Панаев Иван Иванович
Петербургская жизнь

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Любовь и дружба хорошего тона. (Рассказ из моей записной книжки о петербургских нравах).- Продолжение о концертах." - Представление 23 марта, данное г. Maкалузо.- Объявление об издании d'art de la Russie ancienne и moderne, par Theophile - Возобновление "Светописи", под редакциею автора "Света не без добрых людей", ех-редактора "Весельчака", и прочее.- Объявление о выставке копии с картины Фан-Дейка: "Второе пришествие Христа".- Новые книги.- Лекции в пассаже.- Укротитель лошадей.- Г. Сюзор на пути прогресса.- Патриотический одеколон, или Невская вода.- Смерть Бозио.


   

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ЖИЗНЬ.

ЗАМѢТКИ НОВАГО ПОЭТА.

Любовь и дружба хорошаго тона. (Разсказъ изъ моей записной книжки о петербургскихъ нравахъ).-- Продолженіе о концертахъ.-- Представленіе 23 марта, данное г. Maкалузо.-- Объявленіе объ изданіи d'art de la Russie ancienne и moderne, par Theophile -- Возобновленіе "Свѣтописи," подъ редакціею автора "Свѣта не безъ добрыхъ людей," ех-редактора "Весельчака," и прочее.-- Объявленіе о выставкѣ копіи съ картины Фанъ-Дейка: "Второе пришествіе Христа".-- Новыя книги.-- Лекціи въ пассажѣ.-- Укротитель лошадей.-- Г. Сюзоръ на пути прогресса.-- Патріотическій одеколонь, или Невская вода.-- Смерть Бозіо.

   

I.
О ПОМѢШАТЕЛЬСТВѢ НА ХОРОШЕМЪ ТОНѢ И ПРИМѢРЫ ТАКОЙ БОЛѢЗНИ, ВЕСЬМА РАСПРОСТРАНЕННОЙ ВЪ ПЕТЕРБУРГѢ, А ТАКЖЕ ОПРАВДАНІЕ НАШЕГО XIX ВѢКА, НА КОТОРЫЙ НАПАДАЮТЪ НѢКОТОРЫЕ МЫСЛИТЕЛИ И ПОЭТЫ.

   Къ числу самыхъ неизлѣчимыхъ помѣшательствъ принадлежитъ, безъ всякаго сомнѣнія, помѣшательство на великосвѣтскости и хорошемъ тонѣ. Эта психическая болѣзнь, какъ замѣчено извѣстными психіатрами, въ сильной степени распространена въ столичныхъ городахъ, въ которыхъ, во преимуществу, кишатъ суетность, пустота и тщеславіе и гдѣ искони всѣмъ жертвуютъ для внѣшняго блеска, на который еще до сихъ поръ съ тупымъ благоговѣніемъ смотрятъ многіе..... Но безъ сомнѣнія нигдѣ нѣтъ такого количества страдальцевъ, рехнувшихся на хорошемъ тонѣ, какъ въ нашей сѣверной Пальмирѣ. Въ Петербургѣ вы встрѣчаете такого рода людей на каждомъ шагу и до того привыкаете къ этому явленію, что оно не только перестаетъ возбуждать ваше состраданіе, во и сами невольно дѣлаетесь нѣсколько причастными этой болѣзни, повторяя безпрестанно въ разговорѣ, хотя не совсѣмъ сознательно, но очень серьёзно, фразы въ родѣ слѣдующей: "все-таки однако это человѣкъ хорошаго тона," и ощущаете нѣкоторую пріятность, сближаясь съ человѣкомъ такого тона, совершенно забывая, что это человѣкъ больной, страдающій, мономанъ, съ которымъ нѣтъ возможности поддерживать никакихъ серьёзныхъ человѣческихъ отношеній. Я это сейчасъ объясню вамъ примѣромъ.
   Я зналъ одного господина, отецъ котораго былъ аптекаремъ. Аптека его считалась первою аптекою въ столицѣ; всѣ знаменитые петербургскіе доктора предписывали своимъ паціентамъ брать лѣкарства непремѣнно у него и звали его дружески Францомъ Иванычемъ.
   Францъ Иванычъ подъ протекціею знаменитыхъ докторовъ нажилъ себѣ въ короткое время значительное состояніе и что называется -- вышелъ въ люди... Выйдя въ люди, онъ тотчасъ разошелся со всѣми своими старыми пріятелями и товарищами по фармацевтикѣ -- Фрицомъ, Карломъ, Людвигомъ и проч. и началъ вести знакомства и угощать великолѣпными обѣдами своихъ покровителей -- ихъ докторскихъ превосходительствъ съ сіяющими грудями. Ихъ докторскія превосходительства ввели къ нему въ домъ множества другихъ превосходительствъ -- охотниковъ до даровыхъ " хорошихъ обѣдовъ. Желудки чрезвычайно благодѣтельно дѣйствуютъ на сердца, даже и генеральскія, не только смягчая, но даже умяли ихъ,-- и ихъ превосходительства,.забывая неизмѣримое разстояніе, которое отдѣляло ихъ отъ какого нибудь... аптекаря,-- болѣе нежели снисходительно пожимали руки Франца Иваныча и отзывались объ немъ съ весьма лестной стороны. Говорили даже, что Францъ Иванычъ тѣмъ изъ своихъ почетныхъ знакомыхъ, которые были покрупнѣе, отпускалъ лекарства даромъ. Все это послужило ловкому аптекарю къ снисканію себѣ значительной протекціи.
   Единственный сынъ Франца Иваныча, окончившій курсъ въ университетѣ, получилъ тотчасъ по выпускѣ штатное мѣсто и года черезъ два украшенъ былъ лестнымъ званіемъ, съ которымъ сопряженъ красивый и блестящій мундиръ. Въ день полученія имъ этой милости, счастливый отецъ задалъ баснословное пиршество его благодѣтельному начальнику и, въ порывѣ глубокой признательности, со слезами на глазахъ даже поцаловалъ его руку, что очень пріятно подѣйствовало на его превосходительство, хотя онъ и замѣтилъ, какъ будто разсердясь: "Какъ тебѣ это не стыдно! Полно, любезный другъ, полно... Что это ты!"
   Францъ Иванычъ передъ этимъ событіемъ сдалъ, разумѣется, на выгодныхъ условіахъ, свою аптеку, не считая уже приличнымъ при новомъ званіи своего сына заниматься вареніемъ микстуръ и приготовленіемъ пластырей, и принялъ столь важный видъ, что его скорѣе можно было почесть за дѣйствительнаго статскаго совѣтника въ ходу, чѣмъ за аптекаря, остановившаго ходъ своей торговли.
   На воротахъ его четырехъ-этажнаго дома появился билетъ съ надписью: "Домъ дворянина Франца Иваныча Шварца."
   Никто впрочемъ не могъ бы носить съ такимъ достоинствомъ это лестное титло, какъ Францъ Иванычъ. Если его нельзя было принять за столбоваго русскаго дворянина, ибо его нѣмецкій акцентъ и особаго рода грація, свойственная только нѣмцамъ, были тому препятствіемъ, то по надменности его взгляда весьма легко было подумать, что онъ принадлежитъ къ гордой кастѣ нѣмецкихъ бароновъ, потомковъ крѣпкоголовыхъ рыцарей, по удачному выраженію Пушкина.
   Адольфъ Францовичъ, сынъ Франца Иваныча и притомъ единственный не въ одномъ только значеніи этого слова, былъ истинною радостью и утѣшеніемъ своего достойнаго родителя и не менѣе достойной родительницы Луизы Карловны -- дочери токарныхъ дѣлъ мастера, пользовавшагося въ Петербургѣ большою извѣстностію въ концѣ царствованія Александра I. Онъ, такъ сказать, распространялъ блескъ на все семейство и много способствовалъ къ приданію возможно хорошаго тона папеньки, маменьки и всему дому. Его слово было въ семействѣ для всѣхъ закономъ, его одобреніе -- величайшею наградою. Самого себя онъ устроилъ съ такою тонкою ловкостію и обставилъ такъ роскошно, что даже многіе герои хорошаго тона, изъ петербургской молодежи извѣстныхъ фамилій, отдавали ему полную справедливость, сквозь пальцы смотрѣли на его происхожденіе и снисходительно допускали его въ свой великосвѣтскій кружокъ. Тѣже изъ молодыхъ петербургскихъ людей, которые принадлежали по своему происхожденію къ среднему дворянству, но были проникнуты съ ногъ до головы высшими потребностями, -- то есть поставляли цѣлію своей жизни достиженіе хорошаго тона и сближеніе съ великосвѣтскими его представителями, -- брали въ образецъ себѣ Адольфа Францовича и считали весьма лестнымъ для себя его расположеніе.
   Одинъ изъ таковыхъ -- добрѣйшей души человѣкъ и товарищъ Адодьфа Францовича по университету, имѣлъ счастіе пользоваться его особенною дружбою. Товарищъ благоговѣлъ передъ нимъ -- и всѣми силами своей доброй и прекрасной души старался во всеи копировать его. Адольфъ Францовичъ былъ для него высочайшимъ идеаломъ и онъ, отзываясь объ немъ, доходилъ въ энтузіазмѣ до поэзіи, до лиризма, хотя въ поэзіи ничего не смыслилъ....
   Онъ снималъ съ него покрой платья, повязку галстуха, прическу, подражалъ его походкѣ и прочее, даже усиливался картавить букву р такъ, какъ это дѣлалъ его другъ....
   Онъ полагалъ, что дружба, связывавшая ихъ, такъ же крѣпка и прочна, какъ дружба Ореста и Пилада, и что они вслѣдствіе своей дружбы пріобрѣтутъ себѣ также историческую извѣстность, какъ пріобрѣли ее эти древніе джентльмены.
   Онъ оказывалъ Адольфу Францовичу различныя мелкія услуги съ какимъ-то сладострастіемъ....
   Въ нашей мелкой жизни въ крупныхъ услугахъ надобности не встрѣчается, но если бы потребовалась для Адольфа Францовича какая нибудь не только крупная, но даже страшная жертва, другъ его готовъ былъ на нее въ каждую данную минуту.... Я былъ убѣжденъ, что онъ не задумываясь пожертвовалъ бы для него не только жизнію, но даже своимъ небольшимъ капиталомъ.... Читатель можетъ быть улыбнется при этомъ, -- но я говорю не шутя.... Несмотря на эгоизмъ и корыстолюбіе, въ которыхъ упрекаютъ наше время, несмотря на то, что все современное человѣчество, какъ полагаютъ нѣкоторые мыслители и поэты, преклонилось передъ золотыми мѣшками (какъ будто люди прежняго времени не преклонялись передъ ними!), несмотря на громы и молніи, которыми разитъ современное общество г. Сухонинъ въ своемъ несравненномъ произведеніи, въ своей чудной "трагедіи XIX вѣха Деньги"....-- несмотря на все это.... я вступаюсь за нашъ вѣкъ.... въ немъ есть умилительные примѣры самой нѣжной и непоколебимой дружбы, доходящей до самоотверженія. Факты такой дружбы я даже считаю священнымъ долгомъ заявить передъ цѣлымъ свѣтомъ, въ оправданіе этого бѣднаго XIX вѣка, который называютъ вѣкомъ промышленнымъ, сухимъ, положительнымъ, эгоистическимъ и прочее. Вотъ одинъ изъ такихъ....
   Нѣжнѣйшая дружба связывала одного глубокомысленнаго человѣка, почти философа, съ однимъ блестящимъ я остроумнымъ господиномъ. Извѣстно, что контрасты всегда сходятся.... Остроумный господинъ, происхожденія не слишкомъ аристократическаго, жилъ на барскую ногу, пріобрѣлъ аристократическія замашки и пріемы, и совсѣмъ запутался въ денежнымъ дѣлахъ.... Въ эту критическую для него минуту, его другъ-философъ получаетъ въ наслѣдство значительный капиталъ.... надобно замѣтить, что философъ до этого вовсе не отличался щедростію и даже нѣсколько времени послѣ полученія наслѣдства обнаруживалъ разсчетливость, которая одною только чертою отдѣлялась отъ скупости; но его дружба и довѣренность къ остроумному господину не имѣла границъ.... И когда послѣдній предложилъ философу, что бы онъ отдалъ ему свой капиталъ за извѣстные проценты,-- философъ, даже не задумавшись, бросился къ своему другу на шею, обнялъ его со слезами и произнесъ:
   -- Вотъ возьми.... Я отдаю тебѣ все, что я имѣю.... Теперь въ твоихъ рукахъ моя жизнь и честь!...
   Философъ находится, говорятъ, въ сію минуту въ самомъ бѣдственномъ положеніи: ему угрожаетъ тюрьма, потому что остроумный другъ не платитъ ему ни капитала, ни процентовъ; но страдающій философъ, долженствующій скрываться отъ своихъ кредиторовъ на чердакахъ, въ то время, какъ его другъ, которому онъ ввѣрилъ свою честь, кушаетъ устрицы и разъѣзжаетъ въ каретѣ, на замѣчаніе скептиковъ: "Какъ же вы ввѣрили такимъ образомъ все ваше состояніе человѣку, неимѣющему ничего, кромѣ остроумія?-- отвѣчаетъ:-- "Я ввѣрился человѣку, котораго я всегда зналъ за честнѣйшаго человѣка; онъ мой другъ и я до сихъ поръ увѣренъ въ немъ такъ, какъ въ самомъ себѣ!..." Одно только дурно, что философъ начинаетъ, кажется, терять уже вѣру въ самого себя....
   Вотъ дружба -- то!... Называйте же послѣ этого XIX вѣкъ -- эгоистическимъ вѣкомъ!...
   Въ самой отдаленной древности нельзя найти примѣровъ такой довѣрчивости и дружбы.
   Все это я привелъ мимоходомъ только для оправданія нашего XIX вѣка, который я считаю великимъ вѣкомъ и нападки на который не могу переносить равнодушно....
   Обратимся теперь къ другу Адольфа Францовича.
   Я сказалъ, что его другъ готовъ былъ для него на всѣ услуги и окапывалъ ему эти услуги почти ежедневно.
   Портретъ Адольфа Францовича висѣлъ въ кабинетѣ у него на самомъ видномъ мѣстѣ въ орѣховой рамѣ съ удивительной рѣзьбой, и другъ глядѣлъ на него всегда съ особеннымъ чувствомъ. При взглядѣ на портретъ глаза его загарались и на.вопросъ: "Чей это портретъ?" онъ отвѣчалъ обыкновенно съ жаромъ:
   "О! это мой другъ -- лучшій и совершеннѣйшій изъ людей!... Это образцовый человѣкъ во всѣхъ отношеніяхъ!" Къ намъ все -- и умъ, и образованіе, и утонченная свѣтскость! Это типъ человѣка хорошаго тома! Я горжусь имъ! "
   Въ кабинетѣ Адольфа Францовича висѣлъ также портретъ его восторженнаго друга, хотя не въ такой богатой рамкѣ и не на таковъ видномъ мѣстѣ, въ числѣ другихъ его великосвѣтскихъ знакомыхъ съ блестящими именами, и когда эти послѣдніе спрашивали у Адольфа Францовича: -- "Что это за господинъ?" указывая на портретъ его друга,-- Адольфъ Францовичъ отвѣчалъ обыкновенно небрежно и не совсѣмъ охотно:
   "Это такъ.... портретъ одного изъ моихъ товарищей по университету...."
   Увы! Адольфъ Францовичъ нѣсколько смущался тѣмъ, что онъ имѣетъ друга, не принадлежащаго въ строгомъ смыслѣ къ великосвѣтскому кружку, или къ нашему кружку, какъ онъ обыкновенно выражался.... Здѣсь я невольно останавливаюсь и сознаюсь, что дѣйствительно деньги имѣютъ еще нѣкоторое значеніе и въ нашемъ великомъ вѣкѣ!... Другъ Адольфа Францовича принадлежалъ къ старинному дворянскому роду.... чуть ли не къ суздальскимъ дворянамъ; но онъ имѣлъ состояніе ограниченное, протекцію слабую, а Адольфъ Францовичъ съ своими деньгами, составленными изъ микстуръ и пластырей, перегналъ во всемъ своего друга и составилъ себѣ почти блистательное общественное положеніе. Еслибъ какой нибудь господинъ, надутый своимъ именемъ, поморщился отъ его имени, онъ могъ бы гордо запѣть ему:
   
   "Что въ имени тебѣ моемъ?"
   
   -- У меня деньги,-- которыя даютъ и имя и почести!...
   Но другъ Адольфа Францовича преклонялся не передъ его деньгами; онъ благоговѣлъ передъ его хорошимъ тономъ. Этотъ тонъ.... qui fait la musique, могутъ оцѣнивать только не многіе, а другъ Адольфа Францовича принадлежалъ именно къ этимъ не многимъ.
   Что такое въ самомъ дѣлѣ деньги безъ хорошаго тона? Мало ли развелось на свѣтѣ милліонеровъ съ песиками или грубыхъ мужиковъ съ бородами?... Какой же такъ называемый порядочный человѣкъ рѣшится прогуляться подъ ручку съ однимъ изъ такихъ милліонеровъ!...
   Да, другъ Адольфа францовича превыше всего въ человѣкѣ ставилъ хорошій тонъ; онъ распростирался передъ кумиромъ comme-il-faut'а и въ своемъ другѣ чествовалъ одного изъ первыхъ жрецовъ его. Онъ почти ничего не предпринималъ безъ его совѣтовъ, повѣрялъ ему всѣ свои душевные лирическіе порывы, всѣ тайны своего милаго, нѣжнаго и добраго сердца.
   Увлеченный этимъ сердцемъ, онъ полюбилъ дѣвушку, въ которой соединялось все.... красота, умъ, образованіе, грація, все... кромѣ денегъ и блестящаго имени. Но мысль, что онъ допустилъ себя влюбиться безъ одобренія Адольфа Францовича,-- испугала его. Съ трепетомъ онъ ожидалъ его слова. Когда же Адольфъ Францовичъ одобрилъ его выборъ и замѣтилъ притомъ, что его невѣста дѣвушка хорошаго тона, другъ совершенно вышелъ изъ себя и обнаружилъ такой восторгъ, такой лирическій порывъ, который уже во все не приличенъ человѣку хорошаго тона.
   Замѣтивъ однако свой промахъ, онъ поправился, принялъ немедленно живописную позу, вставилъ въ глазъ лорнетъ и завелъ съ своимъ другомъ тотъ изящный, свѣтскій разговоръ о ничемъ, который умѣютъ вести только люди хорошаго тона.
   Но сердце, благородное, доброе сердце, вырывалось у него безпрестанно наружу въ дружескихъ изліяніяхъ, во вредъ этому неумолимому хорошему тону, и онъ снова схватилъ за руку Адольфа Францовича и произнесъ съ нѣкоторою яростію:
   -- Не правда ли, другъ, паши отношенія не измѣнятся?... Моя женитьба не повредитъ имъ? Ты будешь ѣздить къ намъ, проводить у насъ вечера?... Вѣра оцѣнитъ твои достоинства. Она ужь и теперь отъ -тебя въ восторгѣ -- вѣрь мнѣ она умѣетъ цѣнить хорошій тонъ! Но клянусь тебѣ, что если бы мой выборъ тебѣ не понравился, если бы ты не нашелъ въ ней хорошаго тона.... я при всей любви моей къ ней, не рѣшился-бы жениться.... Видишь ли, какъ я люблю тебя!
   И послѣ этихъ лирическихъ восклицаній, онъ вскочилъ со стула, остановился передъ Адольфомъ Францовичемъ и принялъ новую, не менѣе живописную позу. Этотъ лиризмъ вызвалъ ироническую улыбку на уста Адольфа Францовича, которую онъ впрочемъ смягчилъ дружескимъ выраженіемъ глазъ.
   -- Что за Фразы! произнесъ онъ, слегка покачивая своею головою и поправляя свои воротнички.-- Съ какой стати я измѣнюсь къ тебѣ?
   -- И ты будешь моимъ шаферомъ?
   -- Съ удовольствіемъ.
   -- Благодарю, благодарю!
   Это дважды произнесенное благодарю было такъ значительно я энергично, что Адольфъ Францовичъ невольно улыбнулся снова.-- Ты чудакъ! замѣтилъ онъ,-- для чего ты все принимаешь такъ трагически?... Будь пожалуйста проще и хладнокровнѣе.... Извини меня, но я долженъ тебѣ замѣтить, что къ человѣку хорошаго тона такіе восторженные порывы нейдутъ...
   Какъ вы было больно это замѣчаніе, но другъ созвалъ внутрено его справедливость и послѣ мучительно упрекалъ себя въ томъ, что не можетъ уравновѣшивать порывовъ своего сердца -- этихъ прекрасныхъ лирическихъ порывовъ, съ требованіями хорошаго тома....
   Однажды между другомъ Адольфя Францовича и его товарищемъ -- человѣкомъ дурнаго тона, котораго онъ уважалъ однако за его прямоту и честность, зашла рѣчь объ Адольфѣ Францовичѣ.
   -- И ты думаешь, что онъ любитъ тебя?-- сказалъ человѣкъ дурнаго тона.
   -- Еще бы! Онъ мой первый другъ! Я знаю, что для меня онъ готовъ на все."..
   -- Полно! Онъ, братъ, никого не любитъ, кромѣ самого себя.... Нашелъ любовь въ автоматѣ, который двигается однимъ приличіемъ и дышетъ только однимъ хорошимъ тономъ! Чортъ бы васъ побралъ съ вашимъ тономъ! И еще аристократа корчитъ! Хорошъ аристократъ съ банкой микстуры и съ трубочными янтарями въ гербѣ!...
   -- Однако, любезный, имъ не пренебрегаютъ люди, принадлежащіе къ самому высшему обществу.... Онъ уменъ, образованъ и ведетъ себя съ такою утонченностію, которой могутъ позавидовать даже тѣ, которые принадлежатъ по своему происхожденію къ самому высшему свѣту.
   -- Я этихъ вашихъ утонченностей не понимаю, грубо возразилъ человѣкъ дурнаго тона,-- это все, по моему, дребедень.... Докажетъ тебѣ дружбу этотъ человѣкъ! Придетъ время -- вспомяни меня,-- онъ на тебя и смотрѣть-то не захочетъ, не только дружбу съ тобой вести.
   -- Никогда! Никогда! этого быть не можетъ!... Ради Бога, и говори мнѣ дурно о человѣкѣ, передъ которымъ я....
   Другъ Адольфя Францовича остановился, какъ бы не находя достойнаго слова, и черезъ мгновеніе добавилъ съ лирическимъ жаромъ:
   -- Благоговѣю.... Я и слушать ничего не хочу.... Наша дружба непоколебима!
   -- Добрый, хорошій человѣкъ!-- подумалъ онъ, съ сожалѣніе" глядя на человѣка дурнаго тона, -- но имѣетъ закоренѣлую ненависть ко всѣмъ порядочнымъ людямъ, къ людямъ хорошаго мамкахъ всѣ люди.... дурнаго тона!...
   

II.
О ТОМЪ, ЧТО "СВЯЩЕННЫЯ ЧУВСТВА ДРУЖБЫ УНИЧТОЖАЮТСЯ ПЕРЕДЪ УСЛОВІЯМИ ХОРОШАГО ТОНА.-- НѢСКОЛЬКО СЛОВЪ О ХОРОШЕМЪ И ДУРНОМЪ ТОНѢ.

   Адольфъ Францовичъ, который поднимался очень легко и безъ большихъ трудовъ по служебной лѣстницѣ и съ каждымъ годомъ украшалъ грудь своего блестящаго мундира разноцвѣтными ленточками и крестиками, иностранными и отечественными, первое время послѣ женитьбы своего лирическаго друга посѣщалъ его довольно часто.... Онъ, по его просьбѣ, принималъ даже весьма дѣятельное участіе въ устройствѣ его квартиры такъ, чтобы она вполнѣ соотвѣтствовала строгимъ требованіямъ хорошаго Такое участіе тронуло нашего свѣтскаго лирика почти до слезъ и еще болѣе укрѣпило его вѣрованіе въ непоколебимость дружбы къ нему Адольфѣ Францовича. Адольфъ Францовичъ подавалъ ему также совѣты на счетъ цвѣта и Фасона экипажей и даже, говорятъ, самъ собственноручно начертилъ карандашемъ, какимъ образомъ должно нарисовать гербъ на дверцахъ кареты.
   Сообщая потомъ все это своей супругѣ, другъ Адольфа Францовича восклицалъ:
   -- Видишь ли, какой это удивительный человѣкъ! Теперь Можешь ли ты сомнѣваться въ его дружбѣ ко мнѣ!
   И черезъ минуту прибавлялъ съ самодовольною улыбкою:
   -- Каковы у насъ друзья-то-съ? Не правда ли, неглупо имѣть такого друга?...
   Супруга, пріятно улыбаясь, кивала граціозно головкой; но она признавалась потомъ людямъ близкимъ, что этотъ образцовый другъ, образецъ хорошаго тона, несмотря на всю свою утонченную любезность, наводилъ на нее уныніе и раздражалъ ея нервы своею изящною искусственностію.
   Адольфъ Францовичъ производилъ своею особою точно такое же -впечатлѣніе и на меня и на многихъ изъ нашихъ общихъ знакомыхъ. Мы безусловно любовались покроемъ его платья, повязкою галстука, бѣльемъ, прическою, перчатками, сапогами, манерами, движеніями, ровнымъ голосомъ, никогда не возвышавшимся и непонижавшимся, полуулыбками,-- онъ не позволялъ себѣ даже откровенной улыбки!... но намъ всегда казалось, что это не человѣкъ съ плотью и кровью, а какой-то изящный трупъ, или красивая кукла, искусно сдѣланная изъ картона... Я не только никогда не находивъ съ нимъ разговора, несмотря на то. что многіе неглупые люди считали его умнымъ человѣкомъ, но даже всякое живое слово замирало у меня на губахъ при его появленіи....
   Я рѣшился какъ-то высказать все это его лирическому другу, но другъ разгорячился и закричалъ:
   -- Я знаю, господа, вы нападаете на него только потому, что онъ человѣкъ свѣтскій, человѣкъ хорошаго, -- но Боже мой! развѣ это преступленіе? развѣ человѣкъ хорошаго тона нежнѣе и сердца, какъ всѣ другіе, и не можетъ имѣть человѣческихъ чувствъ?
   -- О, нѣтъ! ты ошибаешься, возразилъ я:-- вотъ напримѣръ ты -- ты умѣешь какъ-то искусно соединять горячее сердце, лиризмъ и асѣ человѣческія чувства и ощущенія съ хорошимъ тономъ и при тебѣ легко....
   -- Что это насмѣшка?... перебилъ онъ и вспыхнулъ.
   -- Нисколько!
   Тогда онъ съ чувствомъ посмотрѣлъ на меня, значительно помадъ мнѣ руку и такъ больно, что я чуть не вскрикнулъ. Лирическій порывъ уже закипалъ въ немъ, глаза его загарались, онъ принималъ живописную позу....
   Я приготовился слушать его, но на этотъ разъ онъ обманулъ мои ожиданія, и кротко, но съ свойственнымъ ему жаромъ, произнесъ:
   -- Я очень люблю тебя.... и потому мнѣ досадно, что ты -- именно ты, не оцѣняешь этого человѣка... Я знаю Адольфа со школьной скамьи; между нами никогда не было тайнъ; мы передавали другъ другу всѣ малѣйшія наши ощущенія; мы такъ крѣпко связаны другъ съ другомъ, что разорвать наши связи никто и ничто не можетъ! Нѣтъ, повѣрь, это душа горячая, любящая!...
   Я не считалъ нужнымъ противорѣчить этому; я даже по слабости своей слегка поколебался и подумалъ: "Чтожь? можетъ быть..." Но время приготовляло страшное разочарованіе для друга Адольфа Францевича.
   Почтенные родители Адольфа Францовича скончались вскорѣ одинъ послѣ другаго. Разсказывали, что онъ получилъ послѣ ихъ, кромѣ четырехъ-этажнаго дома, четыреста тысячъ капитала. Ему было уже за 35 лѣтъ, и очень натуральная мысль -- упрочить окончательно свои великосвѣтскія связи посредствомъ брака съ какою нибудь великосвѣтской и титулованной барышней, начинала сильно занимать его. Онъ началъ было приволакиваться за одной изъ таковыхъ -- за очень хорошенькой дѣвушкой безъ состоянія (онъ понималъ, что титулованныя особы съ большимъ состоящемъ для него невозможны); онъ было даже почувствовалъ къ ней что-то въ родѣ любви, по крайней мѣрѣ влюбилъ ее въ себя; но разсмотрѣвъ ее поближе, убѣдился, что она для него недостаточно хорошаго тона и вообще не такъ утонченна, чтобы возвыситься до званія его супруги... Къ-тому же хотя она и принадлежала къ хорошей дворянской фамиліи и отчасти къ великосвѣтскому обществу, но не имѣла никакого титла.... Поэтому онъ отложилъ свое намѣреніе жениться на ней и вдругъ пересталъ ѣздить въ домъ ея родителей.... Что, однако, если эта бѣдная дѣвушка полюбила его серьёзно? Но Адольфъ Францовичъ не останавливался передъ такого рода вопросами... Какъ можно изящнѣе и удачнѣе декорировать свою личность передъ свѣтомъ -- вотъ въ чемъ заключалась для него великая задача жизни. И къ ней-то онъ шолъ бодро, твердо и неуклонно, подавляя въ себѣ человѣческія (по его мнѣнію вульгарныя) чувства, какъ истинный герой хорошаго тона.
   Стремленія его, какъ и должно было ожидать, увѣнчались полнымъ успѣхомъ. Онъ отыскалъ какую-то застарѣвшую въ дѣвицахъ графиню, необыкновенно гордую, всѣ вѣрованія которой заключались въ одномъ хорошемъ тонѣ. Потерявъ всякую надежду на блистательный бракъ, о которомъ она грезила до 25 лѣтъ -- она наконецъ отдала свою руку.... сердце она не могла отдать, за неимѣніемъ его, да въ немъ и не требовалось надобности... Адольфу Францовичу, утѣшась мыслью, что онъ... по крайней мѣрѣ человѣкъ богатый, и притомъ хорошаго тона.
   Всѣ въ Петербургѣ уже говорили объ этомъ бракѣ; одинъ только другъ Адольфа Францовича ничего не зналъ и не хотѣлъ этому вѣрить.
   -- Не можетъ быть! говорилъ онъ: -- онъ мой другъ! Все это городскія сплетни, потому что онъ мнѣ первому сказалъ объ этомъ, а я отъ него не слыхалъ ни полслова....
   Однако вѣсть эта нѣсколько смущала его.
   -- Скажи пожалуйста, Адольфъ, сказалъ онъ ему при первой встрѣчѣ: -- что это за слухи? Весь городъ кричитъ, что ты женишься,-- одинъ я ничего не знаю и потому я не хочу вѣрить этому....
   Адольфъ Францовичъ полуулыбнулся по своему обыкновенію....
   -- Отчего же не вѣришь? сказалъ онъ: -- да, это правда. Я женюсь....
   Другъ вспыхнулъ....
   -- На графинѣ N?...
   -- Да.
   -- Отчегожь ты мнѣ не хотѣлъ ничего сказать объ этомъ? Ты знаешь, какъ я тебя люблю, какое участіе принимаю въ тебѣ, какъ все, что касается до тебя, близко мнѣ....
   Голосъ друга дрожалъ отъ волненія и огорченія.
   -- Да какъ-то не случилось... отвѣчалъ лаконически и равнодушно Адольфъ Францовичъ.
   Этотъ отвѣтъ поразилъ друга въ самое сердце.
   -- Ну, Богъ съ тобой! произнесъ онъ, -- это мнѣ больно, я не скрываю, но все это впрочемъ вздоръ.... Я желаю тебѣ отъ всей души, повѣрь мнѣ, -- (и при этомъ онъ ударилъ себя въ грудь) полнаго счастія и вполнѣ увѣренъ, что твой выборъ вполнѣ достоинъ тебя.... Я ужь заранѣе всѣмъ сердцемъ люблю твою будущую жену....
   И послѣ этихъ словъ онъ бросился обнимать Адольфа Францовича и крѣпко прижимать свои толстыя и горячія губы къ его блѣднымъ щекамъ.
   -- Скажи мнѣ, отчего ты такъ холоденъ со мной? заговорилъ онъ, освободясь отъ его объятій и не безъ граціи отступивъ шагъ назадъ.
   -- Я неспособенъ быть такимъ горячимъ, какъ ты, -- отвѣчалъ Адольфъ Францовичъ, -- ты это очень хорошо знаешь....
   -- Но по крайней мѣрѣ ты любишь меня по прежнему и я ногу продолжать считать тебя -- другомъ.
   -- Можешь, можешь, -- отвѣчалъ Адольфъ Францовичъ полушутя и полусерьёзно.
   -- Ну обними же меня, въ такомъ случаѣ....
   И другъ растопырилъ руки для принятія друга въ свои объятія....
   Адольфъ Францовичъ прислонился къ его груди и снова почувствовалъ огонь на своихъ щекахъ.
   -- Когда же свадьба? продолжалъ другъ.
   -- Еще я самъ не знаю.... у меня теперь столько дѣлъ....
   -- Я воображаю, съ какимъ вкусомъ меблируешь ты свою квартиру! перебилъ его другъ, не безъ лиризма....
   Когда они разстались, первою мыслію его было:
   "Пригласитъ ли онъ меня на свадьбу?... Что -- если нѣтъ?..." и при этомъ ледяныя иголки пробѣжали у него по спинѣ. "Не можетъ быть! Онъ не можетъ не пригласить меня.... онъ долженъ пригласить меня!..."
   Эти слова онъ произнесъ одинъ громко и докончилъ ихъ выразительнымъ жестомъ руки....
   Три недѣли послѣ этого