерцы были готовы сражаться.
   Я совѣтовался только съ самимъ собою, я собралъ моихъ Венгерцовъ, и сказалъ имъ, что скупость и нѣга Визиря могутъ спасти Вѣну, которая долженствовала пасть передъ нами. Я предложилъ имъ начать дѣйствіе, и предоставить однимъ себѣ честь взять ее. Съ давняго времени они умѣли только повиноваться мнѣ, и я все разположилъ къ генеральному приступу.
   Визирь, устрашенный моимъ намѣреніемъ, сталъ въ свою очередь дѣлать мнѣ представленія; я объявилъ ему, что ежели онъ не удалится, то я начну дѣйствовать противъ него самаго, и возьму городѣ, не имѣя другой помощи, кромѣ отчаянія, которое заставляетъ все предпринимать, и мужества, которое даетъ во всемъ успѣхъ. Онъ оставилъ меня съ раздраженнымъ сердцемъ; онъ жаловался своимъ Янычарамъ, которые страшились меня болѣе нежели его, и которые не были уже солдатами. Я вышелъ изъ моихъ линій съ предчувствованіемъ успѣха, и приближался къ передовымъ укрѣпленіямъ, какъ вдругъ армія Принцовъ показалась на вершинѣ горы Калемберга. Ежелибъ Турки были тверды, то я послѣдовалъ бы моему намѣренію, и взялъ бы Вѣну въ продолженіе сраженія; но я видѣлъ трусовъ, и чувствовалъ, что надлежало выдержать одному нападеніе Имперскихъ войскъ.
   Я медлилъ, и ставилъ мои войска въ боевой порядокъ, такимъ образомъ, чтобы можно было дѣйствовать одному, и находиться всюду. Я не думалъ чтобъ Имперскіе войска направили противъ меня первыя ихъ усилія: они подвергали бы себя быть смятыми и изрубленными въ куски Турками, кои были гораздо въ превосходнѣйшемъ числѣ. И такъ они должны были атаковать сначала главной корпусъ арміи, и ежелибъ онъ могъ держаться только одинъ часъ, я ударилъ бы на непріятеля во флангъ, и этимъ движеніемъ рѣшилъ бы побѣду.
   Передъ самымъ начатіемъ сраженія, Беллевски пришелъ взять отъ меня послѣднія приказанія; я поручилъ ему сопроводить Амалію въ резервъ, которой состоялъ изъ двухъ тысячъ отборной конницы, отдать ее на попеченіе вѣрнаго офицера, и потомъ соединиться со мною,
   Дѣйствіе долженствовало быть рѣшительно. Ежелибъ мы были побѣдителями, то ошибки Визири могли быть поправлены, Вѣна отворила бы намъ свои ворота, и наслѣдственныя владѣнія дома Австрійскаго сдѣлались бы добычею побѣдителей. Я сказалъ рѣчь и ободрилъ моихъ Венгерцовъ; жажданіе мщенія и славы, которое меня пожирало вскорѣ перешло въ сердца ихъ.
   Имперскія войска устремились какъ я уже предвидѣлъ то, на центръ Оттоманскихѣ войскъ: Турки напали какъ обыкновенно съ стремительностію, которой трудно сопротивляться, но они не имѣли того хладнокровнаго и обдуманнаго мужества, нужнаго войскамъ, кои ожидаютъ непріятеля въ своихъ ретраншаментахъ. Съ перваго залпа Янычары постыдно побѣжали, и увлекли за собою остатокъ арміи. Эта толпа укрываясь повсюду, бросилась посреди моихъ баталіоновъ, раздѣлила и разсѣяла оные. Я дѣлалъ неимовѣрныя усилія, чтобы собрать ихъ. Находясь иногда посреди Венгерцовъ, иногда же между Турками, и чрезъ минуту послѣ того тѣснимый Имперскими войсками, я обѣщалъ, угрожалъ и сражался. Я оставался одинъ съ Беллевски и двумя стами гусаръ, коихъ дали мнѣ въ Кмскорѣ, и непріятель, коего ярость моя удивляла, открывался повсюду. Ежелибъ Турки вмѣсто того, чтобъ нанести всюду безпорядокъ, убѣжали на милю отъ поля сраженія, то войска мои собрались бы, и я оспоривалъ бы долгое время честь этого дня, но они укрывались всѣ посреди Венгерцовъ, и привели ихъ въ невозможность что-либо предпринять.
   Послѣ подвиговъ, столько же удивительныхъ какъ и безполезныхъ, надлежало мнѣ рѣшиться бѣжать; эта крайность была ужасна. Двадцать разъ хотѣлъ я убить себя, ежелибъ воспоминаніе объ Амаліи и надежда быть вскорѣ отцемъ не привязывали меня къ жизни. Увы! я не долженъ былъ уже увидѣть ее матерью, и не могъ обнять нещастное дитя, получившее жизнь подъ столь горестными предзнаменованіями.
   Пустивъ нашихъ лошадей между сражающимися, дымомъ, мертвыми и умирающими, мы вступали до десяти разъ въ различныя сшибки, прежде нежели удалились съ поля сраженія; наконецъ мы прибыли на берега Дуная и отдохнули нѣсколько. Положивъ преградою между нами и непріятелемъ рѣку, мы шли день и ночь, не имѣя другой надежды, какъ прибыть въ Гранъ, или Буду, и собрать тамъ остатки цвѣтущей арміи.
   На третій день мы находились передъ Будою; слухъ о нашемъ пораженіи намъ предшествовалъ; однакожь намъ отворили ворота. Я думалъ, что у меня остались еще друзья; я не отчаивался въ моемъ щастіи, и въ этомъ злоключеніи страшился только за Амалію.
   Офицеръ, коему Беллевски ввѣрилъ ее, замѣтилъ справедливо, что одна его поспѣшность могла спасши мою супругу, резервъ и часть экипажей. Едва только Янычары были разбиты, какъ онъ и удалился съ своимъ войскомъ и шестьюдесятью повозками, съ военными и съѣстными припасами. Амалія, нещастная моя супруга, кликала Меня громко; она спрашивала бѣгущихъ, не хотѣла удалиться. Ее посадили противъ воли въ коляску, которая встрѣтилась по случаю, переправились чрезъ Дунай, выше Мансверта, и вошли въ верхнюю Венгрію, куда никакая непріятельская партія еще не проникла. Довольно значительное число Венгерцовъ присоединилось къ конвою Амаліи. Забирали всѣ припасы въ тѣхъ мѣстахъ, кои проходили, чтобъ возпрепятствовать Имперскимъ войскамъ ими пользоваяться, и приближались со всей поспѣшностію къ Монгацу, крѣпости, лежащей на утесистой скалѣ, неприступной со всѣхъ сторонъ. Скорость марша, горестное состояніе нашихъ дѣлъ, опасеніе, чтобъ я непогибъ въ толпѣ, все приближало минуту обыкновенно столь пріятную, и столь жестокую въ подобныхъ обстоятельствахъ. Слабая, нѣжная Амалія принуждена была остановиться въ хижинѣ; она легла на клочкѣ соломы, и произвела на свѣтъ мальчика, которой погибъ въ бѣдности вмѣстѣ съ нею спустя нѣсколько лѣтъ послѣ того.
   Наконецъ она прибыла въ Монгацъ съ пятью стами человѣкѣ и безчисленнымъ обозомъ, состоящимъ изъ хлѣба, скота и фуража. Повозка, на которой была моя казна, находилась въ числѣ тѣхъ, кои спасли ея: это было тогда драгоцѣнное пособіе, чтобъ поддержать любовь тѣхъ, кои были къ намъ привязаны, и привлечь къ намъ безпристрастныхъ. Амалія оправились, и начала свой военный кругъ. Она надѣла кирасу, и поклялась лучше погребсти себя подъ развалинами скалы, нежели измѣнить Венгерцамъ, славѣ моей и любви. Вѣрный солдатъ принялъ пакетъ, которой заключалъ въ себѣ эти подробности. Онъ перерядился, чтобъ удобнѣе доставить мнѣ его, и не долго искалъ меня: имя мое имѣло еще свою цѣну въ арміи.
   Турки, будучи разбиты и разсѣяны передъ Вѣною, собрались въ различныхъ пунктахъ, и все еще продолжали военныя дѣйствія. Кара Мегеметъ, храбрѣйшій и искуснѣйшій изъ ихъ Офицеровъ, вскорѣ узналъ, что я находился въ Будѣ, и почелъ себѣ за честь соединиться со мною. Онъ прибылъ съ шестью тысячами человѣкъ, сорока орудіями артиллеріи, и ста пятьюдесятью повозками. Я возымѣлъ къ нему искреннее уваженіе, и принялъ его, какъ человѣка, достойнаго побѣдить, или умереть со мною.
   Вскорѣ послѣ того, какъ мы учредили нѣкоторой порядокъ въ городѣ, мы рѣшились отправить нарочнаго въ Константинополь, и принесть Магомету жалобу на его Визиря. Никто не былъ столько способенъ, какъ Беллевски къ столь разборчивому препорученію. Я вручилъ ему меморію къ Его Высочеству, которую Мегеметъ не осмѣлился подписать, и поручилъ ему еще доставить частные письма къ Кизляръ-Агѣ и любимицѣ Султана. Мы разлучились съ слезами на глазахъ; мы предвидѣли казалось, что уже обнимаемся въ послѣдній разъ,
   Леопольдъ, рѣшившись возпользоваться своими успѣхами, не хотѣлъ давать отдохновенія побѣжденнымъ. Герцогъ Лотарингскій получилъ повелѣніе атаковать Турокъ во всѣхъ пунктахъ, и покорить Венгрію. Его Свѣтлость вошелъ въ эту нещастную страну, опустошенную по очереди побѣдителями и побѣжденными. Слабыя мѣста здались при первомъ требованіи здачи; взятіе Буды могло бы окончить воину, и Герцогъ разположилъ все, чтобъ начать осаду; онъ началѣ нападеніемъ и взятіемъ Грана, которой былъ только защищаемъ пятью стами человѣкѣ. Потомъ пошелъ на Вицградъ, крѣпость, лежащую между Граномъ и Будою, и которая была только полезна на то,.чтобъ содержать сообщеніе между двумя городами.
   Я чувствовалъ, что я имѣлъ нужду во всѣхъ моихъ силахъ, чтобъ устоять противу побѣдоносной арміи, а въ Вицградѣ былъ слабой только отрядъ Янычаръ. Эта горсть людей осмѣлилась сдѣлать вылазку, и потѣснила сначала Имперскія войска, но вскорѣ жаръ этотъ охладѣлъ, они были стѣснены въ свою очередь, и на другой день потребовали капитуляціи. Герцогъ будучи обладателемъ всѣхъ сосѣдственныхъ городовъ, думалъ только объ томъ, чтобъ осадить Буду. Онъ тщеславился тѣмъ, чтобъ взять меня, а Леопольдъ сдѣлалъ величайшее пожертвованіе, чтобъ имѣть меня въ своей власти.
   Простите f ежели я говорю все только о себѣ, и притомъ съ похвалою; мнѣ теперь шестьдесятъ шесть лѣтъ, я имѣлъ тогда осьмнадцать, и повторяя это я похожу мало на самаго себя, а то, что я сдѣлалъ хорошаго, столь отдалено отъ меня, что я могу вспомнить о томъ безъ гордости.
   Первыя колонны были уже въ виду Буды, когда Герцогъ узналъ, что двадцать тысячъ Турокъ собрались подъ Вейценомъ, близкимъ къ острову Св. Андрея. Этотъ корпусъ могъ безпокоить его въ продолженіе осады; и Карлъ, будучи столь благоразуменъ, сколько Великій Визирь неблагоразуменъ, пожелалъ разсѣять его прежде нежели открылъ бы траншею. Онъ напалъ на него, и разбилъ совершенно. Остатки малой этой арміи укрѣпились въ островѣ Св. Андрея, которой образуетъ Дунай. Двѣ значительныя колонны приближились. Герцогъ помѣстился такимъ образомъ, чтобъ возпрепятствовать ихъ соединенію. Я вышелъ изъ крѣпости съ четырьмя тысячами Венгерцовъ, привлекъ Имперскія войска, занялъ ихъ, и удадилъ отъ острова, и тридцать ріысячь Турокъ бросились на оной. Они. были защищаемы Дунаемъ, которой гораздо лучше всякихъ окоповъ. Сомнительно было, чтобъ Герцогъ рѣшился ихъ вытѣснить, а также невѣроятно было и то, чтобы онъ началъ осаду въ ихъ присутствіи; но по бѣдственности, которая кажется соединена была съ Оттоманскимъ оружіемъ, между начальниками послѣдовало несогласіе. Турки оставили островѣ, коимъ Герцогъ тотчасъ и овладѣлъ. Они стали лагеремъ подъ стѣнами Буды, гдѣ Имперскія войска не колебались на нихъ напасть. Я способствовалъ имъ всею крѣпостною артилеріею, и въ первой разъ они сражались храбро. Будучи разбиты три раза, они снова начинали дѣйствіе. Гарнизонъ мой былъ послѣднимъ моимъ пособіемъ, и я нехотѣлъ подвергать изъ онаго безполезно и одного человѣка; но когда увидѣлъ, что Турки оспоривали побѣду, я разположился помогать имъ. Я хотѣлъ вытти со всѣмъ моимъ отдѣленіемъ, когда одинъ изъ величайшихъ военныхъ людей, каковой когда либо существовалъ. Принцъ Евгеній, который былъ тогда только Полковникомъ, и которой полагалъ уже основаніе своей славы; когда, говорю я, этотъ молодой герой перемѣнилъ искуснымъ маневромъ видъ сраженія. Въ одну минуту пораженіе учинилось всеобщимъ, и Имперскимъ войскамъ не осталось ничего дѣлать какъ убивать насъ.
   Двѣнадцать тысячъ изъ этихъ нещастныхъ убѣжали на полу-островъ Буды, Герцогъ не далъ имъ времени отдохнуть: онъ напалъ на нихъ на другой день, и разсѣялъ совершенно. Онъ открылъ тогда траншею. Я позволилъ ему производить работы, и когда Герцогъ былъ уже готовъ поставить батареи, вышелъ изъ крѣпости и напалъ на него столь стремительно, что прогналъ его даже до пороховой мѣльницы, довольно отдаленной. Возвратясь въ Буду я загвоздилъ часть артилеріи, и довершилъ работы.
   Карлъ не оставилъ своего намѣренія; но бдительность его была равна моей дѣятельности. Я утомлялъ его вылазками столь же убійственными какъ и частыми. Турки, бывшіе со мною, оживленные примѣромъ Мегемета, моимъ, и моихъ Венгерцовъ, сражались отчаянно. Мы теряли мало, и каждое изъ сихъ сраженій стоило многаго Имперской арміи. Герцогъ досадовалъ видя свою славу помраченную мною, далъ приказаніе къ генеральному приступу, и начальствовалъ собственною своею особою. Сраженіе продолжалось пять часовъ, кровопролитіе было ужасно какъ съ одной стороны, такъ и съ другой. Сражались корпусъ съ корпусомъ во рвахъ, на валахъ и въ самыхъ улицахъ, куда нѣкоторые баталіоны проникли. Мужество, доведенное даже до ярости, превозмогло наконецъ надъ многочисленностію и искуствомъ Герцога Лотарингскаго. Войска его, разбитыя всюду, побѣжали съ ужасною потерею. Мы преслѣдовали ихъ стремительно, заняли всѣ наши посты, и отняли траншею во второй разъ.
   На другой день, Курфирстъ Баварскій привелъ осаждающимъ подкрѣпленіе отъ двѣнадцати до пятнадцати тысячъ человѣкѣ. Работы возобновились, и мы разрушали ихъ снова. Двадцать приступовъ были сдѣланы на передовыя укрѣпленія, и наши Турки, кои сдѣлались героями, отражали всюду осаждающихъ.
   Герцогъ Лотарингскій, потерявъ безполезно до тридцати тысячъ человѣкъ, рѣшился наконецъ снять осаду. Лазутчикъ былъ отправленъ тайно, съ донесеніемъ Амаліи объ этомъ щастливомъ извѣстіи. Я поручалъ ей отечество ея и сына.
   Зима приближалась. Имперская армія, которая уменьшалась чувствительно заразительною болѣзнію, начала входить на свои квартиры. Мы отдохнули по толикихъ усталостяхъ, партія моя опять подкрѣпилась; мы возымѣли надежду открыть кампанію какимъ-нибудь блистательнымъ дѣйствіемъ, какъ вдругъ самое неожиданное и нещастное приключеніе обременило меня невозвратно.
   Беллевски, согласись съ Кизляръ-агою и съ любимицею Султана, старался погубить Визиря во мнѣніи его Государя. Онъ лишилъ меня побѣды, унизилъ Оттоманское Величество; но я старался менѣе вредить ему, нежели сколько отнять у него начальство, и отдать оное Мегемету, которой былъ онаго достоинъ по всѣмъ соотношеніямъ, и которой могъ наступающею весною поправить наши дѣла. Мустафа, которой опасался моего довѣрія у Порты, или можетъ быть былъ увѣдомленъ обо всемъ томъ, что умышлялось противъ него, почелъ за долгъ предупредить меня. Онъ поѣхалъ въ Константинополь вскорѣ послѣ того какъ кончилась кампанія, и имѣлъ наглость обвинить меня въ томъ, что я имѣлъ сношенія съ Леопольдомъ, и облегчилъ его успѣхи. Обвиненіе было темно. Довольно было для истребленія его простаго повѣствованія моихъ дѣйствій; но тайна, которая покрываетъ малѣйшія дѣйствія Сераля, не позволила Беллевски предвидѣть ударъ, которой хотѣли нанести мнѣ, и спустя нѣсколько времени, ему уже не возможно было остановить пагубныя дѣйствія онаго.
   Магометъ, хотя и повѣрилъ вкрадчивостямъ своего Визиря, но по удивительному противорѣчію, наказалъ его за первой проигрышъ,-- каковой потерпѣла его армія. Мустафа былъ удавленъ. Преемникъ его получилъ приказаніе принять начальство надъ Турецкими войсками, арестовать меня, и прислать въ Константинополь.
   Это препорученіе трудно было выполнить. Я былъ равномѣрно любимъ Турками и Венгерцами, которые будучи неспособны покуситься на мою свободу, сдѣлали бы все для ея защищенія. Визирь, увѣрившись въ разположеніи ко мнѣ войска, удобно понялъ, что онъ не иначе могъ учиниться обладателемъ моей особы, какъ употребя хитрость.
   Онъ началъ перемѣненіемъ гарнизона въ Будѣ подъ различными предлогами, довольно благовидными, чтобъ не подать мнѣ подозрѣнія. Онъ ласкалъ даже моему тщеславію, заставивъ меня понять, что для него было бы весьма пріятно, когдабъ различные корпусы изъ его арміи входили по перемѣнно подъ мое начальство, и учились у меня военному искуству, потомъ я увидѣлъ безъ малѣйшаго подозрѣнія, но съ сильнымъ сожалѣніемъ, отбытіе Мегемета и храбрыхъ его Янычаръ.
   Визирь замѣнилъ мѣста ихъ людьми, кои были ему преданы. Ежелибъ я былъ способенъ подозрѣвать какую-либо подлость, то ихъ осторожной и холодной видъ и нѣкоторой родъ принужденія могли бы меня обо всѣмъ увѣдомить, но я не былъ ни мало недовѣрчивъ, и совсѣмъ не воображалъ, что могу быть обманутъ. Сомнительнобъ было, чтобы Визирь исполнилъ свои намѣренія, ежелибъ я ихъ проникъ. у меня было только малое число Венгерцовъ, но они были на все готовы; новой гарнизонъ не былъ еще пріученъ къ военному дѣлу. Я могъ вытти изъ Буды съ оружіемъ въ рукѣ, и итти искать убѣжища въ Трансильваніи.
   Визирь, чтобъ обезпечить себя во мнѣ, принялъ столь обширныя мѣры, какъ будто бы дѣло шло о завоеваніи, или защищеніи цѣлой провинціи. Въ то время, когда онъ почиталъ себя увѣреннымъ въ своемъ дѣлѣ, онъ объявилъ, что хотѣлъ праздновать снятіе осады и дать блистательное празднество для героя, который спасъ крѣпость. Не пощадили ничего, чтобы могло возбудить мое любопытство, или ласкать моему вкусу. Я наслаждался въ совершенной безопасности почестями, кои почиталъ искренними, и какъ я думалъ былъ ихъ достоинъ.
   Венгерцовъ моихъ раздѣлили на малые корпусы. Турки увели ихъ въ различныя части города. Цѣлые баталіоны занимали промежутки, такимъ образомъ, что не возможно было имъ соединиться въ случаѣ тревоги. Ихъ напоили и обезоружили.
   Я находился съ Визиремъ. Онъ былъ задумчивъ, и иногда разсѣянъ. Взоры его обращались часто на мою саблю: эфесъ оной былъ значительной цѣны; я думалъ что это обращало его вниманіе, и ни мало не безпокоился. Онъ попросилъ меня разсмотрѣть ее ближе; я отвязалъ ее и хотѣлъ подашь ему, какъ вдругъ примѣтилъ, что онъ краснѣлъ и блѣднѣлъ по перемѣнно: рука, которую онъ поднялъ, чувствительно дрожала. Я посмотрѣлъ на него пристально, онъ потупилъ взоры. Я всталъ и отскочилъ на нѣсколько шаговъ, онъ всталъ въ свою очередь, всѣ собесѣдники встали при этомъ знакѣ и выдернули сабли. Визирь объявилъ мнѣ тогда, что онъ арестуетъ меня по приказанію Великаго Султана. Я отвѣчалъ только ставъ въ оборонительное положеніе.
   Не было приказанія убить меня, въ случаѣ сопротивленія, и Визирь, казалось, приведенъ былъ въ замѣшательство. Я кликалъ громко моихъ Венгерцовъ, и былъ услышанъ только четырью, или пятью офицерами, кои находились въ сосѣдственной залѣ, и прибѣжали тотчасъ. Въ негодованіи столько же какъ и удивленные измѣною Визиря, они стали подлѣ меня. Я всегда думалъ, что военной человѣкъ не долженъ щитать своихъ непріятелей и не колебался напасть на Турокъ. Я находился напротивъ Визиря, и ежелибъ одинъ Янычаръ не заслонилъ его собою, то я далъ бы ему ударъ, ксторой повергъ бы его къ ногамъ моимъ. Тотчасъ толпа подлецовъ стѣсняетъ насъ; вскорѣ полъ и мебели были обагрены кровію. Кровь моихъ друзей текла, но раны ихъ были легки, и они продолжали сражаться съ яростію.
   Иногда толпа эта обращалась въ бѣгство, и искала убѣжища въ ближнихъ комнатахъ вскорѣ потомъ они возвращались въ большемъ числѣ, и мы нападали на нихъ съ новымъ ожесточеніемъ. Я примѣтилъ, что они щадили меня, и хотѣли только жизни храбрыхъ моихъ товарищей. Я забылъ самъ себя, чтобъ заниматься только ихъ спасеніемъ. Я толкнулъ ихъ въ уголъ, и защищалъ долгое время съ упорствомъ. Силы мои изтощились; я чувствовалъ, что оружіе мое готова была вырваться, и рѣшился сдѣлать послѣднее усиліе, чтобъ выгнать Турокъ изъ залы, и выпрыгнуть съ своими въ окошко, которое было не болѣе какъ на четыре аршина отъ земли. Я надѣялся, что сраженіе началось бы на улицѣ; шумъ увѣдомилъ бы мои войска, и они присоединились бы ко мнѣ.
   Я взялъ мою саблю въ обѣ руки, и поражалъ безпрестанно все, что мнѣ ни попадалось. Никогда не былъ я столь ужасенъ какъ въ ту минуту. Турки, приведенные въ ужасъ, не думали о защищеніи; они падали и умирали. Я уже готовъ былъ исполнить мое намѣреніе, какъ вдругъ полоса моей сабли разлетѣлась въ куски. Турки окружили меня со всѣхъ сторонъ. У меня не осталось ничего въ рукѣ, кромѣ отломка, изъ коего я не могъ сдѣлать употребленія. Я бросилъ его, чтобъ пощадить себя отъ стыда и горести отдать его.
   Вскорѣ я былъ схваченъ и опрокинутъ. Визирь имѣлъ дерзость наложить мнѣ на ноги и на руки оковы. Онъ велѣлъ меня вести передъ моими друзьями, кои хотѣли умереть за меня. Это зрѣлище поразило меня столько же какъ и мое нещастіе. Я закрылъ глаза, и сильное уныніе заступило мѣсто гнѣва, которой поддерживалъ и усугублялъ мои силы. Меня посадили въ покрытую повозку, и препроводили изъ города подъ охраненіемъ многочисленнаго отряда.
   Я страдалъ много въ продолженіе пути. Мнѣ не позволяли никогда выходить изъ повозки; оковы угнѣтали меня ужасно, я не могъ испросить, чтобъ сняли съ меня ихъ, по крайней мѣрѣ хотя въ то время, когда я ложился спать. Офицеръ, начальствовавшій отрядомъ, отказался упорно отвѣчать на мои вопросы, и увѣдомить меня о причинахъ, кои понудили Визиря употребишь это насиліе. Я узналъ только то, что меня везли въ Константинополь.
   Я прибылъ туда съ сердцемъ разтерзаннымъ худыми поступками со мною, уразительность моего характера превозмогла вскорѣ уныніе, въ которое я погруженъ былъ нѣсколько дней. Въ тюрьмѣ, въ коей я былъ погребенъ, вымышлялъ я въ головѣ моей тысячу плановъ, чрезъ кои могъ бы вмѣстѣ и отмстить Султану, и утвердить себя на тронѣ. Я былъ низверженъ съ онаго, чтобъ не входить никогда.
   Беллевски узналъ вмѣстѣ о случившемся со мною нещастіи, и о заключеніи меня въ Семи-Башенной замокъ. Приведенный въ отчаяніе приключеніемъ, которое разрушало нашу партію, также какъ его и мое щастіе, онъ прилѣпился болѣе нежели когда-либо къ Кизляръ-Агѣ, и изтощалъ всѣ способы, чтобъ заставить его благопріятствовать мнѣ. Ага принялъ его подарки, и не сдѣлалъ для него ничего. Мустафы не было уже болѣе, и Беллевски могъ удобно судить, что ненависть, которую чиновникъ этотъ имѣлъ къ Визирю, а не участіе, принимаемое имъ во мнѣ, принудили его возбудить безпокойства въ Сералѣ. Вѣрной другъ этотъ не оставилъ своего намѣренія; послѣ тысячи безполезныхъ покушеній, онъ нашелъ случай послать письмо къ любимицѣ Султана. Въ немъ жаловался онъ ей на жестокой поступокъ со мною; онъ возражалъ противъ правъ, соединенныхъ съ титломъ, дарованнымъ мнѣ самимъ Султаномъ, и которыя нарушали въ моей особѣ; требовалъ, чтобъ увѣдомили меня о моемъ дѣлѣ, и чтобы я узналъ по крайней мѣрѣ, за что былъ обвиняемъ; умолялъ Султаншу принять меня въ свою защиту и испросить у Его Высочества нѣкоторое облегченіе моей участи; наконецъ описалъ ей того молодаго человѣка, коего удостоила она своего воззрѣнія, брошеннаго въ ужасную тюрьму, предоставленнаго ужасамъ бѣдности и безчестія и неимѣющаго никого въ свѣтѣ, кромѣ ея, которойбы занимался имъ.
   Она была женщина, чувствительна, я ей нравился; но Магометѣ былъ горячъ, опасно было покровительствовать мнѣ, прежде нежели бы утишился гнѣвѣ его. Любимица не осмѣлилась сначала говорить ему обо мнѣ; между тѣмъ она не оставила меня совершенно. Евнухъ вручилъ тайно Беллевски ящичекъ, въ которомъ находилось нѣсколько драгоцѣнныхъ камней и бумашка, на которой написаны были сіи слова: Я стану дѣйствовать когда наступитъ время. Ежелибъ переписка эта была открыта, то; это стоило бы головы какъ одного, такъ и другаго; и такъ любимица отказалась принимать письма, которыя Беллевски писалъ къ ней въ послѣдствіи, и сей послѣдній пересталъ писать къ ней.
   Подарки эти употребилъ онъ на то, чтобъ сдѣлать положеніе мое сноснымъ. Серальскіе бриліянты были предложены Гебернатору въ замкѣ; мало находится Турокъ, коихъ бы не возможно подкупить: Губернаторъ былъ не изъ числа таковыхъ, и послѣ двухъ мѣсяцовъ жестокаго плѣна, я былъ перемѣщенъ въ маленькую комнату, и мнѣ даны были вещи, нужныя въ жизни. Эта перемѣна, которая увѣнчала бы желаніе всякаго другаго, усугубила мрачное отчаяніе, которое начинало снѣдать меня. Я видѣлъ только въ этомъ облегченіи моей участи, намѣреніе продолжить мое заключеніе. Отечество мое, корона, плодъ моихъ побѣдъ, супруга моя, сынъ, все казалось мнѣ потеряннымъ невозвратно, все, даже и самая надежда. "И такъ я осужденъ окончатъ здѣсь дни мои, вскричалъ я! Амалія я не увижу тебя болѣе!" и я плакалъ горько. Эти слезы, первыя, которыя я пролилъ, заступили вскорѣ изступленія ярости, которыя доходили даже до сумасшествія. Ножъ попадается мнѣ въ руку, я хватаю его, вонзаю въ грудь, падаю, и лишаюсь чувствъ.
   Я не знаю долго ли находился я въ этомъ состояніи, и что происходило вокругъ меня во время продолжительной и опасной болѣзни, мною овладѣвшей. Когда я пришелъ въ себя, то находился уже не въ своей комнатѣ; мебели въ оной были различны; старой невольникъ сидѣлъ подлѣ моей постели, и казалось занимался моею участью. Я смотрѣлъ на все съ удивленіемъ; старался раздѣлить мои мысли, и наконецъ спросилъ, гдѣ я находился. Невольникъ отвѣчалъ мнѣ, что я былъ сосланъ въ Родесъ, и что Турка, на кораблѣ котораго я былъ привезенъ, ввѣрилъ меня подъ смотрѣніе Паши, которой начальствовалъ островомъ. Послѣ первыхъ этихъ объясненій, онъ вручилъ мнѣ письмо, коего почеркъ я тотчасъ узналъ. Оно было отъ вѣрнаго Беллевски, и я читалъ его поспѣшно.
   Беллевски отдавалъ мнѣ отчетъ въ поступкахъ его у Аги и у любимицы Султана. Онъ присовокуплялъ, что получивъ отказъ на прозьбу отъ одного, и будучи слабо вспомоществуемъ другою, онъ относился къ самому Султану; пользовался тою минутою, въ которую Его Высочество возвращался изъ мечети, и подалъ ему постепенно нѣсколько прозьбъ. Первыя не произвели никакого дѣйствія, и онъ начиналъ отчаяваться; но Губернаторъ Семи-Башеннаго замка, съ которымъ онъ имѣлъ нѣкоторыя сношенія, увѣдомилъ его объ отчаянномъ состояніи въ каковомъ я находился; вѣрной этотъ другъ внялъ только своему усердію и любви; онъ рѣшился на все отважится, и подалъ Султану послѣднюю прозьбу, столь, сильную, что оная долженствовала погубить его, ежелилъ не спасла меня. Дѣйствіе оной было скоро; на другой же день отдано было повелѣніе перевести меня въ Родесъ. Губернаторъ отвѣчалъ за меня, но я долженъ былъ наслаждаться свободою, и получать ежегоднаго пансіона пятнадцать кошельковъ, (около 5 000. руб. нашею монетою). Въ слѣдствіе сей подробности Беллевски увѣдомлялъ меня о своемъ отъѣздѣ въ Венгрію, и твердомъ намѣреніи пожертвовать собою для блага отечества; наконецъ онъ оканчивалъ увѣдомленіемъ о вещахъ, вмѣстѣ пріятныхъ и наносящихъ безпокойство.
   Сначала этой кампаніи, Императоръ, убѣжденной, что нещастіе мое оставляло Амалію безъ пособій, ласкался, что легко можно было устрашить девятнадцатилѣтнюю женщину, предоставленную самой себѣ. Онъ приказалъ Графу Капрарѣ приближаться къ Монгацу, и употребить обѣщанія и угрозы. Амалія отвѣчала переговорщику, что я учинился ей гораздо любезнѣе чрезъ мое нещастіе, что она не хотѣла ничемъ быть одолженною Леопольду, и что станетъ защищать крѣпость до послѣдній крайности. Венгерскіе вельможи, будучи неспособны подражать этой великодушной рѣшительности, приняли всеобщее прощаніе, а наши различные корпусы, недовольные Турками, разсѣянные и неимѣвшіе начальниковъ, впрочемъ увлекаемые примѣромъ, присоединились почти всѣ къ Имперской арміи. Это отпаденіе не перемѣнило ни мало намѣреній моей супруги; она сопротивлялась нападеніямъ Капрары. Этотъ старой Генералъ, отражаемый безпрестанно, а иногда и побѣждаемой молодою женщиною, примѣтилъ наконецъ, что столь крѣпкое мѣсто не могло быть взято правильною осадою. Онъ рѣшился блокировать его, и ожидать пока голодъ принудитъ Амалію здаться.
   Героической поступокъ моей супруги смягчилъ меня до слезъ, и я отдалъ бы владычество цѣлымъ свѣтомъ за то только, чтобъ прижать ее на минуту въ своихъ объятіяхъ. Я перешелъ поспѣшно изъ тягостнаго положенія къ пріятностямъ частной жизни; свобода, коею я наслаждался, дружество Паши, уваженіе главныхъ жителей на островѣ, все казалось, способствовало моему щастію. Я позналъ бы можетъ быть цѣну онаго, ежелибъ не былъ супругомъ и отцомъ; но Амалія, бывшая посреди моихъ непріятелей, презиравшая ихъ предложенія, и преодолѣвшая ихъ усилія, Амалія обожаемая мною, и которую содѣлывали для меня еще дороже опасности ея и безпокойства отсутствія, Амалія, содѣлывала мнѣ несносною праздную и мрачную жизнь, которую я провождалъ. Я возымѣлъ намѣреніе убѣжать, найти ее, спасти, или умереть вмѣстѣ съ нею.
   Меня содержали въ виду. Мнѣ позволено было ходить по городу; но выходъ изъ крѣпости былъ мнѣ строго возпрещенъ, и я не могъ вытти изъ мѣста моего изгнанія, какъ подкупивъ какого-нибудь Турка, которой бы могъ вывезти меня въ лодкѣ. Невозможность, въ которой я находился, дѣйствовать самъ собою, принудила меня избрать повѣреннаго. Послѣ нѣсколькихъ дней нерѣшимости, я бросилъ взглядѣ на одного изъ моихъ невольниковъ проворство коего было мнѣ извѣстно, и почитаемымъ мною привязаннымъ ко мнѣ за благодѣянія, коими я осыпалъ его, прежде нежели возымѣлъ на него виды. Этотъ нещастной былъ рожденъ съ низкою душею; онъ обманулъ мое довѣріе, и увѣдомилъ Пашу; я былъ заключенъ въ моемъ домѣ, и провелъ два года, предаваясь поперемѣнно тому, что страсти и крайности имѣютъ горестнаго и пріятнаго.
   Между тѣмъ Турки не преставали испытывать нещастія съ того времени какъ они арестовали меня. Куда была осаждена въ другой разъ, и взята приступомъ по кровопролитной осадѣ. Почти всѣ мѣста безъ изключенія сдались Имперскимъ войскамъ. Они выиграли Герфанское сраженіе, взяли Эссекъ, и вошли въ Боснію.. Магометъ былъ не щастливѣе и противъ Венеціанѣ; Морозный завоевалъ Пелопонезъ.
   Абаффи, приведенный въ страхъ быстрыми успѣхами, сталъ опасаться относительно собственныхъ своихъ владѣній. Императорѣ, будучи обладателемъ двухъ третей Венгріи, могъ войти въ Трансильванію, и наказать Принца за то, что онѣ помогалъ мнѣ. Турки, угнѣтенные со всѣхъ сторонѣ, казались ему менѣе страшными, нежели Леопольдъ, и онѣ сталъ съ нимъ вести переговоры.
   Тогда-то Султанѣ узналъ ошибку, учиненную имъ арестовавъ меня, я могъ бы содержать его войска, одни бы мои Венгерцы имѣли успѣхи, а Визирь нашелъ себя безъ пособій въ завоеванной странѣ; онъ не могъ противопоставить войскамъ, находившимся безпрестанно въ войнѣ и ободреннымъ побѣдами, кромѣ солдатъ, пріобыкщихъ бѣжать при первомъ нападеніи, и былъ даже неизвѣстенъ о томъ, могъ ли онѣ удалиться чрезъ Трансилванію. Диванъ представилъ, что я могъ все поправить моимъ присутствіемъ, и рѣшено было, чтобы меня возвратить изъ ссылки.
   Всѣ мои мысли и желанія обратились на Монгацъ. Я размышлялъ о средствахъ покуситься съ успѣхомъ убѣжать во второй разъ, когда былъ разсѣянъ необыкновеннымъ шумомъ у дверей. Я отпираю: какое было мое удивленіе! это былъ Паша, которой пришелъ возвратить мнѣ моя почести, и объявилъ мнѣ, что намѣреніе Его Высочества было, чтобы я отплылъ безъ отлагательства въ Константинополь, откуда возвращусь къ арміи. Я былъ въ досадѣ противъ Порты, и намѣревался отказаться это всего; но участіе въ женѣ моей и сынѣ превозмогло мое негодованіе. Можетъ быть очаровательная приманка славы, вошла нѣкоторымъ образомъ въ удобность съ каковою я рѣшился: какъ бы то ни было, я согласился на виды Султана, чтобъ подвергнуться снова изгнанію, военнымъ приключеніемъ и неблагодарности Порты.
   Я всегда былъ убѣжденъ, что согласіе начальниковъ есть первое споручительство въ успѣхахъ кампаніи. Я подошелъ къ Визирю съ уваженіями, должными первому военачальнику обширной Имперіи; я забылъ, казалось, о прошедшемъ его поступкѣ, принуждалъ себя оказывать ему знаки дружества, на которые онъ отвѣтствовалъ довольно свободно, но безъ сомнѣнія не искренно; наконецъ я оставилъ его, чтобъ собрать войска въ Венгріи, и мы разлучились довольные одинъ другимъ, по крайней мѣрѣ по наружности.
   Я обнародовалъ нѣсколько извѣстій, чтобъ возбудить ненависть и мужество Венгерцовъ, и увидѣлъ съ горестію, что они произвели малой успѣхъ. Этотъ нещастной народъ столько потерпѣлъ отъ Имперскихъ войскъ и Турокъ, онъ былъ столько угнѣтенъ одними и другими, а пособія мои казались столько неизвѣстными, что послѣ многихъ трудовъ и стараній, едва отъ семи до осьми тысячъ человѣкѣ приняли оружіе. Я не могъ ничего предпринять съ толь слабыми средствами.
   Между тѣмъ Амалія продолжала защищаться. Караффа, сынъ того измѣнника, которой нарушилъ относительно насъ права гостепріимства, Караффа начальствовалъ тогда блокадою, и не получалъ никакого успѣха: гарнизонъ обожалъ мою супругу, и не находилъ ничего невозможнымъ. Къ довершенію благополучія, Беллевски, которой шелъ съ нѣсколькими баталіонами и многочисленнымъ конвоемъ, обманулъ Караффу, и вошелъ въ Монгацъ. Это мѣсто было столько снабдено всѣмъ, что могло сопротивляться долгое время всѣмъ усиліямъ Имперіи.
   Это извѣстіе, которое я узналъ спустя нѣсколько времени послѣ того, водворило спокойствіе въ душѣ моей: я былъ спокоенъ въ моей участи, когда бы не опасался относительно участи Амаліи; я окопался подъ пушками Великаго-Варадина, надѣясь что малая моя армія нечувствительно увеличится, и что я могу тогда проникнуть въ верхнюю Венгрію, избавить Монгацъ, и учинить сильной перевѣсѣ въ этой части, между тѣмъ какъ Турки заняли бы Венгерцовѣ на берегахъ Дуная.
   Тщетныя усилія, кои воображеніе объемлетъ съ алчностію, и украшаетъ своими мечтами, и кои столь рѣдко исполняются, сколько разъ вы меня обманывали. Армія моя не состояла болѣе какъ изъ десяти тысячу человѣкъ; у меня не было суммы, и я принужденъ былъ вступить на содержаніе Султана. Императорѣ, будучи обладателемъ почти всей Венгріи, короновалъ Королемъ оной Эрцгерцога Іосифа, своего сына. Эта церемонія, внушенная наилучшею политикою, послѣдовала въ Презбургѣ, столицѣ Королества. Блескъ, которой старались показать при томъ, привлекъ все дворянство, которое окончили преклонить подарками, или обѣщаніями. Съ того времени партія моя упала, совершенно, и я былъ не болѣе какъ только простой чиновникъ Порты, котораго перестали щадить, какъ скоро не могли ожидать отъ него ничего болѣе.
   Этому упадку противоположилъ я упорное мужество, которое дотолѣ меня не оставляло. Я находился повсюду, гдѣ была опасность, или пріобрѣтеніе славы. Маленькой мой корпусъ не упускалъ случая отличить себя, а перемѣна, случившаяся въ Портѣ, возбудила вдругъ мои надежды.
   Безпрестанныя нещастія, угнѣшавшія Магомета IV, огорчили націю. Янычары, которые приписывали то его безпечности рѣшились его свергнуть. Каймаканъ, Губернаторъ Константинопольской, Мустафа Купругли, Шерифъ мечети Св. Софіи, и Накифъ, хранитель Магометова знамя, объявили Султану, что ему надлежало сойти съ трона, и что такова была воля націи. Солиманъ, братъ его, былъ извлеченъ изъ темницы, въ коей содержали его съ сорока лѣтъ, а Магометъ былъ заключенъ во внутренность Сераля. Великій Визирь лишился головы, и Мустафа Купругли заступилъ его мѣсто въ этой высокой и опасной должности. Этотъ переворотъ, которой бы въ Христіянскомъ государствѣ стоилъ рѣкъ крови, кончился столь легко и скоро, какъ бы домашнее дѣло.
   Новой Султанъ, сдѣлалъ для формы нѣкоторыя предложенія Императору. Оныя были такого рода, что не могли быть приняты безъ стыда, и такъ приготовились какъ съ одной, такъ и съ другой стороны, продолжать войну.
   Потому ли что Солиманъ думалъ, что его присутствіе ободрило бы войска, или потому, что онъ хотѣлъ дашь своему народу высокую мысль о его мужествѣ, принялъ онъ начальствованіе колоннами, кои собрались на берегахъ Босфорскаго пролива, и присоединился къ многочисленнымъ, но приведеннымъ въ уныніе, корпусамъ, кои оставались еще въ Венгріи.
   Имперская армія, коею начальствовалъ тогда Баварскій Курфирстъ, разположилась перейти чрезъ Дунай, чтобъ осадить Бѣлградъ. Одинъ только блистательной подвигъ, могъ спасти это мѣсто, ключъ къ Европеской Турціи. Егенъ Паша, предсталъ съ неустрашимостію, и вошелъ въ рѣку со всею кавалеріею, рѣшившись оспоривать побѣду. Евгеній былъ тогда Генералъ-Порутчикомъ и имя его содѣловалось страшнымъ. Онъ перешелъ рѣку съ десятью, или двѣнадцатью эскадронами, и ускорилъ переходѣ, чтобъ напасть потомъ на Егена съ тылу, и рѣшить пораженіе Турокъ: этотъ маневръ былъ рѣшителенъ, надлежало или разбить Евгенія, или переставить осаду Бѣлграда. Я поспѣшилъ съ моею кавалерію. Евгеній здалъ уже половицу переправы, когда я и мои Венгерцы поверглись въ волны. Я имѣлъ честь видѣть и сражаться съ этимъ удивительнымъ человѣкомъ, коему Лудовикъ XIV отказалъ въ полку, и которой заставилъ его раскаиваться во всю жизнь въ томъ, что онъ не могъ предвидѣть въ немъ героя.
   Я напалъ на Евгенія съ саблею въ рукѣ, и сказалъ ему мое имя. Будучи побѣдителемъ, или побѣжденнымъ, я пріобрѣлъ бы права на его уваженіе, а уваженіе Евгенія стоило побѣды. Онъ не отвѣчалъ мнѣ ничего, и сталъ въ оборонительное положеніе. Будучи оба на лошадяхъ, оба въ силѣ возраста, равные въ проворствѣ, а можетъ быть и въ мужествѣ, успѣхъ былъ нѣсколько времени неизвѣстенъ. Евгеній нанесъ мнѣ наконецъ нѣсколько ударовъ сряду, которыя я съ большимъ трудомъ могъ отразить. Я былъ принужденъ сдѣлать вольтъ, и этотъ пріемъ, будучи противоположенъ движенію моей лошади, заставилъ ее упасть предо мною, Евгеній имѣлъ великодушіе поворотить свою лошадь на другую сторону, и мнѣ пріятно сказать, что я ему одолженъ былъ жизнію.
   Я сѣлъ на лошадь, и мы вступили въ дѣйствіе съ Имперскими войсками; мы устремились однихъ на другихъ, и я намѣревался исполнить планъ, каковой прежде возымѣлъ Евгеній; я перешелъ рѣку, и напалъ на Курфирста Баварскаго во флангъ, какъ вдругъ выстрѣлѣ изъ карабина поразилъ меня въ ляшку. Я упалъ въ рѣку, быстрота ея увлекала меня, и я погибалъ. Нѣкоторые чиновники изъ моей свиты бросились спасти меня. Они вытащили меня на берегъ, съ котораго мы шли, а оттуда отнесли на мою квартиру.
   Щастіе перемѣнилось, какъ скоро войска мои перестали оживляться моимъ присутствіемъ и примѣромъ. Все уступило власти Евгенія. Онъ перешелъ Дунай, разбилъ Егена, и спустя три дни послѣ того, Курфирстѣ открылъ траншею передъ Бѣлградомъ.
   Я страдалъ много отъ моей раны, и горячка отъ загноенія оной овладѣла мною совершенно. Я былъ въ продолженіи нѣсколькихъ дней неспособенъ совѣтовать, столькоже какъ и дѣйствовать. Когда жаръ утихъ, и я получилъ опять спокойствіе духа и нѣкоторой порядокъ въ мысляхъ, то спросилъ о положеніи армій. Я узналъ, что Бѣлградѣ былъ взятъ приступомъ. Гарнизонъ былъ перерѣзанъ, и окровавленныя волны Дуная унесли въ морѣ трупы всѣхъ этихъ нещастныхъ.
   Другая потеря опечалила меня гораздо чувствительнѣе. Принцъ Лудвигъ Баденскій вошелъ въ Боснію, и разбилъ тамъ многочисленный корпусъ, коимъ начальствовалъ тотъ самой Мегеметъ, мой соревнователь и другъ, которой защищалъ со мною Буду. Этотъ человѣкѣ, достойной лучшей участи, былъ окруженъ въ смятеніи десятью Нѣмецкими кавалеристами, кои требовали, чтобы онъ сдался. Онъ защищался мужественно, убилъ двоихъ, и вѣроятно бы отбился, естьлибъ не былъ повергнутъ на земь ударомъ изъ пистолета въ голову. Примѣтили что онъ былъ еще живъ, и хотѣли возвратить его къ жизни. Онъ всталъ на колѣни, вынулъ свой кинжалъ, прокололъ перваго, и отдалилъ другихъ. Кавалеристы, раздраженные его упорствомъ, убили его изъ карабина. Такимъ-то образомъ погибли послѣ того, съ оружіемъ въ рукахъ, всѣ тѣ, кои были ко мнѣ привязаны. Одинъ только я имѣлъ нещастіе пережить ихъ.
   За симъ рядомъ злополучій послѣдовалъ ужаснѣйшій ударъ, какокаго только я могъ страшиться. Амалія изтощила всѣ военные и съѣстные припасы; голодъ начиналъ быть ощутителенъ въ крѣпости, а между тѣмъ имѣли совершенной недостатокъ въ порохѣ и ядрахъ: надлежало брать оныя въ Имперскомъ лагерѣ, или здаться. Супруга Текели не колебалась, она сдѣлала ужасную выласку. Караффа принужденъ былъ сначала отступить на двѣстѣ саженъ; но войска его, щитая для себя постыднымъ бѣжать передъ женщиною, собрались и отразили въ свою очередь осаждающихъ. Беллевски палъ мертвъ, подлѣ Амаліи, которая, послѣ чудесъ мужества, вошла въ Монгацъ, потерявъ двѣ тысячи человѣкъ. Она держались еще восемь дней, находясь въ добычѣ ужаснаго голода, и не имѣя другаго средства къ защищенію, кромѣ каменьевъ, которые бросали въ непріятельскія баталіоны. Сынъ ея, изнемогая отъ голода въ глазахъ ея, погасилъ въ ней всякое чувствованіе славы и мщенія; она забыла на минуту своего супруга, и потребовала капитуляціи. Она была мать, кто можетъ за то осуждать ее?
   Сначала она просила, чтобы я былъ извѣстенъ о капитуляціи. Я ненавидѣлъ Леопольда, но удовольствіе увидѣть мою супругу и сына, по пятилѣтней тягостной разлукѣ, могло еще замѣнить мнѣ все. Караффа не требовалъ совѣтовъ объ истинныхъ пользахъ своего Государя. Онъ обезпечивалъ ему мирное обладаніе Венгріею, отдѣливъ меня отъ Турецкой партіи, онѣ пріобрѣлъ бы двадцать тысячъ подданныхъ, въ замѣну тѣхъ, кои погибли въ теченіи этой войны. Онъ хотѣлъ, чтобы жена моя здалась на волю побѣдителя. Эта нещастная принуждена была уступить наконецъ слезамъ своего сына, и усугубленнымъ прозьбамъ своего гарнизона. Она отворила ворота и была отведена въ тріумфѣ въ Вѣну, гдѣ безъ уваженія къ ея лѣтамъ, красотѣ и мужеству, бросили ее въ тюрьму, гдѣ горесть и нужда сократили дни ея такъ какъ и дни сожалѣнія достойнаго ея сына.
   Я начиналъ оправляться когда получилъ эти пагубныя извѣстія. Дѣйствіе оныхъ было ужасно. Сильная горячка овладѣла мною. Я желалъ, я призывалъ смерть. Наблюдали за всѣми моими движеніями и имѣли жестокость спасти меня противъ моей воли. Имѣлъ ли я нужду въ жизни? Отечество мое упадало подъ игомъ первыхъ его притѣснителей; жена моя, сынъ и друзья были въ числѣ ихъ жертвъ; я испыталъ всѣ нещастія, кои фортуна можетъ излить на одного человѣка, и узналъ, что въ нѣкоторыхъ обстоятельствахъ жизнь есть несносное бремя. Егенъ почти не оставлялъ меня: Развѣ забылъ ты, сказалъ онъ мнѣ, что мертвые не могутъ уже мстить? Это слово привело меня въ самаго себя. Я не произнесъ болѣе никакой жалобы, и поклялся не дѣлать никакой пощады тѣмъ изъ Имперскихъ войскъ, кои попадутся въ мои руки.
   Курфирстъ Баварскій осадилъ и взялъ Петервардинъ, а Султанъ и не думалъ вытти изъ своихъ линій. Принцъ Баденскій, вошелъ въ Венгрію, и пошелъ искать его. Онъ навелъ мостъ чрезъ Мораву, и приближился къ нашимъ ретраншаментамъ. Турки сняли лагерь съ обыкновенною ихъ поспѣшностію, и нашъ аріегардъ былъ изрубленъ въ куски въ дефилеяхъ, гдѣ два полка съ четырьмя полевыми пушками не могли быть вытѣснены.
   Спустя нѣсколько дней послѣ того, тотъ-же самый Принцъ осадилъ насъ у Парангвіи, деревни по близости Ницы, которую мы прикрыли полисадомъ и валежникомъ. Я спалъ въ моей палаткѣ, и вдругъ былъ разбужденъ звукомъ артилеріи. Я велѣлъ посадить себя на носилки, и вести на полѣ сраженія.
   Янычары сражались храбро, и я сталъ ими начальствовать. Двѣ лошади, на коихъ находились мои носилки, были убиты однимъ ядромъ. Венгерцы подняли носилки, и несли меня поперемѣнно на плечахъ. Одиннадцать изъ нихъ пало вокругъ меня, и я сѣлъ на лошадь не смотря на чрезвычайную мою слабость. Мы смяли Нѣмецкую пѣхоту, и я полагался уже на побѣду, какъ вдругъ Спаги насъ оставили и побѣжали. Янычары изумленные, разстроились въ свою очередь, и непріятель произвелъ ужасное кровопролитіе. Будучи увлекаемъ толпою, надлежало бѣжать противъ воли, и я могъ только спастись по непонятному случаю, или лучше сказать по той бѣдственности, которая сохраняла меня для новыхъ нещастій. Ница, окруженная простою стѣною и рвомъ, сдалась въ тотъ же самой день.
   Султанъ собралъ въ нѣсколькихъ миляхъ оттуда остатокъ своей арміи. Онъ сталъ лагеремъ въ положеніи защищаемомъ рвами и дефилеями, откуда Принцъ Баденскій не осмѣлился предпринять его вытѣснить. Нещастной Солиманъ имѣлъ нѣсколько минутъ отдохновенія, и это бездѣйствіе посвятилъ онъ совершенно чувствованію потери, каковыя онъ испыталъ. Это былъ уже не тотъ гордый Принцъ, которой тщеславился, оставляя свою столицу, поработить Германію, и которой велѣлъ за собою слѣдовать повозкамъ, на коихъ находились оковы, назначаемыя имъ для побѣжденныхъ. Глубокая задумчивость заступила мѣсто предубѣжденія. Уничиженный возпопоминаніемъ о прошедшемъ, и трепеща о будущемъ, онъ поступилъ въ разсужденіи меня также какъ Магометъ IV. Онъ пришелъ въ мою квартиру, сопровождаемый Егеномъ; онъ обнялъ меня, и сказалъ мнѣ не обинуясь, что предавалъ себя совершенно въ мою волю. Я былъ чувствителенъ къ этому поступку; но не скрылъ отъ него, что онъ возымѣлъ ко мнѣ довѣріе нѣсколько поздно, и когда безпорядокъ дѣлъ его невозможно уже было поправишь. Между тѣмъ наши выгоды были одинаковы. Онъ желалъ возстановить честь своей арміи, я же отмстить за отца, отечество, супругу и сына: Леопольдъ былъ общій нашъ непріятель; я возымѣлъ противъ него непримиримую ненависть, и не полагаясь много на Турокъ, обѣщалъ Султану управлять его не опытностію: я заставилъ его надѣяться успѣховъ, и возбудилъ его мужество.
   Молодой Французской инженеръ, которой находился со мною, объявилъ вдругъ мнѣніе, свойственное характеру его націи, и которое показывало истинныя дарованія. Это было приближиться къ Сербіи, оставить позади себя нѣсколько корпусовъ для одержанія Имперскихъ войскъ въ бездѣйствіи, поворотить вдругъ на право, взять Бѣлградъ, къ коему приближеніе ничто не защищало, возвратиться потомъ въ Венгрію, и отрѣзать отступленіе Принцу Баденскому. Этотъ планъ, которой могъ имѣть успѣхѣ по чрезвычайной своей отважности, показался мнѣ такимъ, коему одному надлежало послѣдовать, и я объявилъ Его Высочеству, что оный надлежало принять и исполнить безъ отлагательства.
   Мы занялись мѣрами, нужными къ исполненію этого намѣренія, какъ вдругъ курьерѣ привезъ извѣстіе о разрывѣ между фракціею и Имперіею. Лудовикъ XIV полагалъ предлогомъ тому незаконное наименованіе Принца Іосифа Баварскаго Курфирстомъ Кельнскимъ, истинная же причина тому была завоевать Нидерланды, и потѣснить Леопольда въ Италіи, Можно было подумать, что этотъ Принцъ, обезпокоиваемый Турками и полагавшійся мало на Венгерцовъ, съ трудомъ могъ устоять противъ столь многихъ соединенныхъ силъ. Пакетъ, между другими бумагами заключалъ письмо, надписанное ко мнѣ. Оно было отъ Маркиза Торси, которой, не говоря ни слова о Королѣ его Государѣ, объявлялъ мнѣ о врученіи трехъ милліоновъ въ руки Французскаго Посланника въ Константинополѣ. Эта сумма была назначена сдѣлать новой наборъ въ Венгріи, и Маркизъ присовокуплялъ, что восемдесятъ линейныхъ кораблей и шесть корпусовъ арміи, изъ коихъ самая малая состояла изъ пятидѣсяти тысячъ человѣкѣ, занялибъ столько Императора и его союзниковъ, что Султану оставлена совершенная свобода дѣйствовать. Его Высочество, которому я сообщилъ тотчасъ письмо Г. Торси, возымѣлъ блистательныя надежды, и мы думали только о томъ, какъ послѣдовать точь въ то чь мнѣнію молодаго инженера.
   Случай былъ благопріятенъ. Императоръ, приведенный въ ужасъ страшными приготовленіями Франціи, сталъ со всею поспѣшностію собирать войска въ различныхъ пунктахъ, коимъ угрожалъ Лудовикъ XIV. Онъ протипоставилъ Евгенія Катинату, Принцъ Баденской остался одинъ въ Венгріи.
   Мы сняли лагерь ночью и оставили Егена въ ретраншаментахъ съ пятнадцатью тысячами человѣкъ. По трехдневномъ маршѣ, мы перешли Мораву, и пятьдесятъ тысячъ сражающихся, коихъ почитали разбитыми и разсѣянными въ Сербіи, показались вдругъ передъ Бѣлградомъ.
   Графъ Старембергъ, Коммендантъ въ крѣпости, былъ удивленъ видя себя осажденнымъ арміею, коей онъ не подозрѣвалъ даже и существованія. Онъ сдѣлалъ однакожъ то, чего должно было ожидать отъ храбраго офицера. Онъ защищался столько, сколько требовала честь и долгъ; но чувствуя невозможность быть вспомоществуему, требовалъ и получилъ удовлетворительную капитуляцію.
   Вскорѣ я вошелъ въ Нижнюю Венгрію съ тридцатью тысячами человѣкъ. Я разсѣялъ нѣкоторыя партіи Имперскихъ войскъ, взялъ нѣсколько мѣстъ, прежде нежели Баденской Принцъ, которой думалъ, что имѣетъ передъ собою всю Оттоманскую армію, узналъ что-либо о томъ, что произходило позади его.
   Хотя время было уже очень коротко, но я почелъ за долгъ возпользоваться первыми этими выгодами. Я разполагался перейти Дунай, и ударить на непріятельскую армію, которая блокировала Егена въ его ретраншаменитахъ, и которая нашедъ себя между двухъ огней долженствовала быть несомнѣнно разбита. Все было готово для этой экспедиціи, какъ вдругъ рѣка, наводненная продолжительными дождями, выступила изъ береговъ и затопила страну. Я не имѣлъ судовъ, надлежало имѣть время, чтобъ достать себѣ оные. Принцъ Баденской не могъ быть неизвѣстенъ долгое время о взятіи Бѣлграда; онъ зналъ военное дѣло, а потому и не сталъ бы ожидать меня въ невыгодномъ положеніи, я же не хотѣлъ отваживаться на сраженіе, коего потеря обезпечивала также и потерю мѣстъ, взятыхъ мною. Я поставилъ мои войска на зимнія квартеры; соединился съ Султаномъ, и поѣхалъ съ нимъ въ Константинополь.
   Онъ далъ повелѣніе набрать новыя войска, и приготовить все для открытія съ блескомъ приближающейся кампаніи. Я взялъ часть суммы, которую французской Посланникъ имѣлъ вручить мнѣ, и возвратился тотчасъ съ Бѣлградѣ. Я раздавалъ золото въ Славоніи и Нижней Венгріи. Обманутый одними, и худо вспомоществуемый другими, я собралъ только отъ девяти до дѣсяти тысячъ человѣкъ, изъ коихъ большая часть состояла изъ тѣхъ побродягъ, коимъ нечего уже было терять, и кои продаютъ себя первому, кто хочетъ купить ихъ. Я не могъ полагаться много на такихъ солдатѣ j и хотѣлъ замѣнить качества, коихъ у нихъ недоставало, хорошимъ учрежденіемъ и строгою дисциплиною. Я присоединилъ въ каждую роту, нѣсколько изъ моихъ старыхъ Венгерцовъ, надѣясь, что рекруты научатся отъ нихъ; я училъ ихъ во всю зиму, и до приближеніи весны соединился съ Оттоманскою арміею при Софіи въ Булгаріи, гдѣ Султанъ назначилъ генеральное соединеніе.
   Армія была многочисленна, и казалась мнѣ въ лучшихъ разположеніяхъ. успѣхи, каковые я получилъ при окончаніи предшествовавшей кампаніи, возбудили мужество всѣхъ. Я предложилъ Его Высочеству возпользоваться жаромъ войскъ, и войти въ Венгрію. Нещастіе содѣлало его послушнымъ: онъ поручилъ мнѣ давать приказанія, и въ тотъ же самой день сняли лагерь. Мы перешли Дунай, вошли въ Графство Тамесварское, и я пошелъ впередъ съ малымъ моимъ корпусомъ, чтобъ наблюдать непріятеля, и пользоваться благопріятными случаями.
   Имперская армія собралась у Верисмартона. Она состояла только изъ пятидесяти тысячъ человѣкѣ; но ею начальствовалъ Евгеній, коего таланты усугубляли пособія. Онъ отрядилъ молодаго Принца Водемонтскаго съ десятью тысячами человѣкѣ, и приказалъ ему найти меня и разбить. Молодой Принцъ шелъ со всевозможною поспѣшностію; я былъ увѣдомленъ о его маршѣ, и пошелъ противъ него. Мы встрѣтились съ нимъ по близости Зейга, и дѣйствіе тотчасъ началось. Славяне мои убѣжали при первомъ огнѣ, и я нашелъ себя доведеннымъ до пяти тысячъ человѣкѣ, на коихъ я не могъ положиться, и съ коими долженъ былъ удерживать усилія дѣсяти тысячъ Имперцовъ, коихъ ободрила сія выгода. Я перемѣнилъ тотчасъ боевой порядокъ и сталъ такимъ образомъ, что позади меня была гора, правое крыло примыкалось къ лѣсу, а у лѣваго находилось непроходимое болото; Принцъ, не смотря на свое превосходство, не могъ никакъ атаковать меня. Этотъ маневръ, которой спасѣ меня, въ ту минуту могъ также имѣть и пагубныя слѣдствія. Принцъ могъ бы также перемѣнить положеніе, и протѣснился бы между Турецкою арміею. Надлежалобы сражаться: умереть, или здаться.
   Ночь захватила обѣ арміи: они имѣли равномѣрно нужду въ покоѣ. Имперскія войска легли на полѣ сраженія, а я занялся средствами вытти изъ худаго положенія, въ каковомъ находился: это было все то, на что я могъ отважиться.
   Я размышлялъ о средствахъ, какъ вдругъ пришли мнѣ объявить, что двѣ тысячи изъ моихъ солдатъ устремились въ лѣсъ, и что безъ сомнѣнія они пошли къ непріятелю. Я поспѣшилъ къ правому моему крылу, которое нашелъ въ самомъ дѣлѣ разстроеннымъ. Я видѣлъ, что я погибъ бы невозвратно, ежелибъ не принялъ тотчасъ рѣшительнаго намѣренія. Я сталъ говорить къ моимъ войскамъ, и сказалъ имъ, что почиталъ ихъ неспособными подражать трусамъ, кои насъ оставили, и что я надѣялся, что они помогутъ мнѣ, какъ-то дѣлывали прежде. Три тысячи человѣкѣ, кои у меня остались, были почти всѣ старые Венгерцы, пріобыкшіе сражаться подъ моимъ начальствомъ. Крикъ: Да здравствуетъ Текели! раздался. Я оставилъ мою артилерію и багажъ при входѣ въ лѣсъ, вышелъ тихо на равнину, и напалъ съ яростію на Имперскія войска. Изумленные и полунагія войска, посреди мраковъ и въ продолженіе ихъ сна, долженствовали быть безъ сомнѣнія разбиты. Мы убивали и обращали въ бѣгство все, что намъ ни попадалось. Принцъ Водемонтскій оставилъ поспѣшно поле сраженія и экипажъ, и собралъ въ одной милѣ оттуда-то, что у него осталось. Я загвоздилъ его пушки, обратился къ Турецкой арміи, и шелъ во весь остатокъ ночи.
   Я потерялъ только сорокъ человѣкъ и положилъ на мѣстѣ двѣ тысячи у Принца Водемонтскаго; но я бы лишился этой выгоды, ежелибы обязанъ былъ выдержать третіе сраженіе: Имперскія войска были еще довольно многочисленны, чтобъ занять меня.
   Я шелъ со всею поспѣшностію къ Мароску, которой надѣялся перейти у Шонода, чтобъ соединиться съ большею арміею, которая находилась не далеко оттуда. Принцъ проникъ легко мое намѣреніе, и не далъ мнѣ времени исполнить онаго. Онъ показался въ полдень съ четырью тысячами человѣкъ на высотахъ Гедина. Я не хотѣлъ ему уступить и остановился; но часъ спустя увидѣлъ всю его пѣхоту, раздѣленную на двѣ колонны, которыя шли по обѣ стороны безъ сомнѣнія съ намѣреніемъ, напасть на меня во флангъ, когда бы кавалерія вступила въ сраженіе. Мужество и благоразуміе не послужили бы ни къ чему въ таковомъ положеніи. У меня было шесть сотъ лошадей; я велѣлъ моимъ кавалеристамъ бросить ихъ чемоданы, взять каждому на лошадь по одному пѣхотному солдату, и переѣхать такимъ образомъ рѣку столь поспѣшно, какъ только было возможно. Я ударилъ шпорами лошадь, и послѣдуемый семью офицерами переѣхалъ Мароскъ, и прибылъ на квартиру Султана безъ арміи, экипажей и денегъ. Вся пѣхота моя сдалась Принцу, и кавалеристы мои, разсѣянные тамъ и сямъ почти всѣ убиты, или взяты въ плѣнъ.
   Сколь ни огорчительна эта потеря, но оная была ничто въ сравненіи съ бѣдственнымъ приключеніемъ, которое рѣшило остатокъ моей жизни. Мы рѣшились начать осаду Сегедина, важнаго мѣста, которое сдѣлало бы насъ обладателями Тиссы и всей страны, лежащей между этою рѣкою и Дунаемъ. Принцъ Евгеній подошелъ, для прикрытія сего города, и сталъ лагеремъ въ одной милѣ отъ Центы, маленькаго мѣстечка, лежащаго на восточномъ берегу Тиссы. Армія его была весьма въ маломъ числѣ, и я подалъ мнѣніе дать генеральное сраженіе. Ежелибы мы остались побѣдителями, то вся Венгрія былабъ для насъ открыта, ежели же напротивъ мы бы проиграли сраженіе, то Бѣлградѣ предлагалъ вѣрное отступленіе. Никто не подозрѣвалъ, чтобъ мы могли быть совершенно разбиты.
   И такъ мы пошли впередъ, и перешли Тиссу черезъ мостъ, сдѣланный на судахъ. Между деревнями Перлекомъ и Центой находится безмѣрная равнина, коея земля, будучи всюду совершенно равна, казалось сотворена была для того, чтобъ служить театромъ ужасамъ войны. Мы стали лагеремъ въ этомъ мѣстѣ. Я зналъ довольно Турокъ, и страшился много дѣятельности Евгенія, чтобъ непринято всѣхъ предосторожностей. Я сдѣлалъ два крѣпкіе ретраншамента, кои были защищаемы рѣкою, и ласкался, что Принцъ Евгеній сдѣлаетъ наконецъ какой нибудь неправильной манёвръ, коимъ мы можемъ возпользоваться: тщетно ожидалъ я ошибокъ отъ Евгенія.
   Сколь велико было мое удивленіе, когда я увидѣлъ Имперскую армію, сходящую съ горъ, идущую въ равнину и становящуюся въ боевой порядокъ. Неслыханнымъ было, чтобы сорокъ тысячъ осмѣлились напасть на сто тысячъ въ ретраншаментахъ, вышиною въ пятнадцать футовъ, защищаемыхъ осьмидесятью пушками осадной артиллеріи. Одинъ Евгеній могъ предпринять это и успѣть. Онъ приближился впередъ, несмотря на сопротивленіе Императора, которой не хотѣлъ отважиться на рѣшительное дѣйствіе. Султанъ, приведенный въ страхѣ поспѣшностію его и безразсудствомъ, далъ повелѣніе перейти черезъ рѣку. Эта трусость привела меня въ негодованіе. Я объявилъ ему, что онъ былъ бы атакованъ прежде нежелибъ и десять тысячъ человѣкѣ перешли на другой берегъ, что скорое отступленіе не могло послѣдовать безъ большаго безпорядка; что Евгеній не приминулъ бы тѣмъ возпользоваться, и что сраженіе было бы проиграна. Я присовокупилъ, что вмѣсто того, чтобъ переходить рѣку, надлежало разломать мостъ, и привести его войска въ необходимость побѣдить, или умереть. Онъ чувствовалъ основательность этого совѣта, но не имѣлъ мужества оному послѣдовать. Опасеніе его примѣчено Янычарами; ужасъ разпространился въ рядахъ; всѣ спѣшили къ мосту; Его Высочество перешелъ первый съ тысячью человѣками конницы. Я остался въ ретраншаментахъ; и старался привести тамъ все въ порядокъ и возродить довѣріе. Едва оставалось и два часа дня: невозможнымъ казалось, чтобы Принцъ Евгеній побѣдилъ въ толь короткое время: но для него не нужно было болѣе.
   Онъ загнулъ оба свои крыла такимъ образомъ, чтобъ занять вмѣстѣ центръ и фланги ретраншаментовъ, и напасть на нихъ со всѣхъ сторонѣ. Имперскія войска представили тогда фронтъ, столько разтянутый, относительно ихъ числа, что надлежало только рѣшиться бить ихъ; но Евгеній зналъ съ какимъ непріятелемъ онъ имѣлъ дѣло. Какъ скоро я увидѣлъ этотъ манёвръ, то и возымѣлъ мысль напасть самъ въ свою очередь на его центрѣ и ударить на оба его крыла нашею кавалеріею. Въ слѣдствіе того я приказалъ одному корпусу, состоящему изъ двадцати тысячъ Янычаръ, слѣдовать за мною; но не одинъ изъ нихъ не хотѣлъ повиноваться. Я просилъ Визиря, чтобы онъ велѣлъ имъ итти; я отвѣчалъ за побѣду моею головою: приказаній его также слушались какъ и моихъ, и съ той минуты я почиталъ сраженіе проиграннымъ, хотя оное еще не начиналось. Чувствованіе чести рѣшило меня одного исполнить мой долгъ.
   Дѣйствіе началось лѣвымъ крыломъ въ шесть часовъ вечера, и въ одну минуту сдѣлалось всеобщимъ, тѣ самые Янычары, ко mop ьте опт казались вытти изъ ретраншаментовъ, почувствовали однакожь необходимость защищать ихъ. Наша артиллерія, заряженная картечами, производила удивительное дѣйствіе.. Лѣвое крыло Евгенія разбито. Вскорѣ онъ отдѣлилъ отъ второй своей линіи четыре пѣхотныхъ полка, четыре эскадрона и нѣсколько полевыхъ орудій. Это подкрѣпленіе дало Имперскимъ войскамъ время оправиться. Нападеніе возобновилось съ новымъ жаромъ. Вскорѣ сдѣлались значительныя бреши въ ретраншаментахъ, и непріятель вошелъ приступомъ въ семи различныхъ мѣстахъ. Послѣ сраженія, продолжавшагося около часа, первой ретраншаментъ взятъ. Мы отступили въ безпорядкѣ во второй, но Евгеній послѣдовалъ за нами съ такимъ жаромъ, что мнѣ невозможно было сформировать баталіоны. Турки бросились къ мосту, которой былъ тотчасъ запертъ. Тѣ, кои избѣжали непріятельскаго желѣза, и кои не могли найти прохода, бросились въ Тиссу и погибли. Имперскія войска не находя болѣе сопротивленія, производили ужасное кровопролитіе. Великій Визирь и почти всѣ Паши убиты, Я избѣгъ этого убійства тѣмъ, что легъ между мертвыми. Въ десять часовъ, солдаты уставъ убивать, собрались наконецъ подъ знамена, Евгеній велѣлъ вытти своимъ войскамъ изъ ретраншаментовъ, гдѣ струились рѣки крови. Я всталъ тогда и пробрался въ кустарники, прикрываемые съ одной стороны Тиссою, а съ другой рукавомъ этой рѣки, чрезъ которую я переправился вплавь. Сраженіе, произходившее на мосту, отдѣлило нѣсколько судовъ. Я нашелъ одно судно, остановившееся въ кустарникахъ, и достигъ противоположнаго берега. Оружія, разбитые снаряды и изнуренныя лошади, коихъ я встрѣчалъ въ нѣкоторомъ разстояніи однѣ отъ другихъ, означали мнѣ путь, принятый Султаномъ. Я шелъ пѣшкомъ не смотря на усталость, которая меня угнѣтала, и остановился только въ Темесварѣ,. въ осьми миляхъ отъ Центы, гдѣ я встрѣтился съ Его Высочествомъ, котораго нашелъ я въ жесточайшемъ отчаяніи.
   То, что потеряли Турки въ этотъ нещастной день неизчислимо. Подробность этого показалась бы неимовѣрною, ежелибъ не сохранилась въ исторіи и во всѣхъ бытописаніяхъ. Двадцать тысячъ человѣкъ положены на мѣстѣ, дѣсять тысячъ утопли въ Тиссѣ, три тысячи взяты въ плѣнъ. Весь лагерь и шатеръ самаго Султана, стоющій сорокъ тысячъ Нѣмецкихъ флориновъ, девять тысячъ фуръ съ съѣстными припасами, пятнадцать тысячъ быковъ, шесть тысячъ верблюдовъ, семь тысячъ лошадей, сто пушекъ большаго калибра, и шестьдесятъ полѣвыхъ, семь бунчуковъ и четыреста двадцать три знамя или штандарта, достались въ тотъ же самой вечеръ въ руки побѣдителей. Они нашли на другой день саблю дорогой цѣны, которая принадлежала Султану, карету его, въ которой находилось десять женщинъ изъ его Сераля, сорокъ восемь паръ серебрянныхъ литавръ, двадцать шесть тысячъ ядеръ, пять сотъ пятьдесятъ бомбъ, пять сотъ Янычарскихъ барабановъ, и военную кассу, которая заключала, три тысячи флориновъ.
   Султанъ, приведенный въ уныніе толикими злополучіями, не примѣчалъ пособій, которыя ему оставались. Предаваясь единственно своимъ опасеніямъ, онъ занялся только миромъ; онъ отправилъ тайно Егена къ Принцу Евгенію, чтобъ испросить отъ него перемирія. Требовать онаго было тоже, что объявить себя въ несостояніи продолжать войну: и такъ Принцъ ограничилъ себя дать паспортъ, съ которымъ двое Турецкихъ офицеровъ могли отправиться въ Вѣну. Двое Пашей поѣхали тотчасъ договариваться съ Министромъ Императора. Я противился тщетно ихъ отъѣзду, и представлялъ безполезно, что мы были еще обладателями Темесвара, Бѣлграда и многихъ важныхъ мѣстъ; что, отдѣля различные корпусы, кои мы имѣли въ Босніи, и присовокупя къ многочисленнымъ отдѣленіямъ, кои приходили каждой день изъ Центы, можно было составить армію гораздо многочислѣннѣе еще, нежели Принца Евгенія; а корпусы Французскихъ Жандармовъ доказали этому вели кому человѣку, что онъ не всегда то непобѣдимъ, уныніе и ужасъ доходили до самой вышшей степени, а надобно быть обладателемъ самаго себя, чтобъ внимать гласу разсудка. Я вскорѣ примѣтилъ, что откровенность моя ему не нравилась. Султанъ избѣгалъ всякаго частнаго разговора со мною, и эта холодность возвѣщала о немилости его ко мнѣ.
   Уничиженіе зависѣть отъ такого человѣка, и горесть быть доведеннымъ жить его благодѣяніями, снѣдали меня, когда Егенъ, уступя уваженію, которое я внушилъ ему къ себѣ, пришелъ ночью, и открылъ мнѣ тайны своего Государя. Онъ увѣдомилъ меня, что двое Государей избрали Карловицъ, чтобъ трактовать тамъ о мирѣ, что ихъ уполномоченные долженствовали непремѣнно пріѣхать туда, что онъ былъ изъ числа тѣхъ, кои выбраны были Его Высочествомъ, и что они имѣли повелѣніе не отказывать ни въ чемъ Леопольду. Я благодарилъ его за доказательство его ко мнѣ привязанности, и не сказалъ ни слова, которое могло бы заставить его проникнуть различныя движенія, коими я былъ волнуемъ.
   Какъ скоро онъ вышелъ, я сталъ размышлять о критическомъ положеніи, въ каковомъ я находился. Я не сомнѣвался чтобы миръ не былъ заключенъ; преклонность къ тому Султана преодолѣвала всѣ затрудненія: и такъ мои надежды были разрушены невозвратно. Императоръ, раздраженной продолжительною войною, которую я возбуждалъ противъ него, могъ потребовать головы моей, и Егенъ долженъ былъ на все согласиться. Я не знаю по какому чувствованію, существо самое нещастное, привязано еще къ жизни. Я лишился всего, что могло содѣлать ее пріятною для меня; и смерти, которую я преодолѣвалъ болѣе ста разъ, и на которую смотрѣлъ съ презрѣніемъ, казалась мнѣ ужасною на эшафотѣ, гдѣ душа не можетъ быть подкрѣпляема надеждою и честію. Я рѣшился бѣжать, погребеніи себя въ густыхъ мракахъ, и скрыться отъ преслѣдованій и взоровъ всѣхъ людей. Я удалилъ невольниковъ подъ различными предлогами; взялъ одно изъ ихъ платьевъ, нѣсколько золота, которое у меня оставалось, вышелъ изъ своего дома, и провелъ остатокъ ночи на паперти мечети. На разсвѣтѣ я вышелъ изъ города. Я прошелъ мимо тѣхъ воротъ, гдѣ за нѣсколько часовъ до того отдавали мнѣ почести: тогда не оказали мнѣ и малѣйшаго вниманія. О Государи! что будете вы лишившись блеску, васъ окружающаго? Это размышленіе извлекло у меня вздохъ. Я не былъ еще обманутъ величіями; но имѣлъ еще довольно твердости, чтобъ покориться нещастной моей участи.
   Я остановился въ нѣкоторомъ растояніи отъ города, и размышлялъ о намѣреніи, какое мнѣ надлежало предпринять. Тотъ Король, которой гордился столько своею короною, тотъ Генералъ, которой столь часто побѣждалъ, и коего имя наполняло четырнадцать лѣтъ Европу и часть Азіи, теперь, лишенный всѣхъ сихъ достоинствъ, изчислялъ при подножіи дуба, сколько времени предохранятъ его отъ бѣдности нѣсколько презрѣнныхъ золотыхъ монетъ. Въ таковыхъ-то обстоятельствахъ принуждены бываютъ согласиться, что люди всѣ имѣютъ одно начало, что они всѣ равны, и что трудъ есть первой законъ, налагаемой на насъ природою.
   Я всталъ, размышляя о сихъ великихъ но горестныхъ истиннахъ, и не примѣчая того, нашелъ себя на берегахъ Темса; струговщикъ поднималъ парусы малаго своего судна: всѣ дороги были мнѣ знакомы, по мѣрѣ того какъ я удалялся отъ владѣній Леопольда и отъ Турецкихъ городовъ, гдѣ я былъ весьма извѣстенъ. Я согласился съ Туркомъ, и сѣлъ въ его лодку не удостоивъ даже освѣдомится куда онъ везъ меня.
   Насъ было только двое, и товарищъ мой удобно изъяснялся. Онъ начиналъ со мною нѣсколько разъ разговорѣ, а я отвѣчалъ только односложными словами. Наскучивъ моимъ молчаніемъ, онъ оставилъ меня, и началѣ пѣть; это былъ романсѣ въ честь мнѣ. Признаюсь, что я находилъ удовольствіе слышать похвалу въ устахъ, неспособныхъ къ ласкательству. Я не могъ возпрепятствовать себѣ спросить у него, зналъ ли онъ Текели? Онъ отвѣчалъ мнѣ, что это былъ храброй человѣкъ, и что въ этомъ состояло все то, что онъ зналъ, Онъ продолжалъ свое пѣніе, и я не имѣлъ столько скромности, чтобы прервать его.
   Темсъ впадаетъ въ Дунай немного повыше Бѣлграда. Я разсматривалъ это мѣсто, которое я взялъ за годъ предъ тѣмъ, и вошелъ въ него тѣми самыми воротами, чрезъ кои Графъ Старембергъ вышелъ покориться моимъ законамъ. Пышной домъ, новое убранство, все было мнѣ доставлено жителями, уничиженными передо мною; тогда же былъ я весьма щастливъ тѣмъ, что нашелъ караванскую гостинницу, гдѣ могъ подкрѣпить себя. Я вошелъ въ комнату, въ коей находилось нѣсколько Янычаровъ. Они говорили о сраженіи при Центѣ, и сожалѣли очень, что Султанѣ не послѣдовалъ моимъ совѣтамъ: это было открывать мои раны. Я пошелъ далѣе, взялъ умѣренной ужинѣ, и намѣревался сѣсть на пинку, которая шла по Дунаю до Арцара, въ Булгаріи.
   Всѣ мѣста, гдѣ я проходилъ, напоминали мнѣ или потери, или пріобрѣтенія. Жестокая моя память навертывала мнѣ противъ вели потерю четырнадцати лѣтъ, протекшихъ посреди политическихъ бурь и военныхъ ужасовъ. По природному обращенію на самаго себя, я сравнивалъ мою участь съ сновидѣніями, которыя меня столь долга обманывали, и согласился, что неизвѣстность можетъ имѣть свои прелести для человѣка, которой умѣетъ быть доволенъ самимъ собою. Эта мысль утѣшала меня; она возвращала мнѣ нечувствительно то душевное спокойствіе, безъ котораго нѣтъ никакого благополучія. Ежели воспоминаніе объ Амаліи извлекало у меня иногда слезы, то это были сладостныя слезы, кои облегчали сердце не угнѣтая его, это было для меня новое наслажденіе чуждое, придворной нечувствительности и звуку оружій.
   Я прибылъ въ десятый день въ Арцаръ, и видѣ его показался мнѣ прелестнымъ. Потому ли, что я началъ видѣть предметы другими глазами, или потому, что положеніе этого города имѣло въ самсмъ дѣлѣ нѣчто привлекательное, я рѣшился остановиться въ немъ, и искать средствѣ къ содержанію. Дунай раздѣляется при сномъ на разные каналы, кои образуютъ маленькіе острова, пріятнѣе одни другихъ. Я осмотрѣлъ ихъ всѣ, и купилъ уголокъ земли въ томъ, которой мнѣ болѣе всѣхъ по нравился. Я велѣлъ тамъ построить деревянной домикъ. Простая постеля и подушки, и нѣсколько глиняной посуды, составляли всю мою мебель. Я имѣлъ сосѣдями рыбаковъ, простыхъ по честныхъ людей. Они говорили со мною языкомъ природы, и этотъ языкъ доходилъ до сердца. Они видѣли меня въ замѣшательствѣ, и предложили мнѣ все то, что они имѣли: я отказался принять ихъ деньги, но просилъ ихъ наставленій. Они научили меня въ короткое время своему ремеслу, которое было не очень трудно. Я работалъ часть дня, продавалъ мою рыбу въ Арцарѣ, покупалъ тамъ запасу, ужиналъ, и засыпалъ спокойнымъ сномъ.
   Тридцать лѣтъ протекли такимъ образомъ. Тѣ же самые труды, но тѣ же самыя и наслажденія. Ничто не возмущало моего покоя, кромѣ безпокойнаго желанія, которое принимало нечувствительно большую власть. Я приближался ко гробу, и не хотѣлъ сойти въ оной не увидѣвъ моего отечества, и не поговоривъ материнскимъ языкомъ: эта нужда, общая всѣмъ тѣмъ, коихъ судьба изгоняетъ изъ ихъ отечества. Разсудокъ мой противился этому, но что можетъ разсудокъ надъ сердцемъ? впрочемъ, на что отваживался я желая себя удовольствовать? Леопольдъ умеръ; я забылъ о немъ съ давняго времени, и годы содѣлали его для меня неизвѣстнымъ. Я говорилъ объ этомъ планѣ съ моими сосѣдями, не сказывая имъ кто я, и куда хотѣлъ итти. Я видѣлъ смерть отцовъ, ходилъ за ихъ дѣтьми, и оказывалъ имъ услуги, безъ сомнѣнія весьма слабыя, но кои посредственность умѣетъ столь хорошо цѣнить. Какъ скоро я заговорилъ, что хочу ихъ оставить, они оказали мнѣ столь сильную и истинную горесть, а прозьбы ихъ и откровенныя ласки тронули меня до такой степени, что я не могъ имъ сопротивляться; я обѣщалъ имъ окончить дни мои между ими. Непредвидѣнной случай разлучилъ меня съ ними, и привелъ сюда.
   Егемъ былъ наименованъ Сераскиромъ Булгаріи, и я не зналъ этого. Онъ осматривалъ свою Губернію, и остановился на нѣсколько дней въ Арцарѣ. Коммендантъ, желая угодить новому своему Губернатору, далъ для него праздникѣ на Дунаѣ. Отвезли разныхъ прохлажденій на нѣсколько острововъ, и приготовили пышной столъ, на моемъ, потому что оный былъ пріятнѣйшій изо всѣхъ. Я былъ на рыбной ловлѣ, домъ мой находился отпертъ, мнѣ нечего было опасаться моихъ сосѣдей. Опрятность, царствовавшая въ ономъ, пригласила Егена успокоиться. Письма отъ Амаліи лежали на моихъ подушкахъ; онѣ были писаны на Нѣмецкомъ языкѣ, и никто кромѣ меня не могъ читать ихъ. Невольникъ Егена, оправляя подушки для своего Господина, увидѣлъ ихъ. Егенъ взялъ одно, и нашелъ съ удовольствіемъ, что оно писано было на такомъ языкѣ, коему онъ учился въ Венгріи, и на которомъ находилъ рѣдко случай говорить. Письмо было только нѣжно; онъ пробѣжалъ его, и взялъ, другое: это было то, которое писала ко мнѣ Амалія по отступленіи своимъ отъ Вѣны въ Монгацъ. Оно было длинно, и изъясняло тайныя подробности прежнихъ смятеній въ Венгріи. Егенъ былъ удивленъ, и спросилъ кому принадлежалъ этотъ домъ. Ему отвѣчали, что онъ былъ выстроенъ незнакомцемъ, обитавшимъ въ немъ около тридцати лѣтъ, и которой жилъ своими трудами. Онъ разчислилъ время, мысли его остановились, и онъ пожелалъ меня видѣть. Побѣжали, нашли меня, и привели жъ нему. Я нимало не смутился, и оказывалъ только удивленіе, видя мое жилище занятымъ незнакомцами. Егенъ смотрѣлъ на меня долгое время съ великимъ вниманіемъ; онъ подошелъ ко мнѣ, отвелъ на сторону, обнялъ меня съ нѣжностію, и сказалъ: "Какъ! ты не узнаешь твоего друга Егена!" Я посмотрѣлъ на него пристально въ мою очередь, и могъ различить первыя черты его подъ морщинами, ихъ скрывавшими. Онъ представилъ меня Комменданту Арцары, какъ человѣка, гораздо превыше своего состоянія, и которому обязаны были оказывать величайшее уваженіе. Мы продолжали разговоръ на Нѣмецкомъ языкѣ, Онъ предложилъ мнѣ кошелекъ и довѣріе свое у Порты. Я былъ чувствителенъ къ его предложеніямъ, но отказался это всего: я былъ спокоенъ только съ того времени, какъ удалился отъ шума и почестей.
   Накрыли на столъ, и Егенъ посадилъ меня подлѣ себя. Мы пересказывали себѣ взаимно то, что случилось съ нами со времени нашей разлуки. Послѣ стола мы пошли вмѣстѣ прогуливаться по берегу рѣки. Егенъ представилъ мнѣ, что родъ жизни, коему я поработилъ себя, былъ недостоинъ меня; онъ принуждалъ меня согласиться на его прозьбы; я сопротивлялся. Я видѣлъ, что это огорчало его, и уважая его много обѣщалъ ему притти на другой день въ Арцаръ. Ввечеру онъ удалился, и я нашелъ себя посреди добрыхъ моихъ сосѣдей, которые не понимали ничего изо всего того, что они видѣли. Сераскиръ оказывалъ знаки дружества бѣдному рыбаку, сажалъ его за столъ, и заставлялъ служить ему первыхъ своихъ виновниковъ: это было для нихъ вещь столь же новая, какъ и удивительная.
   Дружество Егена было для меня драгоцѣнно, но я не могъ рѣшиться пожертвовать ему спокойствіемъ, къ коему я сдѣлалъ продолжительную привычку, а по его усердію я долженъ былъ судить, что не могъ быть долгое время неизвѣстенъ. Я. предвидѣлъ, что онъ принудитъ меня, извѣстивъ о моемъ имени въ Арцаръ, принять его подарки, а можетъ быть и просить милости у Порты; я же находилъ себя очень мало расположеннымъ быть въ тягость моему другу, такъ какъ и ползать передъ Королями. Родъ необходимости, въ каковой я находился, оставить мое убѣжище, оживило непогасшее еще желаніе увидѣть мое отечество. Я оставилъ, по письму, малое мое имущество тому изъ моихъ сосѣдей, котораго я любилъ болѣе прочихъ. Имѣвъ нѣсколько сбереженныхъ денегъ, спряталъ ихъ подъ мой долиманъ, сѣлъ въ лодку, и поѣхалъ къ восточному берегу Дуная, не безпокоясь о будущемъ: человѣкѣ трудится и живетъ всюду.
   Я оставилъ мою лодку, дабы на узнали принятаго мною пути, и оборотился къ скромному моему крову, которой я едва отличилъ среди деревьевъ, его осѣнявшихъ. Я оставлялъ его, чтобы никогда не видать уже: это размышленіе извлекло у меня слезы; сердце мое стѣснислось, я хотѣлъ уже возвратишься, и колебался нѣсколько твердость моего характера преодолѣла мои сожалѣнія. Я удалился столь поспѣшно какъ позволяли то мои лѣта, и съ палкою въ рукѣ, направилъ путь свой въ Венгрію.
   Я промѣнялъ въ Алмасѣ Греческое мое одѣяніе на Венгерское платье, и прошелъ Тамесваръ, Центу, Цейгу и Кискору. Мнѣ хотѣлось видѣть мѣста, гдѣ всѣ напоминало мнѣ первую мою юность, подвиги мои и потери. Я вздыхалъ при видѣ тѣхъ равнинъ, кои и оросилъ человѣческою кровію, и спѣшилъ итти въ Макларской лѣсъ. Я прошелъ его весь; онъ былъ много любезенъ моему сердцу. Я искалъ и нашелъ маленькую поляну, гдѣ я провелъ три дни съ Амаліею, и гдѣ позналъ первыя удовольствія любви. Я узналъ даже самое то мѣсто.... и легъ на ономъ. Какія прелестныя и несносныя воспоминанія овладѣли тогда мною.
   Я пошелъ оттуда въ Кевской замокъ, и былъ въ той комнатѣ, гдѣ родитель мой умеръ на рукахъ моихъ. Я размышлялъ тамъ съ смягченіемъ сердца; но эта чувствительность не походила на ту, которую я испыталъ въ Макларскомъ лѣсу.
   Поворотивъ на лѣво, я пошелъ къ Грану: это было первое мое завоеваніе. Я поѣхалъ по Дунаю до самой Вѣны, гдѣ пролилъ слезы на гробницѣ моей супруги и сына; видѣлъ Дворъ Императора Іосифа, коего бы могъ занимать мѣсто, ежелибъ вмѣсто толпы Турокъ имѣлъ сто тысячъ храбрыхъ солдатъ. Это размышленіе овладѣло только мною на минуту. Я былъ въ неизвѣстности и бѣденъ, но не зависѣлъ отъ несправедливости людей и непостоянствъ фортуны.
   Я провелъ около года въ посѣщеніи этихъ различныхъ мѣстъ, и хотя жилъ съ чрезвычайною бережливостію, но деньги мои непримѣтно уменьшались. Я намѣревался оставить Вѣну, и удалиться изъ владѣній, Императора гдѣ я находился не безъ нѣкотораго безпокойства. Я цѣловалъ въ послѣдній разъ землю, покрывавшую прахъ Амаліи; проѣхалъ Богемію, и Верхнюю Саксонію, и прибылъ въ Люнебургъ. Эта страна, покрытая лѣсами и утесистыми скалами, вскорѣ мнѣ понравилась. Природа одаряетъ трогательною прелестію самыя странныя свои произведенія. Взору пріятно измѣрять тѣ безмѣрныя скалы, которыя, кажется, не боятся времени, а погасшіе ихъ вулканы начертываютъ мнѣ изображеніе ужасныхъ потрясеній, кои колеблютъ безпрестанно Имперію.
   Эта земля была необработана. Гады оспоривали ядоносныя растлѣнія, ихъ занимавшія. Я думалъ, что никто не оспоритъ у меня имѣнія, которое я пріобрѣлъ своимъ трудомъ, и былъ въ самомъ дѣлѣ мирнымъ обладателемъ онаго. Послѣ нѣсколькихъ мѣсяцовъ, проведенныхъ въ трудахъ и потѣ, я имѣлъ наконецъ садъ, коего произведеній было довольно для моего употребленія; коза даетъ мнѣ молоко; источникъ, протекающій у подножія скалы, снабжаетъ меня рыбою, а вода его утоляетъ мою жажду.
   Текели кончилъ свое повѣствованіе, и читалъ во взорахъ Софіи и Вернера все участіе, которое онъ внушилъ имъ. "Довольны ли вы, сказалъ онъ имъ по минутномъ молчаніи? Я прервалъ безвозвратно всякую связь съ людьми, и согласился васъ видѣть. Вы хотѣли узнать меня, удовольствовалъ ваше любопытство. Я отказался принять дары моего сотоварища, и принимаю ваши. Я не знаю какое могущественное влеченіе заставляетъ меня забывать все съ вами, все, выключая Амалію и моего сына. Мы возвратимъ вамъ ихъ, отвѣчалъ ему Вернеръ; Амалія была благодѣяніемъ любви; дружество предоставляетъ вамъ Софію. Маленькой мой Карлъ имѣетъ ея сердце, онъ будетъ васъ любить столько же какъ и она. Чего вы хотите еще отъ меня возразилъ старецъ? Мы не потребуемъ отъ васъ ничего, сказала ему Софія съ улыбкою, которая была только ей свойственна. Мы станемъ просить, и другъ мой не станетъ противиться." Она встала, взяла его за руку, и повела тихо за собою. Текели защищался, и взоры его встрѣтились съ ея глазами. Оные были омочены слезами, и Текели былъ пораженъ тѣмъ. Онъ посмотрѣлъ на нее еще, и нашелъ себя безсильнымъ; онъ послѣдовалъ за нею, и былъ помѣщенъ вскорѣ у молодыхъ супруговъ.
   Текели жилъ тамъ щастливо подъ именемъ Эмерика {Онъ назывался: Эмерикъ Текели.}. Нѣжныя попеченія, пріятныя предупредительности дѣятельнаго дружества содѣлали пріятными послѣднія дни его, а искреннія слезы были пролиты на его гробницѣ.
   Такимъ-то образомъ Софія и Вернеръ облагороживали ихъ имущество. Разпространяя щастіе вокругъ себя, умножали они собственное свое благополучіе. Всеобщее уваженіе учинилось цѣною этого поступка. Желали ли дать примѣрѣ строгой честности, соединенной со знаніями и украшеніями разума? Приводили въ доказательство Вернера. Хотѣли ли описать однимъ словомъ добродѣтель безъ гордости, красоту безъ причудовъ, и не принужденныя пріятности? наименовали Софію. Тѣ, кои не знали ихъ, захотѣли съ ними сблизишься, а тѣ, кои видѣли ихъ, пожелали быть ихъ друзьями. Они имѣли много друзей, и не лишились ни одного изъ нихъ. Сколько людей не могутъ имѣть у себя друзей, и удивляются тому!
   Но пора уже перестать намъ заниматься Императорами и Султанами, безъ сомнѣнія достопочтенными лицами, но которыя не очень-то забавны. Возвратимся къ маленькому Баронету, начинающему показывать въ себѣ отчаянную шалость; выведемъ на сцену храбраго и вѣрнаго Бранта, продолжающаго дѣлать ошибки и глупости по своему добродушію.

Конецъ второй Части.

   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru