Панаев Иван Иванович
Петербургская жизнь

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Путешествующая петербургская литература: заметки на лету, путевые впечатления, письма из-за границы и проч., наполнившие петербургские журналы и газеты.- Неблагоразумные нападки на "Путеводители" (Guides).- И мое путешествие из Петергофа в Лопухинку, выдержки из моих путевых заметок, под заглавием: На долгих.- Неожиданная встреча в Лопухинской гостинице.- Копировка с натуры: Еще талантливая натура.- Петербург в августе.- Торжественный въезд.- Бал в Зимнем Дворце.- Петербургская иллюминация.- Парадный спектакль в Большом театре.- Бал в Петергофском Дворне.- Иллюминация Петергофского сада против Дворца и фейерверк.- Лионские певицы на Вилле-Боргезе.- Несколько слов об Итальянской труппе предстоящего сезона.- Освящение участка Варшавской железной дороги от Гатчино до Луги.

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ЖИЗНЬ

ЗАМѢТКИ НОВАГО ПОЭТА.

Путешествующая петербургская литература: замѣтки на лету, путевыя впечатлѣнія, письма изъ-за границы и проч., наполнившія петербургскіе журналы и газеты.-- Неблагоразумные нападки на "Путеводители" (Guides).-- И мое путешествіе изъ Петергофа въ Лопухинку, выдержки изъ моихъ путевыхъ замѣтокъ, подъ заглавіемъ: На долгихъ.-- Неожиданная встрѣча въ Лопухинской гостинницѣ.-- Копировка съ натуры: Еще талантливая натура.-- Петербургъ въ августѣ.-- Торжественный въѣздъ.-- Балъ въ Зимнемъ Дворцѣ.-- Петербургская иллюминація.-- Парадный спектакль въ Большомъ театрѣ.-- Балъ въ Петергофскомъ Дворнѣ.-- Иллюминація Петергофскаго сада противъ Дворца и фейерверкъ.-- Ліонскія пѣвицы на Виллѣ-Боргезе.-- Нѣсколько словъ объ Итальянской труппѣ предстоящаго сезона.-- Освященіе участка Варшавской желѣзной дороги отъ Гатчино до Луги.

   Наши путешественники -- литераторы начинаютъ возвращаться изъ-за границы. Графъ Толстой (Л. Н.), Некрасовъ и Дружининъ уже вернулись; Тургеневъ долженъ быть въ Петербургѣ въ октябрѣ мѣсяцѣ. Онъ писалъ намъ между прочимъ, что кончаетъ свою статью подъ названіемъ "Донъ-Кихотъ и Гамлетъ", которая, мы надѣемся, скоро появится въ "Современникѣ".
   Нынѣшнее лѣто, за немногими исключеніями, перебывала за границей вся петербургская литература: поэты, журналисты, Фельетонисты, критики и прочее; оттого всѣ петербургскіе газеты и журналы наводнены письмами, дорожными замѣтками на лету (а vol d'oiseau?), путевыми впечатлѣніями, поѣздками, воспоминаніями объ Европѣ, и такъ далѣе.... Всѣ путешественники, болѣе или менѣе причастные къ журналистикѣ, хотя бы это участіе ограничивалось веденіемъ конторскихъ счетовъ, тотчасъ по выѣздѣ изъ Варшавы, изъ Таурогена, изъ Штетина, изъ Любека спѣшатъ наперерывъ другъ передъ другомъ извѣщать благосклонныхъ читателей, что они на границѣ или уже за границей, и потомъ радушно дѣлятся съ ними своими личными впечатлѣніями и разсказами о томъ, какія диковинки они видѣли въ Западной Европѣ.
   Восьмая книжка "Библіотеки для Чтенія" вся наполнена дорожными замѣтками и впечатлѣніями англійскими, американскими, и русскими. И если русскіе путешественники уступаютъ въ остроуміи Теккерею, за то едва ли не превосходятъ блескомъ и живостію знаменитую американскую путешественницу, которая, добродушно отмѣчая день заднемъ свои похожденія въ Лондонѣ и въ Парижѣ, не упускаетъ даже упоминать о томъ, когда она брала ванны. Г. Авдѣевъ, описывая свои путевыя похожденія съ такою же подробностію, какъ г-жа Бичеръ-Стоу свои, только безъ всякаго добродушія, напротивъ, съ легкимъ оттѣнкомъ ироніи,-- поражаетъ насъ быстрымъ и неожиданнымъ скачкомъ.... На первыхъ страницахъ "Библіотеки", онъ разсказываетъ о своемъ путешествіи въ тарантасѣ, по роднымъ степямъ, и о томъ, какъ онъ переѣзжалъ на досчаникѣ черезъ Самару, а въ половинѣ книжки уже передаетъ намъ свой разговоръ въ Берлинской гостинницѣ съ швейцаромъ, котораго онъ называетъ любезный Николай и который зоветъ его капитаномъ.... Не меньшею занимательностію, но еще большею отчетливостію и подробностію отличаются письма г. Фета изъ-за границы ("Современникъ", No VIII); г. Фетъ водитъ благосклоннаго читателя безъ отдыха по Парижу и заставляетъ смотрѣть его предметы уже коротко знакомые ему, какъ то: Инвалидный домъ въ Парижѣ, гробницу Наполеона, Марсово поле, Елисейскія поля, балъ Мабиля и прочее.... Но я убѣжденъ, что благосклонный читатель, которому поэтъ-туристъ безпрестанно повторяетъ Фразы въ родѣ слѣдующихъ: "пойдемте снова на Rivoli и черезъ Тюлльерійской садъ", "теперь придется намъ возвращаться тою же дорогою" и проч.,-- нисколько не сердится на обязательнаго и неутомимаго путешественника, въ его любезномъ обществѣ почувствуетъ ни усталости, ни скуки и ни мало не сожалѣетъ о тратѣ времени на осмотръ предметовъ, которые уже видѣлъ не разъ, тѣмъ болѣе, что г. Фетъ умѣетъ иногда показать эти предметы въ новомъ поэтическомъ свѣтѣ...
   Нѣтъ ни малѣйшаго сомнѣнія, что всѣ эти замѣтки туристовъ-литераторовъ будутъ читаться съ большимъ любопытствомъ, не потому что онѣ сообщаютъ что нибудь новое, живое и современное, не потому что онѣ отличаются внутреннею наблюдательностію, мыслями, или серьёзнымъ взглядомъ на настоящее положеніе Европы,-- а оттого, что онѣ знакомятъ читателя съ интересными для него личностями. Я убѣжденъ, напримѣръ, что для почитателей поэтическаго таланта г. Фета, или для любителей произведеній г. Авдѣева, справедливо прославившагося въ русской литературѣ ѣдкой сатирой на Печорина, любопытны самые ничтожные Факты изъ ихъ частной жизни. Слѣдовательно, личныя впечатлѣнія, ощущенія и похожденія людей, пользующихся большою литературною извѣстностью, должны возбуждать въ высшей степени любопытство всѣхъ любителей русской литературы.... Съ этой точки зрѣнія даже замѣтки и записки людей менѣе извѣстныхъ, но съ какой нибудь стороны причастныхъ въ литературѣ, имѣютъ своего рода занимательность. Что касается до меня, я, напримѣръ, съ увлеченіемъ читалъ въ "С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ" "Путевыя впечатлѣнія" г. Василько-Петрова и замѣтки на лету г-на К*. Я теперь знаю, что по мнѣнію г. К* кухня нѣмецкая много имѣетъ общаго съ нѣмецкою философіею, что отъ нея (отъ нѣмецкой философіи) также пучитъ слабыя натуры и что въ ней (въ нѣмецкой философіи) также мало плотныхъ, питательныхъ элементовъ, какъ и въ нѣмецкой кухнѣ; что отъ всѣхъ нѣмецкихъ картофельностей, сладостей и розмазней дѣлалось у г. К* въ желудкѣ такая бурда, что въ немъ цѣлый день
   
   "То флейта слышалась, то будто фортепьяно";
   
   что г. К* кушалъ въ Бреславлѣ: супъ съ неудобоваримыми клецками, форель съ сладкой приправой, спаржу съ крошечными бараньими котлетами, съ ломтикомъ колбасы и прочее и прочее; а г. Василько-Петровъ въ Гамбургѣ рагу въ раковинахъ, дикую козу sauce piquante, рыбу, называемую Seezunge, компотъ, землянику со сливками, копченые языки и такъ далѣе; что послѣ театра г. Василько не нашелъ ничего въ кофейняхъ, кромѣ бутербродовъ съ семгой и что онъ въ томъ же Гамбургѣ купилъ очень дешево жилетъ, галстухъ и панталоны; что въ старыхъ европейскихъ городахъ улицы необыкновенно узки и что въ Германіи флегматически пьютъ много пива изъ кружекъ неестественной величины....
   "О! еслибъ у меня былъ капиталъ", восклицаетъ г. К*, "и хотя какая нибудь способность къ спекуляціямъ, я непремѣнно сдѣлался бы нѣмецкимъ пивоваромъ: въ нѣсколько лѣтъ я нажилъ бы мильоны! "...
   Дѣйствительно, жаль, что г. К* не занялся такою выгодною, сравнительно съ литературою, промышленностію!... Далѣе, послѣ сожалѣнія о томъ, что судьба не сдѣлала его пивоваромъ, г.К* сообщаетъ намъ, что въ Дрезденской галлереѣ, всѣхъ картинъ 2202 и что онѣ принадлежатъ 6 50 мастерамъ; что о Сикстинской Мадоннѣ нельзя имѣть понятія по копіямъ; что Парижъ городъ всемірный, а французъ человѣкъ поверхностный; что французское общество вступило опять (при Наполеонѣ III) въ свойственную ему форму жизни; что Берлинская Unter den Linden соединяется съ обширнымъ паркомъ, который называется Thiergarten, что Дрезденъ раздѣляется Эльбою на Старый и Новый городъ; что въ Европѣ извощики дешевле, чѣмъ у насъ, а мостовыя лучше и что съ Брюлевой террасы видъ превосходный.... Въ выноскѣ г. К* проситъ насъ между прочимъ замѣтить однажды навсегда, что онъ во все время путешествія не бралъ и не возьметъ въ руки ни одного "Путеводителя" (Guide), къ которымъ онъ питаетъ неодолимое отвращеніе, а чертитъ свои замѣтки по тому, что самъ видѣлъ или слышалъ."
   За что же такое неблаговоленіе къ "Путеводителямъ"? "Путеводители" не совсѣмъ безполезны. Вмѣсто того, напримѣръ, что бы самому считать, сколько картинъ въ Дрезденской галлереѣ,-- работа скучная, безполезная и отнимающая много времени,-- стоило бы заглянуть въ любой гидъ и безъ церемоніи выписать оттуда цифру 2202!....
   Но это мелочная замѣтка, нестоющая вниманія... Письма на лету вообще прелестны и только заставляютъ сожалѣть, что въ Европѣ не путешествуютъ на долгихъ.... тогда они вѣрно были бы еще интереснѣе.
   Плутархъ справедливо сказалъ, приступая къ описанію жизни Александра Македонскаго, "что невсегда блестящія дѣйствія вполнѣе характеризуютъ пороки и добродѣтели людей. Самая незначительная вещь, ничтожное слово, шутка, нерѣдко выставляютъ въ выгоднѣйшемъ свѣтѣ характеръ человѣка, чѣмъ его важные подвиги...."
   А сколько въ этихъ замѣткахъ на лету восхитительныхъ ничтожныхъ словъ, незначительныхъ вещей и остроумныхъ шуточекъ, начиная съ Бреславской газеты, которую подаютъ въ Бреславлѣ послѣ раковъ и остатки которой экономные нѣмцы прячутъ въ карманъ... Всѣ эти замѣтки и впечатлѣнія, по моему, имѣютъ даже болѣе значенія, чѣмъ напримѣръ дѣльныя и умныя письма г. Капустина, въ "Русскомъ Вѣстникѣ". Г. Капустинъ пишетъ для меньшинства, для равныхъ себѣ по развитію; онъ не заботится объ остальныхъ читателяхъ, а гг. К*, З* и Василько-Петровъ и другіе, пишущіе на лету, относятся къ низшему разряду читателей, которые еще читаютъ по складамъ, для которыхъ, какъ для Петрушки Гоголя, болѣе интересенъ процессъ чтенія, нежели самое чтеніе; это уже съ ихъ стороны великодушіе, подвигъ, дѣлающій честь ихъ гуманности, и подвигъ не легкій, потому что разговаривать съ людьми образованными и развитыми, несравненно легче, чѣмъ съ людьми не развитыми и необразованными, съ дѣтьми и съ духовно-малолѣтними... Но съ чего вы взяли, можетъ перебить меня читатель, что гг. К*, З* и Василько-Петровъ пишутъ свои замѣтки для такого рода публики? развѣ кто-нибудь изъ нихъ намекнулъ на это?-- Нѣтъ; но это очевидно и безъ намека... Неужели, вы думаете, что такіе умные и образованные, даже (какъ я предполагаю) ученые люди, какъ г. К*, З* и Василько-Петровъ и другіе, въ чемъ сомнѣваться было бы нелѣпо, ибо эти люди издаютъ журналы и участвуютъ въ журналахъ, не шутя вздумали бы объявлять за новость вамъ, человѣку образованному и начитанному, можетъ быть не разъ путешествовавшему по Европѣ, о томъ, что Unter den Linden соединяется съ Thiergarten, что въ Германіи все пьютъ пиво, или повторять стереотипныя фразы о томъ, что: "о Сикстинской Маддонѣ нельзя имѣть никакого понятія по копіямъ"... Это было бы слишкомъ нелѣпо.... Но если бы эти глубокомысленные путешественники захотѣли свои замѣтки и путевыя впечатлѣнія чертить или набрасывать для образованныхъ, развитыхъ читателей, тогда бы они навѣрно поразили всѣхъ своими свѣдѣніями, тонкими и дѣльными наблюденіями надъ Европой, серьёзными взглядами на европейскій быть, нравы и учрежденія... Имъ не для чего было бы тогда, какъ они ловко сдѣлали это теперь, прикидываться скифами, удивляться всему, что попадается имъ въ глаза на пути, и улицѣ Unter den Linden, и кружкамъ пива, и дешевымъ панталонамъ, и выписывать изъ гидовъ количество картинъ въ галлереяхъ, увѣряя при томъ, что они къ гидамъ питаютъ неодолимое отвращеніе!
   Начитавшись всѣхъ этихъ восхитительныхъ путешествій, я получилъ непреодолимое желаніе путешествовать. Къ этому возбуждали меня, впрочемъ, не столько эти путешествія, сколько ясные и теплые дни: петербургское солнце такъ хорошо грѣло; лѣса, роща и парки оживлялись подъ этими благотворными лучами; вѣковыя деревья не шевелясь отдыхали и нѣжились въ тепломъ и мягкомъ воздухѣ послѣ порывистыхъ и бурныхъ сѣверныхъ вѣтровъ, отражаясь въ прудахъ, рѣчкахъ и озерахъ петергофскихъ парковъ, какъ въ зеркалѣ; луга благоухали; рожь, налившая свои колосья, золотилась, преклонясь къ землѣ; все въ природѣ ожило, задышало и заговорило; по вечерамъ вспыхивали зарницы; такъ и тянуло вдаль на широту и на просторъ русскихъ полей и луговъ.... Я не завидовалъ русскимъ ученымъ туристамъ, глотающимъ пыль на парижскихъ и берлинскихъ улицахъ, въ Булонскомъ лѣсу и въ Thiergarten'ѣ, покупающимъ дешевыя панталоны въ Гамбургѣ и пріобрѣтающимъ своими замѣтками неувядаемую славу въ отечествѣ.... Нѣтъ, мнѣ хотѣлось забраться въ русскую глушь, въ безпредѣльную степь и тамъ на волѣ и раздольѣ забыть хоть на минуту о газетахъ, журналахъ, о славныхъ путешественникахъ, обо всей литературѣ и въ особенности обо всей петербургской жизни, о которой я обязанъ писать вамъ --
   Отъ желанія до исполненія впрочемъ еще далеко... и я остался при одномъ желаніи, но, чтобы сколько-нибудь успокоить себя, отправился съ своей петергофской дачи въ Лопухинку, отстоящую верстахъ въ 30 отъ Петергофа. За неимѣніемъ лучшаго, чѣмъ же это не путешествіе, тѣмъ болѣе, что я провелъ восемь часовъ въ дорогѣ, за исключеніемъ двухъ съ половиной часовъ, которые гулялъ въ садахъ и паркахъ Гестилацъ -- прекраснаго имѣнія г. Потемкина, бывшаго губернскаго предводителя петербургскаго дворянства. Я путешествовалъ на долгихъ, по старинному, по русски, съ пирогами и жареными цыплятами, въ то время, какъ мои литературные собраты обозрѣвали Европу а vol d'oiseau. Но и я, увлекшись ихъ блистательнымъ примѣромъ, начертилъ мои путевыя замѣтки....
   Вотъ издержки изъ нихъ, подъ названіемъ:
   

ЗАМѢТКИ НА ДОЛГИХЪ.

   .... Пусть будетъ истинно или ошибочно мое впечатлѣніе, ново или не ново -- въ немъ всегда найдется одно достоинство: оно не заимствовано. А чѣмъ болѣе выказывается личныхъ впечатлѣніи отъ чего бы то ни было, тѣмъ лучше....

(Замѣтки на лету, соч. г. К.).

   .... Я просто передаю вамъ мои личныя впечатлѣнія; о чемъ уже имѣлъ честь вамъ докладывать.

(Путев. впеч. Василько-Петрова).

   ....Я выѣхалъ съ дачи въ 10 часовъ. Утро было ясное и теплое, безъ малѣйшаго вѣтра, отчего на шоссе (маккадамѣ) пыль была нестерпимая. Не желая, чтобы поѣздка моя пропала даромъ, я, по примѣру одного изъ русскихъ туристовъ (именно одного изъ тѣхъ самыхъ, о которыхъ рѣчь шла выше), вознамѣрился всматриваться въ различные симптомы общественной жизни на моемъ краткомъ пути отъ Петергофа до Лопухинки и обратно.... За валомъ Англійскаго парка, выстроено недавно множество прекрасныхъ дачь..... Еще четыре года назадъ тому на этомъ мѣстѣ было болото съ кочками.... За Англійскомъ паркомъ.... Кстати объ Англійскомъ паркѣ. Въ большомъ каменномъ дворцѣ, находящемся въ серединѣ этого парка и выкрашенномъ жолтою краскою, во время петергофскихъ празднествъ, обыкновенно останавливаются посланники.... за Англійскимъ паркомъ противъ деревни Троицкой, стоящей на значительной возвышенности въ верстѣ отъ этого парка, дорога поворачиваетъ вправо, и шоссе (маккадамъ) прекращается. Въ послѣдній разъ бросивъ взглядъ на слободку Царской охоты, стоящую за паркомъ, и на выбѣленное каменное зданіе присутственныхъ петергофскихъ мѣстъ, я простился съ Петергофомъ. Лошади бѣжали легкой рысью по мягкой дорогѣ, опушенной съ обѣихъ сторонъ небольшимъ лѣскомъ на болотѣ и скоро присутственныя мѣста скрылись.... Проѣхавъ версты три, я остановился въ Чухонской деревнѣ Левдузи, расположенной по обѣимъ сторонамъ дороги, для того, чтобы всматриваться въ симптомы общественной чухонской жизни. Деревня эта имѣетъ не болѣе шести дворовъ, въ ней находится до тридцати душъ, но я не нашелъ въ ней ни одной души, кромѣ старой и безобразной чухонки, которая не въ состояніи была удовлетворить моей любознательности и повидимому не понимала моихъ вопросовъ, несмотря на то, что они были не глубоки и не сложны. Чухны вообще народъ безобразный, злой, тупой и несловоохотливый. Любимая пища ихъ -- молоко съ селедкой. Боже мой! сколько выпиваютъ они молока и съѣдаютъ селедокъ!... Я говорилъ передъ чухонкою съ гордостью и громко по русски, но на безобразную чухонку моя русская рѣчь не производила никакого дѣйствія и эта Финская вѣдьма не обращала на меня ни малѣйшаго вниманія. Убѣдившись, что въ Левдузи мнѣ оставаться долѣе не для чего, ибо здѣсь нельзя наблюдать симптомы чухонской общественной жизни, я отправился далѣе. За Левдузи находится деревня Сойкина, столь-же незначительная и безлюдная и также чухонская. На улицѣ передъ этою деревнею валялись въ пыли и играли бѣловолосыя чухонскія дѣти, въ грязныхъ рубашкахъ и съ выпачканными лицами -- За Сойкинымь до Гостилицъ, попадается на дорогѣ еще нѣсколько чухонскихъ деревень въ густомъ лѣсу, состоящемъ изъ березника, ели и сосны, въ которомъ, по замѣчанію туземцевъ, водится много грибовъ. Отъ одной изъ этихъ деревень дорога поворачиваетъ влѣво, лѣсъ рѣдѣетъ и открывается поле, засѣянное рожью и овсомъ. Рожь изрядная, въ нѣкоторыхъ мѣстахъ она уже снята, овсы плохи.... Впереди и справа поле и болото, окаймлены густымъ лѣсомъ на значительной возвышенности. Изъ лѣса вдругъ выглянуло передъ нами жолтое каменное зданіе въ видѣ башни... Жолтая краска на домахъ и желтые цвѣты на лугахъ преслѣдуютъ меня повсюду. По моему мнѣнію, и думаю, что таково мнѣніе всѣхъ людей благоразумныхъ, какъ бы зданіе ни было изящно, но покрывающая его штукатурка, вымазанная жолтой краской, портитъ все, а въ Петербургѣ и въ его окрестностяхъ, какъ извѣстно, кирпичныя выштукатуренныя зданія непремѣнно мажутся жолтой и бѣлой краской...
   -- Что это за башня тамъ въ лѣсу? спросилъ я у моего ямщика.
   -- Эвто и есть Гостилиды, отвѣчалъ онъ.
   -- А-а!...
   Я усилилъ мое наблюденіе.
   Сдѣлавъ нѣсколько зигзаговъ по нолю, и поднимаясь въ гору, мы очутились у садоваго вала. Влѣво показался сарай на каменномъ Фундаментѣ и скоро замелькали различные домики, вѣроятно службы. Ямщикъ мой взялъ вправо.... Съ этой стороны садъ огороженъ рѣшеткою. Сквозь деревья мелькнуло какое-то большое каменное зданіе, вѣроятно домъ помѣщика, и передъ нами открылась каменная, пяти-главая церковь, не замѣчательная по своей архитектурѣ и не древняя.... Отъ церкви мы спустились къ пруду, переѣхали чрезъ мостъ, снова поднялись на гору и остановились у двухъ-этажнаго зданія, въ которомъ помѣщается трактиръ, по довольно широкой деревянной лѣстницѣ я вошелъ въ свѣтлыя сѣни, а изъ нихъ, черезъ небольшую переднюю, въ чистомеблированную и большую комнату, въ четыре окна, если я не ошибаюсь, ибо записать число оконъ я забылъ; стѣны этой комнаты окрашены по штукатуркѣ темно голубою краскою, а на стѣнѣ висятъ гравированные портреты помѣщицы. На подоконникахъ разставлены горшки съ еранью и окна украшены кисейными занавѣсками. Осмотрѣлъ и другія заднія комнаты, но въ нихъ замѣчательнаго ничего нѣтъ, все какъ обыкновенно. Меня встрѣтила женщина, пухлая и высокаго роста, въ нѣмецкомъ платьѣ, съ двуличневымъ платкомъ на головѣ, какъ у купчихъ.
   -- А что, матушка, можно тутъ у васъ отобѣдать? спросилъ я ее.
   -- Отчего нельзя, отвѣчала она.
   -- А что именно?
   -- Щи, бивштекъ, курицу...
   Я заказалъ щи и бивштексъ и отправился гулять въ садъ. Садъ и паркъ содержатся превосходно. Садъ расположенъ на гористомъ мѣстѣ, между оврагами. На каждомъ шагу въ саду вы встрѣчаете каскады и фонтаны. Глядя на эти непрерывно бьющія воды, я невольно вздохнулъ и подумалъ: "Если у тебя есть фонтанъ. Заткни его. Дай отдохнуть и фонтану" (извѣстный афоризмъ Кузьмы Пруткова). Глубоко и вѣрно! Полюбовавшись съ высоты сада, съ одной стороны на безконечную даль, разстилавшуюся передо мною, на пустоту и широту русскихъ пространствъ, съ другой стороны на деревню... (крестьяне въ Гостилицахъ русскіе, и, слѣдовательно, я не могъ вникать въ симптомы общественной чухонской жизни) я отправился въ трактиръ. Обѣдъ мой состоялъ изъ слѣдующихъ блюдъ: щи -- изготовленные плохо, кусокъ ветчины и пирогъ съ грибами, взятый мною изъ дома, и бивштексъ, крѣпкій какъ подошва, съ картофелемъ. Все это я запилъ доброю бутылкою Бургонскаго, которую также привезъ съ собою.... Изъ Гостиницъ, поговоривъ съ трактирною прислужницею -- миловидною чухоночкою (это большая рѣдкость) черезъ полчаса послѣ обѣда, а именно сорокъ-двѣ минуты шестаго, я отправился далѣе. Въ Гостиницы я пріѣхалъ въ часъ по-полудни, слѣдовательно всего пробылъ я въ этомъ живописномъ и истинно царскомъ мѣстѣ пять часовъ и сорокъ восемь минутъ. За обѣдъ,-- то есть за щи и бивштексъ, пухлая и высокая женщина взяла съ меня восемь гривенъ серебромъ. Не дешево! Тутъ только убѣдился я, какъ мало можно довѣрять свѣдѣніямъ, сообщаемымъ нашими туристами. Меня увѣряли, что въ Гостилицахъ трактиръ очень дешевый и порядочный. Замѣчу мимоходомъ, что въ Гостилицахъ есть бесѣдка, называемая Bellevue, откуда дѣйствительно видъ прекрасный. Бесѣдки съ такими названіями вы непремѣнно найдете во всѣхъ большихъ русскихъ садахъ и паркахъ.... По дорогѣ отъ Гостилицъ до Лопухинки деревень я что-то вовсе не замѣтилъ, можетъ быть потому, что вздремнулъ.... Еще не было сорока-трехъ минутъ восьмаго, когда, оставивъ влѣво двухъ этажный деревянный домъ, выстроенный среди лѣсу, мы повернули на право въ аллею, по обѣимъ сторонамъ которой расположены крестьянскіе домики. Это и есть Лопухинка. Проѣхавъ аллею, не доѣзжая сада, мы остановились на право у крыльца деревенскаго домика, выкрашеннаго, къ моему удовольствію, сѣрой, а не жолтой краской. Здѣсь при выходѣ изъ коляски случилась со мною небольшая непріятность: оторвалась пуговица, поддерживающая штрипки у панталонъ. Вздоръ, а все-таки досадно. Въ домикѣ, у котораго мы остановились, помѣщается гостинница для пріѣзжающихъ. Въ нижнемъ этажѣ, въ одной изъ комнатъ table d'hôte, куда сходятся больные. Въ Лопухинкѣ, какъ извѣстно, устроено водолечебное заведеніе. Начинало смеркаться и я поспѣшилъ осмотрѣть мѣстность.... Войдя въ садъ, я повернулъ налѣво къ бесѣдкѣ, висящей надъ пропастью.... Удивительная картина!... Между двумя крутыми и высокими берегами, обросшими лѣсомъ, большой прудъ; вода имѣетъ зеленоватый колоритъ, напоминающій воду Рейна... Внизу, на противоположномъ берегу, у подножія лѣсистой скалы, съ которой сбѣгаютъ тысячи ключей, стоитъ деревянный двухъ-этажный домъ, въ которомъ помѣщается Водолечебница и въ сторонѣ нѣсколько будочекъ съ душами.
   Сдѣлавъ эти бѣглыя наблюденія, я возвратился въ гостинницу. Луна начинала ярко обливать крыльцо и площадку передъ нимъ, показываясь надъ вершинами деревьевъ. На крыльцѣ сидѣлъ кто-то и курилъ трубку. Подойдя ближе, я увидѣлъ человѣка небольшаго роста, но коренастаго, въ бархатной фуражкѣ блиномъ и набекрень, изъ-за которой торчали бѣлокурые или сѣдые кудри, при мѣсячномъ свѣтѣ хорошенько разсмотрѣть было нельзя, въ широкомъ пальто, безъ пуговицъ и въ шароварахъ....
   Но здѣсь собственно я прекращаю мои путевыя впечатлѣнія и замѣтки, за неимѣніемъ Гида въ Лопухинку, "безъ гида не пишется и ничего нейдетъ въ голову и приступаю къ копировкѣ съ натуры господина, сидящаго на крыльцѣ.
   Лицо его имѣло видъ грязноватый, потому что, кажется, онъ нѣсколько дней не брился. Увидѣвъ меня, онъ пустилъ изо рту клубы дыма, вѣроятно, послѣ затяжки, началъ обозрѣвать меня съ ногъ до головы, съ нѣкоторою наглостію, крякнулъ и запѣлъ дребезжащимъ голосомъ, впрочемъ, не безъ пріятности:
   
   "На зарѣ ты ее не буди,
   На зарѣ она сладко такъ спитъ,
   Утро дышетъ у ней на груди..." и проч.
   
   Во время пѣнія онъ все продолжалъ, однако, смотрѣть на меня, вдругъ голосъ его рѣзко прервался на словахъ:
   "И подушка ея горяча."
   -- Ба, ба, ба! Кого я зрю? воскликнулъ онъ и распростеръ ко мнѣ обѣ свои руки, не вставая однако.
   -- Не узнаешь, батенька, что ли, продолжалъ онъ: -- или вы этакъ все на команъ-ву-портеву, съ аристократическими закорючками, а съ нашимъ братомъ, съ простымъ дворяниномъ, который съ гордостью не поддается злому року.... Этого мимо, этого мы не узнаемъ... Ахъ, ахъ, ахъ! То-то! Катались и мы, душенька, на рысакахъ, умѣли запускать пыли-то въ глаза не хуже другихъ, тоже эдакъ силь-ву-пле мадамъ -- и прочее, ну а теперь кончено... да мнѣ, братецъ, наплевать на все --
   И онъ еще разъ затянулся, выпустилъ тучу дыма, и сплюнулъ.
   -- Какими судьбами ты здѣсь? сказалъ я, узнавъ дѣйствительно въ этомъ господинѣ одного изъ моихъ старыхъ уличныхъ знакомыхъ, съ которымъ въ дни моей молодости нерѣдко встрѣчался въ трактирахъ и въ другихъ публичныхъ мѣстахъ. Я не видалъ его лѣтъ десять, но слышалъ, что онъ послѣднее время пустился въ какую-то не совсѣмъ удачную спекуляцію, и что его постигло какое-то бѣдствіе....
   -- Я, душенька, я! собственною своей персоной, вскрикнулъ онъ вставая и расшаркиваясь передо мною иронически: -- вотъ гдѣ Богъ привелъ свидѣться.... Это не Дюссо, нѣтъ! тутъ, милый другъ, намъ не подадутъ котлетъ à la Ришельё, съ субизскимъ соусомъ и съ бутылочкой замороженнаго.... Сколько хочешь кричи: Simon! неуслышитъ; отсюда далеко!-- Ты спрашиваешь, какъ я попалъ сюда? Воздухомъ, братецъ, свѣжимъ подышать захотѣлось, отъ прежней жизни оторваться, луной полюбоваться... Вишь, шельма, какъ свѣтитъ!... (Онъ чубукомъ ткнулъ на луну съ нѣкоторою досадою). Не зналъ, что случится, вотъ и пришлось полечиться.... Ну, да все это вздоръ.... Поцалуй меня и садись.... Ужасно радъ, что тебя встрѣтилъ, я человѣкъ простой, безъ закорючекъ, люблю тебя смерть, чортъ знаетъ за что, вѣдь ты выѣзжаешь все на тонкостяхъ, тебѣ бы все bouquets de l'Imperatrice, или эдакіе мозгъ одуряющіе Финь-Флёры. Да брось ты, братецъ, все это, ради самого Бога! тамъ, душенька, мягко стелятъ, да жостко спать, тамъ все для выставки, а не для души. Что ты тамъ ни толкуй, а надо жить, братецъ, по душѣ, надобно, чтобы внутри-то у человѣка была музыка... чтобы какъ дотронулся до живой струны, такъ чтобъ и заиграла тамъ, въ глубинѣ, небесная внутренняя гармоника, а ты бы слушалъ ее да не наслушался, да сердечной, теплой водой, въ просторѣчіи именуемой слезами, обливался... вотъ что!... Я, братецъ, пожилъ на свѣтѣ, вездѣ вертѣлся, на все насмотрѣлся, все испыталъ; бывало народъ только ротъ разѣваетъ, какъ катить по Невскому или по Тверской, а искры летятъ по сторонамъ... У князя Каланчакова первые рысаки были, особенно одинъ рысакъ -- Птицей прозывался, а я, братецъ, намоемъ Вихрѣ и Птицу обжигалъ. Спроси у Петруши Драницыпа про меня.... Какими обѣдами я кормилъ.... Онъ, я чай, до сихъ поръ облизывается -- по 25 р. съ персоны, безъ вина.... какъ Богъ святъ!-- тебѣ это скажетъ и Фельегъ, и Легранъ, и Шевалье, и Дюссо, и Морсли эти всякіе... Людямъ по 5 цѣлкачей на водку бросалъ,-- этотъ мошенникъ Симонъ, я чай, не отопрется.... Нѣтъ, вотъ я тебѣ разскажу.... ты, душа моя, человѣкъ съ искрой, въ тебѣ есть, даромъ что ты все на экскюзе прохаживаешься, частичка Божьей благодати, эта поэзія-то что вы зовете, а по нашему внутренняя гармоника.... Хочешь выслушать?...
   -- Я слушаю, отвѣчалъ я, и подумалъ: -- да изъ моей копировки выходитъ, кажется, нечто похожее на Талантливыя натуры г. Щедрина....
   -- Это было, братецъ ты мой, продолжалъ мой знакомый, не безъ важности нахмуривъ брови и задумываясь: -- это было давно.... Тогда еще сѣдой волосъ не прокрадывался въ мои кудри.... Они у меня сами вились безъ щипцовъ парикмахерскихъ.... Только, бывало, мокрой щеткой проведешь по нимъ -- и готовъ.... никакой Грильонъ лучше не причешетъ.... Молодая кровь кипяткомъ кипѣла, а сердце любви да воли хотѣло. Состояніе у меня было хорошее, другому на два вѣка стало бы, а я его въ десять лѣтъ порѣшилъ, потому что не зналъ ни въ чемъ удержу; съ дѣтства омерзѣніе питалъ ко всякимъ шлагбаумамъ, къ вѣсамъ и къ м&#