Песталоцци Иоганн Генрих
Очерк жизни и деятельности Іоанна-Генриха Песталоцци (1746-1827)

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Очеркъ жизни и дcятельности Іоанна-Генриха Песталоцци (1746--1827).

Составилъ по Морфу, Зейфарту и другимъ Николай Михайловъ. Изд. журн. "Грамотѣй". Москва, 1874.

   Если въ настоящее время читающая публика на чемъ-либо останавливаетъ свой сонный взоръ, такъ это, конечно, на педагогикѣ. Мы переживаемъ въ нѣкоторомъ родѣ симптомы педагогической горячки, обнаруживающейся крайнимъ изобиліемъ педагогическихъ сочиненій и усиленнымъ спросомъ на нихъ., О педагогикѣ идутъ разнообразные толки и сужденія; ее разбираютъ по косточкамъ не только професіональные педагоги, но и публицисты, публика и даже белетристы. Толки эти сами по себѣ весьма естественны, но имъ можно пожелать, однако, большей основательности и, главное, справедливости. Въ нихъ постоянно замѣшивается имя Песталоцци, сопоставляемое съ нѣмецкой или современной педагогикой, и такъ-какъ послѣдняя не возбуждаетъ особенныхъ симпатій въ обществѣ, то при этомъ косвенно или даже прямо набрасывается тѣнь и на "великаго швейцарца". Публицистъ одного толстаго журнала, инстинктивно повинуясь толчку, сообщенному мыслямъ слабоголовой части, нашей публики графомъ Львомъ Толстымъ, вообразилъ, что настало время катать по всѣмъ по тремъ, не разбирая ни правыхъ, ни виноватыхъ. Какъ не замѣчаетъ этотъ публицистъ всей неловкости своего запоздалаго наѣздничества, какъ не объяснитъ ему редакція толстаго журнала, что пора, наконецъ, ему угомониться и оставить въ покоѣ г. Евтушевскаго, столько уже претерпѣвшаго отъ суроваго приговора общественнаго мнѣнія и еще болѣе отъ своей собственной, странной и безтактной, самозащиты? Подумаешь, въ самомъ дѣлѣ, что г. Евтушевскій злодѣй, какихъ у насъ нѣтъ и не бывало, а между тѣмъ, по справедливости, онъ виноватъ не болѣе, если не менѣе, нашей журналистики, которая до послѣднихъ дней смиренно молчала или даже любовалась трудами г. Евтушевскаго. Г. Евтушевскій работалъ одинъ, безъ помощи критики и контроля со стороны журналистики, и потому понятно, что въ такомъ трудномъ дѣлѣ, какъ педагогика, онъ надѣлалъ много промаховъ. Важно указать и выяснить эти промахи, но безсмысленно издѣваться надъ личностью -- личностью, легкомысленно оставленной всею журналистикой и высокоумными критиками на произволъ своихъ не особенно блестящихъ дарованій. Но въ особенности желательно, чтобы этому публицисту разъяснено было, что критика должна быть разборчива въ своихъ приговорахъ и что осуждать всѣхъ -- значитъ никого не осуждать. Къ имени г. Евтушевскаго онъ пристегнулъ имена всѣхъ педагоговъ, живыхъ и мертвыхъ, а на одного изъ современныхъ и самыхъ даровитыхъ русскихъ педагоговъ, г. Миропольскаго, онъ прекомично обидѣлся за то, что тотъ въ своихъ статьяхъ нѣсколько разъ упомянулъ имя Амоса Ковенскаго. На этомъ пунктѣ мы собственно и хотимъ остановить вниманіе читателя.
   Амосъ Коменскій жилъ и дѣйствовалъ 200 лѣтъ тому назадъ, Песталоцци почти сто; люди эти отдалены, слѣдовательно, отъ насъ цѣлой исторической эпохой, и при незнакомствѣ съ педагогикой вообще и этими людьми въ особенности, можетъ показаться, что современное общество ничѣмъ не можетъ отъ нихъ позавиствоваться, а эти люди ничего не могутъ сказать, ему новаго. Но такъ могутъ думать только невѣжественные и безхарактерные борзописцы, которыхъ ничто такъ не пугаетъ, какъ возможность прослыть за приверженцевъ старины. Было-бы, дѣйствительно, странно, если-бы въ настоящее время кто-нибудь сталъ увлекаться произведеніями алхимиковъ или приходилъ въ восторгъ отъ историковъ XVII или XVIII вѣка, по образованный публицистъ обязанъ-же знать, что педагогика въ этомъ случаѣ составляетъ грандіозное исключеніе, вполнѣ, впрочемъ, естественное и понятное. Мы не обинуясь должны сказать, что одинъ Амосъ Коменскій въ XVII столѣтіи больше зналъ и смыслилъ въ педагогикѣ, чѣмъ всѣ мы вмѣстѣ въ настоящее время. Какъ могло это случиться? спроситъ читатель. Удивительнаго тутъ нѣтъ ничего. Педагогика со временъ Коменскаго и Песталоцци нисколько не подвинулась впередъ, потому что творчество на этомъ поприщѣ необыкновенно трудно и требуетъ геніальныхъ умственныхъ силъ. Она развивалась до тѣхъ поръ и лишь на-столько, на-сколько надъ ней работали дѣйствительно творцы и такіе геніи, какъ Бэконъ, Руссо, Локкъ, Коменскій и Песталоцци (швейцарецъ), но, по несчастію, педагогика перешла къ нѣмцамъ, къ націи, которая вообще лишена творческихъ способностей и которая можетъ работать только по чужому образцу. Нѣмцы только потому такъ усердно трудятся надъ педагогикой, что до нихъ уже все сдѣлано и имъ остается только пережевывать перенятое. Съ страстнымъ увлеченіемъ стали они копаться въ старомъ хламѣ и, будучи не въ состояніи цѣликомъ воспринять великій принципъ Коменскаго -- наглядность обученія, обрушились на него съ своимъ кропотливымъ анализомъ. И вотъ они бьются цѣлое столѣтіе, и до сихъ поръ изъ этого не выходитъ ничего, кромѣ курьезовъ и разныхъ смѣшныхъ пассажей. Представьте себѣ, что человѣкъ разсматриваетъ въ микроскопъ какое-либо величественное зданіе,-- положимъ, соборъ св. Петра въ Римѣ,-- много-ли онъ увидитъ? Онъ разсмотритъ отдѣльныя точки, уйдетъ въ глубину этихъ точекъ и въ головѣ его получится рядъ точекъ, но собора онъ, конечно, какъ не видалъ. Точно такъ поступаютъ нѣмцы въ области педагогики. Удивительно тонкое развитіе частностей, до того тонкое, что иногда онѣ превращаются въ неуловимый туманъ,-- и ничего цѣльнаго и новаго. Это объясняется чрезмѣрной микроскопичностью анализа. Извѣстно, что гистологи, разсматривая ткани человѣческаго тѣла въ сильно увеличивающій микроскопъ до утомленія зрѣнія, принимали свои субъективныя зрительныя ощущенія и пылинки, плавающія въ воздухѣ, за элементы самихъ тканей и создавали свои собственныя ткани, которыхъ никто никогда не могъ увидѣть. Нѣмцы именно доработались до умственнаго утомленія, подъ вліяніемъ котораго и зародились тѣ странныя для здравомыслящихъ людей субъективныя теоріи, которыя измышлены Фребелемъ. Большинство современныхъ нѣмецкихъ педагоговъ, съ своими педантическими методами и пріемами, точно также доработались, что-называется, до чертиковъ. Главное дѣло они оставили въ сторонѣ и углубились въ частности, не только не нужныя, но и вредныя. Принципа нагляднаго обученія въ его цѣломъ они не выяснили, они до сихъ поръ не могли найти для него достаточно широкій базисъ и не подвели его подъ ясные научные законы, а между тѣмъ частныхъ методовъ и примѣненій этого принципа -- цѣлая бездна. Системы Гразера, Денцеля, Грубе, Дистервега и Богъ знаетъ кого еще! Чтеніе этихъ системъ, безъ уясненія принципа нагляднаго обученія, положительно вредно. А такъ-какъ сущность этого принципа никѣмъ не понята такъ глубоко и всесторонне, какъ Амосомъ Коменскимъ, то мы полагаемъ, что намъ прежде всего необходимо изучить этого писателя. Одно изъ главныхъ произведеній этого педагога, "Великая дидактика", переводится въ настоящее время редакціей журнала "Семья и школа", и мы думаемъ, что несмотря на все обиліе въ нашей литературѣ разныхъ педагогическихъ сочиненій, "Дидактика* Коменскаго широтою своихъ идей совершенно покроетъ ихъ и сдѣлается для каждаго разумнаго педагога необходимой настольной'книгой. Изъ того, что Коменскій жилъ 200 лѣтъ тому назадъ, вовсе не слѣдуетъ, что мы или даже современные нѣмцы знакомы съ его идеями. Напротивъ, всѣ мы въ настоящее время хуже понимаемъ основный принципъ педагогики, чѣмъ самъ творецъ его, Коменскій. Свѣжесть дѣтства имѣетъ то преимущество, что оно заставляетъ насъ чутко воспринимать окружающія явленія и живо интересоваться всѣмъ, что мы видимъ въ первый разъ. Но проходятъ годы -- и интересовавшія насъ явленія, мнѣнія и новыя идеи, повторяясь изо дня въ день, превращаются въ неподвижныя и безразличныя аксіомы, о которыхъ мы сохраняемъ лишь поверхностныя свѣденія, но сущности которыхъ мы не понимаемъ, притупивъ съ годами свою воспріимчивость. Отчасти и по этой причинѣ современные нѣмцы хуже понимаютъ принципъ наглядности, чѣмъ Коменскій, и вотъ почему намъ нуженъ скорѣе самъ Коменскій, чѣмъ, современные нѣмецкіе педагоги -- блѣдная тѣнь его. Наше общество слѣпо увлеклось разными новыми педагогическими методами и споткнулось на нихъ, потому что, не понимая самаго принципа наглядности, оно должно было безпрекословно идти туда, куда поведетъ его г. Евтушевскій и нѣмецкіе мудрецы, а не понимало оно этого принципа потому, что педагогика, къ несчастью, попала въ руки нѣмцевъ и, слѣдовательно, разъяснить этотъ принципъ было некому. Вотъ почему опять намъ нуженъ, тысячу разъ нуженъ Коменскій, а уже затѣмъ всѣ методы и примѣненія этого принципа каждый педагогъ и воспитатель должны сами взять, потому что методъ у каждаго долженъ быть свой. Изъ этихъ-же побужденій мы находимъ полезнымъ знакомство нашей публики по подлиннику и съ сочиненіями Песталоцци, хотя Песталоцци можетъ быть названъ только вторымъ Коменскимъ.
   Въ ожиданіи этого пріятнаго событія познакомимся съ компиляціей г. Н. Михайлова: "Очеркъ жизни и дѣятельности Іоанна-Генриха Песталоцци". Она составлена довольно толково и читается легко, хотя автору не мѣшало-бы поболѣе распространиться о тѣхъ педагогическихъ идеяхъ, которыя примѣнялись Песталоцци къ воспитанію. Въ очеркѣ г. Михайлова очень хорошо очерчены побужденія, заставившія Песталоцци посвятить жизнь свою дѣлу воспитанія. Это былъ человѣкъ едва образованный, совсѣмъ не философъ, забитый нуждой и жизнью; но онъ носилъ въ своежъ сердцѣ безпредѣльную любовь къ простону народу, и только эта любовь дала ежу возжожность совершить всѣ свои блестящіе педагогическіе подвиги. Трогательно видѣть, какъ этотъ человѣкъ весь уходитъ въ эту любовь и какъ-бы ищетъ въ ней защиты отъ безжалостныхъ ударовъ грустно сложившейся жизни. Въ своемъ обращеніи къ "низшему кассу населенія Гельвеціи" онъ говорить: "Я долго смотрѣлъ на твое жалкое, тяжелое положеніе, и сердце мое наполнилось скорбію. Дорогой мой народъ, сказалъ я себѣ,-- я помогу тебѣ. У меня нѣтъ искуства, я не вооруженъ наукой, въ этомъ свѣтѣ я ничто, совсѣмъ ничто, но я хорошо знаю тебя и отдаю тебѣ все, что успѣлъ пріобрѣсть втеченіи моей трудовой жизни. Я отдаю тебѣ всего себя... Читай, что я предлагаю, безъ предразсудка, и если кто-нибудь дастъ тебѣ лучшее, брось меня: пусть и въ твоихъ глазахъ я превращусь въ то-же "ничто", какимъ я прожилъ всю мою жизнь. Но если тебѣ не скажетъ никто того, что говорю я, никто не скажетъ такъ доступно и пригодно, какъ говорю я, то подари мою память, мою жизнь, мою участную для тебя дѣятельность слезою -- одною только слезою"... Во всѣхъ его рѣчахъ и сочиненіяхъ бьется этотъ нервъ самоотверженной, глубокой любви къ народу, изъ среды котораго онъ самъ вышелъ. Онъ мало говорилъ въ своей школѣ о морали и религіи, какъ это дѣлаетъ большинство современныхъ педагоговъ, но за то онъ не упускалъ ни одного случая, чтобы заставить дѣтей самихъ пережить то или другое высокое чувство. Мы припоминаемъ по этому поводу одинъ характеристическій разсказъ, который намъ, не помнимъ гдѣ, пришлось прочесть. Когда Наполеонъ I, гарцуя съ своей гвардіей по Европѣ, забрелъ въ Швейцарію и велѣлъ бомбардировать городъ, вблизи котораго находилась школа Песталоцци, такъ что шумъ пушечной пальбы достигалъ учениковъ, онъ обратился къ нимъ приблизительно съ такою рѣчью: "Альтдорфъ сожженъ, сказалъ онъ, -- быть можетъ, въ эту минуту сотни дѣтей остаются безъ крова, безъ пищи, безъ одежды. Не попросите-ли вы начальство, чтобы оно приняло къ намъ въ домъ хоть 20 этихъ дѣтей?" И когда растроганные ученики воскликнули: "Да, да, ахъ, Боже мой!" онъ прибавилъ: "Но въ нашемъ домѣ не хватитъ денегъ, вамъ придется ради этихъ дѣтей больше работать, меньше ѣсть и даже подѣлиться съ ними одеждой; согласитесь-ли вы на это, чтобы вывести ихъ изъ нужды?" Дѣти единодушно отвѣчали: "Пусть придутъ они, отецъ (такъ всегда называли его ученики), мы во что-бы то ни стало станемъ больше работать и хуже ѣсть". Минута этого возбужденія стоитъ, безъ сомнѣнія, цѣлаго курса этики и морали, читаемой дѣтямъ нѣмецкими педагогами. По отзыву всѣхъ біографовъ Песталоцци, дѣти страстно привязывались къ нему. Въ немъ говорили не предвзятыя, хотя-бы и самыя лучшія, намѣренія и ухищренія педагога, которыхъ дѣти, какъ каждый могъ замѣтить, терпѣть не могутъ, но собственное возбужденіе, сила искренности и горячая непосредственность чувства. Дѣти видѣли, что каждый шагъ его, каждое слово похвалы или порицанія отмѣчены чистосердечной привязанностью къ нимъ. Онъ жилъ съ ними и для нихъ. "Они были только со мною и я былъ съ ними, говоритъ Песталоцци о своей "школѣ для бѣдныхъ".-- Что ѣли. они, то ѣлъ и я, что пили они, то и я пилъ. У меня не было ничего: ни хозяйства, ни слугъ, ни друзей, у меня были только они. Были они здоровы -- я находился въ ихъ средѣ; заболѣвалъ кто-нибудь -- я сидѣлъ у его кровати и онъ все-таки оставался со мною. Я спалъ также съ ними; ложился, когда послѣдній изъ нихъ засыпалъ, и вставалъ, когда еще никто не просыпался. Мы молились вмѣстѣ, а пока они засыпали, мои разсказы или развлекали, или учили ихъ: это было ихъ собственное желаніе. Я ухаживалъ за ними, стараясь устранить послѣдствія неопрятности, столь понятной при нищетѣ, и дѣти скоро пріучались цѣнить все, что я для нихъ дѣлалъ. Лучшими защитниками, когда родители бранили меня, были именно эти бѣдныя, заброшенныя дѣти. Они чувствовали какъ-будто всю несправедливость, съ которой относились ко мнѣ, и привязывались еще болѣе. Я не зналъ системы, метода, пріемовъ, кромѣ тѣхъ, которые основывались на любви дѣтей ко мнѣ, и не хотѣлъ знать. Я вѣрилъ въ то, что убѣжденіе въ моей искренней, сердечной любви къ нимъ измѣнитъ къ лучшему моихъ дѣтей такъ-же скоро, какъ измѣняетъ весеннее солнце поверхность почвы, застывшей въ холодную, непривѣтную зиму". Замѣчательно, что Песталоцци серьезно сѣтовалъ на себя, что у него не было желанія "знать системы, методы и пріемы"; онъ называлъ себя неспособнымъ и только всемогущая любовь приковывала его къ дѣтямъ. "Когда я оглядываюсь на то, что мнѣ удавалось сдѣлать, говоритъ Песталоцци,-- то не могу не признаться, что неспособнѣе меня дѣлать что-нибудь трудно отыскать... Но я стоялъ на своемъ -- и любовь совершила все. Когда любовь искренна и не боится креста, у нея чудодѣйственная, божественная сила"... Откуда бралась эта любовь, гдѣ ея таинственный родникъ? Изъ заурядной личности жизнь Песталоцци могла выработать лишь желчнаго мизантропа, озлобленнаго на міръ и людей. Его карьера началась, продолжалась и окончилась горемъ и несчастіями. Сначала онъ готовилъ себя къ духовному званію, но разсказываютъ, что когда ему случилось говорить первую проповѣдь, онъ, раскрывъ уста, совершенно забылъ, о чемъ ему нужно было говорить, и замѣшательство его было такъ велико, что онъ перепуталъ даже "Отче нашъ". Это отклонило его отъ теологіи и онъ предназначилъ себя къ юридическому поприщу. Но тутъ ему удалось прочесть "Эмиля" Руссо, и новый свѣтъ озарилъ его любящую душу. 30 лѣтъ отъ роду было Песталоцци, когда онъ рѣшился искать мѣста школьнаго учителя. Изъ состраданія къ его согбенному, хилому тѣлу и нищенскому виду, его приняли въ какую-то школу, но онъ не долго тамъ былъ. Его съ позоромъ вытолкали изъ этой школы добродушные поселяне изъ боязни, что новый учитель своими диковинными штуками испортитъ ихъ дѣтей. Старый башмачникъ, главный учитель, разсказывалъ о Песталоцци разныя разности и упиралъ въ особенности на то, что уроковъ онъ не задаетъ, самъ почти-что не учитъ, болтаетъ только съ ребятишками да картинки имъ какія-то показываетъ. Правда, впослѣдствіи Песталоцци нашелъ восторженныхъ поклонниковъ, но все-таки ему не разъ приходилось встрѣчать пріемъ, подобный тому, который онъ нашелъ въ упомянутой школѣ, и именно со стороны людей, отъ которыхъ онъ ждалъ помощи и поощренія. Когда, послѣ цѣлаго ряда горькихъ неудачъ, глубоко отозвавшихся въ его сердцѣ, Песталоцци представился случай видѣться съ Наполеономъ, старый педагогъ рѣшился выступить предъ этимъ человѣкомъ адвокатомъ своего и народнаго дѣла. Онъ хотѣлъ просить его и предлагалъ свой планъ поднять уровень образованія. Но Наполеонъ встрѣтилъ его съ холоднымъ равнодушіемъ и даже замѣтилъ презрительно, что это не его, Наполеона, дѣло и что ему некогда возиться съ букварями. Проницательность этого пресловутаго генія рѣзни и разрушенія очень мѣтко выразилась въ его отзывѣ о Песталоцци. "Знаю, сказалъ онъ однажды,-- что песталоцціанецъ и іезуитъ -- одно и то-же". Впрочемъ, можетъ быть, по-своему онъ былъ и правъ. Но не поучительно-ли, въ самомъ дѣлѣ, сопоставить это надменное всемогущество съ словами темнаго, чуть не умирающаго съ голода бѣдняка, который говоритъ въ своемъ письмѣ: "Дорогой мой другъ, меня очень порадовало ваше сочувствіе той моей мысли, что городъ совсѣмъ не мѣсто для воспитанія согласно нашимъ общимъ взглядамъ. Моя хижина должна стоять вдали отъ городовъ, этихъ пристанищъ порока и бѣдствія, и я увѣренъ, что въ деревнѣ, вдали отъ городского шума, я буду въ состояніи полнѣе отдаться мыслямъ объ отечествѣ. Тамъ, когда я увижу ребенка, у котораго, можетъ бытъ, великая душа и нѣтъ куска хлѣба, я возьму ею къ себѣ и сдѣлаю изъ него гражданина... Всякій угнетаемый бѣднякъ найдетъ у меня кровъ, и пока у меня будетъ кусокъ хлѣба, онъ будетъ у него: я самъ буду пить воду и отдамъ ему молоко, чтобъ онъ видѣлъ, какъ я цѣню честную нищету". Всей своей жизнью Песталоцци доказалъ, что это не изліяніе кабинетнаго мечтателя, не мимолетная вспышка и не порывъ. Школа его разорила, онъ ухлопалъ въ нее все свое скудное состояніе, приносилъ ей всѣ свои гроши, которые онъ зарабатывалъ своими сочиненіями. И на смертномъ одрѣ его безпокоила одна и та-же мысль, одною и тою-же скорбью проникнуты всѣ его рѣчи. Онъ думалъ о своихъ дѣтяхъ, для которыхъ онъ, по своему сознанію, ничего не сдѣлалъ. "Умереть ничего, писалъ онъ въ постели, за нѣсколько дней до смерти.-- Я умираю охотно, потому что усталъ и жажду покоя. Но сойти въ могилу съ сознаніемъ, что ничего не сдѣлалъ, а чти и сдѣлалъ, то будетъ разбито и развѣяно прахомъ,-- невыразимо страшно. Я хотѣлъ-бы плакать, но у меня нѣтъ слезъ: онѣ или вылиты уже, или высохли. А мои бѣдняки, всѣми презираемые, всѣми отталкиваемые бѣдняки!.. И надъ ними будутъ смѣяться, и ихъ будутъ оскорблять такъ же, какъ меня. Богатый, въ своемъ избыткѣ, не можетъ думать о васъ, бѣдняки, какъ думалъ о васъ я. Самое большее, что въ состояніи онъ сдѣлать для васъ,-- одать вамъ кусокъ хлѣба -- и только". Песталоцци сошелъ въ могилу жертвой журнальной клеветы."Нѣтъ, больше я не могу этого выдерживать!" воскликнулъ онъ послѣ полемической выходки одной газеты. Онъ былъ такъ сильно потрясенъ, что слегъ въ постель и уже больше не вставалъ.
   Воспитательные принципы Песталоцци, конечно, всего интереснѣе для потомства; ими только и красна жизнь этого человѣка. Но, къ сожалѣнію, г. Михайловъ отвелъ имъ оченьмало мѣста въ своемъ очеркѣ. Мы полагаемъ, что знакомство съ этими принципами весьма полезно для нашей публики. Если-бъ она познакомилась основательно съ сочиненіями Песталоцци, она не стала-бы читать праздныхъ измышленій современныхъ нѣмецкихъ педагоговъ и не признавала-бы разныхъ Диттесовъ, Паульсоновъ и Евтушевскихъ за непогрѣшимыхъ мудрецовъ. Песталоцци чужда была хитроумная педагогическая эквилибристика, въ которой упражняются въ настоящее время нѣмцы,-- но въ его рукахъ былъ одинъ простой и могучій рычагъ воспитанія -- наглядность обученія, до всесторонняго пониманія которой и въ настоящее время не могутъ дойти нѣмецкіе гелерты. Можно сказать навѣрное, что Песталоцци не читалъ Аристотеля, уступая въ этомъ отношеніи г. Евтушевскому, но потому онъ и не повторяетъ вслѣдъ за этимъ пресловутымъ мудрецомъ, что душа ребенка есть tabula rasa, какъ говоритъ г. Евтушевскій въ своей "Методикѣ". Эта фальшивая доктрина составляетъ болѣзненное осложненіе современной педагогики, изъ котораго истекаетъ большая часть заблужденій жрецовъ этой науки. Песталоцци, между прочимъ, училъ совершенно противоположному; инстинктомъ любви онъ вѣрнѣе понялъ истину, чѣмъ современные гелерты кропотливой эрудиціей. По убѣжденію Песталоцци, въ душѣ каждаго ребенка существуютъ многочисленные задатки къ добру, которые должны быть развиты и пополнены воспитаніемъ. И эта глубокая вѣра въ дѣтскую природу, имѣющая вполнѣ раціональныя основанія въ выводахъ современной науки, только и поддерживала Песталоцци въ трудномъ дѣлѣ воспитанія дѣтей, вырванныхъ изъ мрачныхъ нѣдръ порока и нищеты. Впрочемъ, для насъ совершенно понятно, какимъ образомъ этотъ человѣкъ, руководившійся больше инстинктомъ и психологическимъ тактомъ, чѣмъ философскими соображеніями, совершалъ чудеса въ своей школѣ. Вся его сила заключалась въ томъ пламенномъ одушевленіи, съ какимъ онъ смотрѣлъ на задачи воспитанія. Вотъ, напр., какъ писалъ онъ въ своемъ дневникѣ по поводу рожденія своего сына. "Боже! милость Твоя ко мнѣ свыше мѣры. Ты сохранилъ жизнь и здоровье дорогой для меня жены; рожденіемъ ребенка Ты сдѣлалъ меня отцомъ человѣка, который долженъ жить вѣчно. Ниспошли мнѣ Духа Твоего, дай мнѣ новую силу, создай во мнѣ новое сердце, новую крѣпость!.. Страшно!.. Неужели когда-нибудь, вслѣдствіе нерадѣнія неподготовленный къ выполненію своего человѣческаго назначенія, мой сынъ выступитъ обвинителемъ передъ Вѣчнымъ Судьею противъ того, кто обязанъ былъ вести его вѣрнымъ путемъ къ совершенствованію? Лучше-бы мнѣ не видѣть твоего лица, лучше-бы умереть, не видавши тебя!.. Боже! неужели какой-нибудь порокъ осквернять твою чистую душу, мое жилое дитя? Милосердый Боже! сохрани меня отъ этого страшнаго несчастія!.." Легко представить себѣ, что могъ дѣлать изъ дѣтей человѣкъ, подходившій къ нимъ съ такой искренней и глубокой вѣрой въ добро, съ такимъ страхомъ за свою отвѣтственность и съ такой любовью къ нимъ.

"Дѣло", No 2, 1875

   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru