# Атавизм

Эмилия Пардо-Басан

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 9.

## Атавизм


Эмилии Пардо Басан


-- Итак, -- обратилась я к священнику местечка Гондас, медленно свертывавшему папиросу: -- здесь твердо верят в существование ведьм? -- Он утвердительно кивнул головою. -- Отчего же вы не боретесь с этим предрассудком?

-- Да разве меня слушают? Мало я им говорю!.. Особенно в этом приходе трудно...

-- Отчего же именно в этом приходе? Разве здесь собираются ведьмы?

-- А вот я вам расскажу... -- возразил священник, опираясь па перила моста.

Разговор происходил вечером на мосту, и тихие, черные воды реки печально отражали красные отблески заката. -- В этом приходе, -- продолжал он, -- произошло кое-что необычайное, и я не могу выбить из головы этих людей, что в деле не было никакого колдовства.

-- Но ином раз факты могут быть истолкованы различно... -- заметил я.

-- Да, именно, -- согласился священник. -- Когда даже налицо самые естественные причины, крестьяне предпочитают давать всему иное объяснение, если только могут изобрести что-нибудь. II то, что произошло недавно в Гондасе, прекрасно объясняется без колдовства и волшебства. Но у этого народа такое уж воображение...

На светлой, вившейся лентою дороге показалась в это время черная фигура старухи, согнувшейся под тяжестью связки хвороста. Голова ее была скрыта под сухими ветками; тем не менее священник узнал ее сейчас же.

-- Здравствуйте, тетушка Антона. Положите, связку, голубушка, Я вам помогу, постойте...

Крестьянка покорно позволила снять со спины связку и ответила на наше приветствие. Это была босая старушка в трауре, в старом, полинявшем платке; от ее растрепанных седых волос и морщинистого лица пахло смолою, как в сосновой роще. Она глядела на нас недоверчиво, но поданная из моего кармана песета развязала ей язык

-- Что же, получили вы вести от сына, тетушка Аптона? -- спросил священник.

-- Ах, нет, родимый. Верно, умер он тоже, мой голубчик, в этих странах.

Она вынула из кармана рваный носовой платок и вытерла краем воспаленные (вероятно, от частых слез) глаза,

-- Ну-ка, тетушка, расскажите сеньоре о своем горе. Она, может быть, похлопочет, чтобы узнать, где теперь ваш сын. Только расскажите правду, всю правду. Вы ведь знаете, что мне все известно, и лгать при мне бесполезно.

-- Да разразит меня Господь, если я солгу! -- ответила старушонка, усаживаясь рядом со мною па гранитном парапете, спиною к журчащей воде. -- Всему приходу и всем окрестным деревням известно, что мои дети Пепиньо и Рамона были святые и никогда в жизни не делали никому зла. Господи Иисусе! Как они работали, как молились! И такие послушные, просто святые люди! Это и сеньор аббат скажет вам.

-- Верно, верно, она права, -- согласился священник, попыхивая папиросою и добродушно улыбаясь.

-- Но, родимые мои, никто из нас не может спастись от дурного глаза, если так назначено Господом Богом. Гибнут люди от этого. Так погибли и мои бедняжки.

Священник подмигнул мне и обратился к старухе, снова принявшейся вытирать глаза рваным платком.

-- Но скажите, пожалуйста, тетушка, почему невзлюбила вас и вашу семью эта ведьма, соседка Хулиана.

-- Ах, сеньор, из зависти...

Я чуть не улыбнулась, услышав, как говорить о зависти это несчастное, оборванное создание, только что сбросившее с плеч тяжелую ношу; но я вовремя удержалась, вспомнив, что всегда находятся люди, которые подбирают с жадностью все, что другие выбрасывают.

-- Она завидовала мне с юных лет. Муж бросил ее, а сын умер от какой-то странной болезни. А мои двое деток росли тем временем и выглядели, как румяные яблочки. Она злилась и каждый раз, как проходила мимо нашей двери, глядела на них такими страшными глазами. И они невзлюбили ее за сердитые глаза, особенно моя Рамона. Скажите, сеньор аббат, заклинаю вас душами ваших предков: ведь были же мои дети честными людьми? Не попались бы они в лапы диаволу, если бы эта ведьма не сглазила их. Это все дурной глаз проклятой бабы. Во всем она виновата. Стоит она того, чтобы выколоть ей глаза.

-- Не забывайте, что вы христианка. Аптона, -- заметил священник полустрогим, полушутливым тоном.

-- Простите, батюшка. Подумайте только сами. Двое у меня было деток, а ни одного не осталось. Одна я теперь одинешенька. Помирать пора. Дети не спросили у меня тогда совета, а то этого не случилось бы. Один раз, когда Хулиана ушла копать картошку, они пробрались к ней в дом со стороны гумна и...

Священник снова вмешался в ее рассказ.

-- Но признайтесь, сеньора Антона, что они нашли там немало хороших вещей. Хулиана успела скопить малую толику, живя, как медведь в берлоге, и хранила деньги в сундуке. Кроме того, ваши дети забрали две меры кукурузы и большой кусок свинины, да немножко бобов, да новый, желтый платок...

-- Ох, ох, верно, батюшка! -- застонала старуха. -- Забрали они все это, забрали. Но все это только потому, что их сглазили. Яд у этой скверной бабы в глазах. Они просто хотели отомстить ей. Но с ведьмами ведь не справишься. Они делают, что хотят. Хулиана подала на них жалобу и стала выходить каждый день к дверям дома и кричать, как только показывались на улице мои голубчики: "Желаю вам сшить себе саваны на краденные деньги. Желаю вам, ворам, сдохнуть поскорее". Господа дорогие, тут главное -- дурной глаз. Закон нестрашен, глаз дурной, вот что сводить людей в могилу. -- Она помолчала минутку, собираясь с духом в то время, как в реке потухал последний отблеск заката. -- Пепиньо, -- продолжала она: -- удрал в Америку. Не осталось у меня мужчины в доме; некому стало работать в поле. А Рамона стала сохнуть после несчастья и высохла, как палка. А какая была до того здоровая и крепкая девушка!.. Лучше нее никого не было во всем округе...

-- Это верно, -- вставил аббат. -- Казалось, она тает, как воск. Раньше она была сильна, как здоровый мужчина.

-- Она могла бы работать в поле одна, если бы не эта болезнь от старой ведьмы, -- упрямо сказала мать. -- Как это было удивительно! "Что у тебя болит, Рамонинья? ,,Ничего; мамаша". -- "А почему же ты ничего не кушаешь, Рамонинья?" -- "Не хочется". -- ,,Не позвать ли доктора, голубка?" -- "Доктор мне не поможет, мамаша". -- "Я поставлю свечку Божией Матери в Монтиньо". -- "Это тоже не поможет мне. Сглазили меня. Пока не пройдет это, не поправлюсь я". И я пошла к Хулиане, бросилась на колени и стала умолять ее, заклиная предками... Знаете, что ответила мне эта мерзавка? "Пусть сошьют себе саваны на то, что украли у меня".

-- А Рамона умерла скоро?

-- Конечно. И году не прошло. В тот самый день, когда ей надо было явиться в суд. Дело пришлось прекратить. Некого было наказывать...

-- Но у вас остался ведь сын, тетушка, -- сказала я. желая утешить старуху. -- Увидите, в один прекрасный день он напишет вам или вернется богатым.

-- Покойники не пишут и домой не возвращаются, сеньора. Сын мой умер от дурного глаза также, как дочь. А эта мерзавка жива. Сжарить бы ее на медленном огне, Господи прости!

Сумерки сгущались. Священник помог старухе взвалить на спину связку хвороста, и она медленно удалилась, с трудом таща тяжелую ношу.

-- Я вполне понимаю, что эта история раздула здесь дух суеверия... -- прошептала я.

-- И я не удивлюсь, -- оказал аббата: -- если в один прекрасный день тетка Антона свалит свой хворост у дома соседки и устроит ведьме красивую иллюминацию... Я ничего не могу поделать здесь. Когда я объясняю или браню, со мною соглашаются. Но стоит мне отвернуться, как этот народ делает то, что повелевает ему инстинкт. Здесь правят ведьмы и колдуны!


-----------------------------------------------------------------------------


Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 9.