# Как закалялась сталь

Николай Алексеевич Островский

## Островский Н. А.


## Как закалялась сталь.


Фрагменты рукописных редакций и варианты.


За пределами печатного текста в рукописи осталось довольно значительное количество эпизодов, сцен, отрывков, по разным причинам не включенных Островским в окончательную редакцию романа. Ниже приводятся, с некоторыми исправлениями, отрывки из рукописной редакции и первой журнальной публикации 1932 г.


## Часть I.


## Глава первая.


После фразы: "До того был удивлен услышанным, что даже пожелал встать и сказать учителю: "В законе Божием не так написано", но побоялся, как бы не влетело" и перед: "По закону Божию поп всегда ставил Павке "пять"":

Был Павка верующим, мать его, религиозная женщина, втолковывала ему Божеские истины, и он твердо знал, что мир сотворил Бог и не миллионы лет назад, а совсем недавно.

После слов: "Никому не прощал он своих маленьких обид: не забывал и попу незаслуженную порку, озлобился, затаился" и перед: "Много еще мелких обид перенес мальчик от отца Василия: гонял его поп за дверь, целыми неделями в угол ставил за пустяки и не спрашивал у него ни разу уроков, а перед пасхой из-за этого пришлось ему с неуспевающими к попу на дом идти сдавать" в рукописи следующий фрагмент:

Как-то невзначай столкнулся с сухоньким учителем на мостике у магазина (мельницы) и, набравшись смелости, остановил его. Рассказал ему всё. Учитель слушал внимательно с удивлением и интересом. Смотрел на воду.

-- И тебя, говоришь, выгнали за этот вопрос, а не за что-нибудь другое?

-- Нет, только за это. И теперь отец Василий на своих уроках меня за дверь выставляет, -- ответил Павка.

Хорошим оказался сухонький человек. Долго сидел он с Павкой на бревнах у пруда, рассказал много интересного про Вселенную.

А когда расставались, сказал ему, блестя на Павку своими серыми прищуривавшимися глазами:

-- "А Закон Божий всё же учи и у отца Василия ничего больше не спрашивай. А вырастешь, дружок, ещё кое-что узнаешь. А теперь надо" ...

И, глянув на часы, пошел мягкими шагами по улице.

После фразы: "А тому, белобрысому, обязательно набью морду, обязательно" следует ещё одно предложение:

Я бы ему и сейчас дал, да выгнать могут.


Между фразами: "Иди, Павка, я за кубом погляжу" и "Кончилась Павкина служба раньше, чем он ожидал, и так, как он и не предвидел" в рукописной редакции следовал отрывок, в котором Климка сообщал подробности истории Фроси, вынужденной провести ночь с поручиком, упоминаемым здесь с фамилией Мусин-Пушкин (в окончательном тексте этот персонаж стал безымянным):

Я, помнишь, тебе говорил, что они давно к Фросеньке подсыпались, и Прохошка, и Андрей Степанович, и Заливанов, но ничего у них не получалось. Слыхал я, как повара разговаривали насчет этого, а в ту ночь я закончил на кухне свое дело, значит, и пошел в мясную кладовку соснуть. Там двое нар свободных стояло, а на нарах мясо лежало, и, видать, подмочило нары-то, ну я за ящики завалился на брезент. Уже засыпать стал, когда слышу, дверь кто-то открывает, по голосам узнал, Фросенька и Глаша. Глаша и говорит, значит, Фросе: "Вот тут мы и заснем, здесь никого нету". Постелили они что-то на нарах, улеглись, а тут кто-то стучит и заходит. А это Прохошка засветил спичку и говорит: "Посуду, -- говорит, -- помыть надо, сверху принесли, так ты, Глашка, пойди помой"... А когда Глашка ушла, то Прохор Фроське и начал: "Дура ты, -- говорит, -- чего ломаешься? Мусин-Пушкин, -- говорит, -- дает триста целковых". А Фрося отвечает: "Что ты врешь, подлец, чего набиваешься, что я тебе, гулящая какая, что ли? Покупатель какой нашелся! Всех норовите за десятку купить, думаете, как баба, так и продажная"!

А Прохошка, как змея, все долбит и долбит: "Ты подумай, -- говорит, -- триста целковых, дурой будешь, если не согласишься, как хочешь, но я тебе говорю: таких денег никто из вас видать не может, а Мусин-Пушкин что? У него денег миллион, он может дать. Как хочешь, -- говорит, -- а если соглашаешься, то иди сейчас". И долго он ей говорил все про то же одно уламывал; сначала Фроська все ругалась, а потом все меньше да меньше. Только сказала: "Человека продавать -- продаете, а потом и обманете". А Прохошка ей, значит, и говорит: "Какой обман может быть, вот тебе пятьдесят целковых наперед, а остальные потом получишь. Бери, дурочка, да соглашайся, а то другую девчонку найдем. И то с тобой не возились бы, а то понравилась ты поручику, для него ж тебя и за буфет поставили. Ну вот, -- говорит, -- как надумаешь, согласишься, так приходи сейчас наверх, там они все собрались на начальничьей квартире". И пошел. Лежу я, виду не подаю, что здесь, а меня за ящиками и не видать, но слышу Фросенька плачет здорово, так и плакала, пока Глаша не пришла. Та её и спрашивает: "Чего, дескать, плачешь, что случилось"? А Фрося и говорит ей: "Жизнь моя собачья. Вот в семье у нас восьмеро душ, а работали только я да мать. А теперь мать больна, все оборвались, есть нечего, и моих шестнадцать (16) рублей на хлеб лишь бы хватило. И хоть головой в воду. Эх, судьба проклятая"! Посидели они так, поговорили, потом Глаша спать легла, а как захрапела она, так Фросенька поднялась тихонечко и в дверь пошла. А я подумал: неужели пошла Фросенька туда? Сам себе не верю. Вылез я из-за ящиков и в дверь за ней. А она уже по лестнице поднимается наверх. Я, значит, за ней. Гляжу, не в буфет пошла, а наверх, к начальнику на квартиру. Сам видал, подошла к двери, постояла и стучит. Открыл ей дверь Прохошка, аж осклабился, стервец, от радости, когда её увидал. Вошла, и Прохошка дверь закрыл. Я на самую лестницу попёр и около двери постоял, посидел. Слыхал, голоса кричат, что-то поют, пьянка, видно, шла там, как всегда, ну я и назад, чтоб не застукал меня кто-нибудь. Вот и всё.

Климка замолчал, прислушался. На нарах, где лежал Павка, было тихо.

-- Ты что, спишь, что ли? -- спросил Климка.

-- Нет, не сплю, -- глухо ответил Павка.

По коридору кто-то прошёл. На кухне звякнула кастрюля. В углу кладовой возились с бумагой мыши. Глухо сквозь стену кладовки донесся рёв подходившего поезда. Климка услыхал тихий голос Павки:

-- Ну, ты спи, а я пошёл, поезд подходит.

Сухо щелкнула за ним дверь.

"Чудной он парень какой-то, -- подумал об ушедшем Павке Климка. -- У него за всех сердце болит".

И, повернувшись на другой бок, задремал.


## Глава вторая.


В первоначальном варианте отсутствуют абзацы начала главы, посвящённые Февральской революции и последующим событиям от слов: "В маленький городок вихрем ворвалась ошеломляющая весть: "Царя скинули!"" и до: "Загнали и на вокзал воротились, и дальше двинулись эшелон за эшелоном". Повествование непосредственно начиналось с 1918 г.. причём не с весны, а с лета:

Голубым обжигающим зноем залиты тихие, сонливые улочки и домишки городка. Лишь в частных садах -- палисадниках, лениво прилегавших между улицей и усадьбой, было не так душно, и все обитатели, выгнанные жарой из комнат, расположились здесь, прямо под сливами, яблонями и вишнями на прохладной траве, прячась под их спасительную тень, куда не могли проникнуть сжигающие лучи солнца, решившего всех их в этот день довести до полного изнеможения, и распаренные, расслабленные жарой обыватели в эти послеобеденные часы или спали, или вели вялые балачки (беседы). В небольшом садике, рядом с громадным парком усадьбы Лещинского, под горбатенькой грушей, на животах, подперев руками головы, лежали трое: Сережка Брузжак, Климка и Павка, трое приятелей, которых жара загнала тоже под сень груши. Обсуждали серьезный вопрос. Разрабатывался план набега на сливы и яблоки сада адвоката Лещинского. Приятели не прочь были покушать этих вкусных вещей, и достать их можно было только в саду богатого Павкиного соседа, сейчас они кончали разработку своего плана и распределили роли. Сережа поднялся с земли, подошел к высокому дощатому забору, отделявшему усадьбу Лещинских от садика, где лежали ребята, и заглянул в щелку от выпавшего сучка. Прямо перед собой увидел он широкую аллею, посыпанную песком, фигурные клумбы, окаймлявшие её, полные цветов, и ровные ряды фруктовых деревьев. Аллея уходила далеко в глубь сада и заворачивала к дому, угол которого был виден сквозь зелень. От аллеи направо к ажурной беседке, заросшей диким виноградом, шла дорожка, обсаженная с боков кустами смородины. Большего рассмотреть Сережа не мог, людей в саду не видел и уже собирался сообщить об этом смотревшим на него друзьям, когда по дороге застучали копыта скачущей лошади и вынесшийся на шоссе всадник перелетел одним рывком через канаву, отделявшую шоссе от низенького забора садика, сдерживая разгоряченную лошадь. Перегнувшись через седло, всадник махнул нагайкой лежавшим Павке и Климке:

-- Гей, хлопці, ходить сюди! ("Эй, ребята, подойдите сюда" (укр.))!


## Глава третья.


После слов: "В губернии развивалось партизанское движение" и перед: "Жухрай в эти дни не знал покоя" текст в рукописи имел следующий вид:

Уже насчитывалось до десятка партизанских отрядов, частично организованных большевиками, частью украинскими эсерами.

В итоге, по сравнению с рукописью, в пятом издании это место приобрело несколько обеднённый вид.

Далее в печатном тексте пропущена фраза:

Валя оглянулась на стук в дверь.

-- Кто там? -- спросила она и откинула крючок. В открытой двери появилась рыжая всклокоченная голова Марченко. Климка, видно, быстро бежал. Он запыхался и покраснел от бега.

-- Мама дома? -- спросил он Валю.

-- Нет, ушла.

-- А куда ушла?

-- Кажется, к Корчагиным. А ты что к матери имеешь? -- Валя задержала за рукав собравшегося было бежать Климку.

После слов: "Торжественно обещала Тоня" в конце главы:

Дождь дробно стучал в окна. Журчала стекающая с крыш вода. Налетающий ветер тревожил в саду вишни, пригибал их к окну, и тогда веточки постукивали в него, и Ира (Тоня) не раз поднимала голову, прислушиваясь, не стучит ли кто, и, убеждаясь, что это лишь ветер, морщила брови. "Мешает писать", - досадовала она. На столе перед ней лежала стопка исписанных листов. Закончив последний, Ира (Тоня) закуталась потеплее в шаль и стала перечитывать только что написанное письмо:

"2 ноября 1918 г.

Милая Таня!

Я пользуюсь случаем, что едет помощник папы в Киев и посылаю тебе своё письмо. Я давно не писала. Прости. Но теперь такое время, что это трудно. Некем переслать. Я постараюсь написать всё со мной происходящее за последние месяцы. Я писала уже, что осталась учиться здесь. Папа не согласился на мой возврат в Киев. Он не хочет в такое тревожное время отпускать меня далеко от себя. Мне осталось закончить 7 класс, и я согласилась остаться.

Здесь я бы ни за что не осталась, если бы не то, о чём я тебе писала. Я сначала думала, что всё это мимолётная шалость, но теперь я сознаю, что моя привязанность к Павлу более глубокая, чем я этого даже ожидала. Я тебе уже писала о нём и вот сейчас в глубокую осень, когда беспрерывно льют дожди и в грязи можно утонуть, в этом скучном городишке всю эту серую жизнь скрашивает и всю меня наполняет это неожиданно родившееся чувство к чумазому кочегару.

Я уже вырастаю из беспокойной иногда взбалмошной девчонки, вечно ищущей в жизни чего-то необычайного. Ты знаешь, сколько неприятности и волнений приходилось мне переносить из-за поисков необычных людей, необычных переживаний".

Другой вариант:

"29 ноября 1918 года

Милая Таня!

Случайно в Киев едет помощник папы, и я посылаю им это письмо.

Не писала давно. Прости.

Но сейчас такие тревожные дни, всё так перепуталось, что нельзя собрать мысли. Да если бы даже хотела написать, не было кем переслать, почта не ходит.

Ты уже знаешь, что папа не согласился на мой возврат в Киев. Седьмой класс я буду кончать в местной гимназии.

Мне скучно из-за друзей, особенно из-за тебя. Здесь у меня нет никого из гимназической среды. Большинство -- неинтересные пошлые мальчишки и кичливые, глупые провинциальные барышни.

В прошлых письмах я писала тебе о Павлуше. Я ошиблась, Таня, когда думала, что моё чувство к этому молодому кочегару просто юношеская шалость, одна из тех мимолётных симпатий, которыми полна наша жизнь, но это неверно. Правда, мы оба очень юные. Нам обоим вместе всего тридцать три года, но это что-то более серьёзное. Я не знаю, как это назвать, но это не шалость.

И вот сейчас, в глубокую осень, когда беспрерывно льют дожди и в грязи можно утонуть, в этом скучном городишке всю эту серую жизнь скрашивает и всю меня наполняет это неожиданно родившееся чувство к чумазому кочегару.

Я уже вырастаю из беспокойной, иногда взбалмошной девчонки, вечно ищущей в жизни чего-то яркого, необычного. Из груды прочитанных романов, оставляющих порой след нездорового житейского любопытства, способствовавшего стремлению к более яркой и полной жизни, чем вся эта так надоевшая и опротивевшая однообразная серость подавляющего большинства таких девушек и женщин той среды, к которой принадлежу и я, и из погони за необычным и ярким явилось чувство к Павлу. Я никого не видела из среды знакомой мне молодежи, ни одного юноши с сильной волей и крепко очерченным своеобразным взглядом на жизнь, и сама-то наша дружба необычна. И вот эта самая погоня и мои взбалмошные "испытания" однажды чуть не стоили жизни юноше. Мне сейчас даже стыдно об этом вспоминать.

Это было в конце лета. Мы пришли с Павлушей к озеру на скалу, любимое моё место, и вот всё тот же бесёнок заставил меня ещё раз испытывать Павла. Ты знаешь тот огромный обрыв со скалы, куда я тебя водила прошлым летом. Вот с этой пятисаженной высоты, подумай, какая я сумасшедшая!

Я сказала ему:

-- Ты не прыгнешь отсюда, побоишься.

Он посмотрел вниз на воду и отрицательно покачал головой:

-- Ну его к чёрту! Что мне, жизни не жалко, что ли? Если кому надоело, пускай и прыгает.

Он принимал мои подзадоривания за шутку. И вот, несмотря на то, что я несколько раз была свидетелем его смелости, и даже отчаянной до дерзости иногда, но сейчас мне казалось, что он не в состоянии сделать действительно отважный поступок, рискуя жизнью, и что его хватает только лишь на мелкие драки и авантюры, на подобные истории с револьвером.

И вот тут случилось то нехорошее, что заставило меня раз на всегда отказаться от этих взбалмошных выходок. Я ему высказала своё подозрение в трусости и хотела только проверить, способен ли он вообще совершить этот поступок, но не заставить его прыгать. И вот, чтобы ударить побольней, я, увлечённая этой игрою, предложила условия: если он действительно мужествен и хочет моей любви, то пусть прыгает и в случае выполнения получает меня.

Таня, это было нехорошо - я глубоко сознаю. Он несколько секунд смотрел на меня, ошеломленный таким предложением. И я даже не успела вскочить, как он, сбросив с ног сандалии, рванулся с обрыва вниз.

Я дико закричала от ужаса, но было поздно - напряжённое тело уже летело вниз к воде. Эти три секунды казались бесконечными. И когда плеснувшая фонтаном вверх вода мгновенно скрыла его, мне стало страшно, и, рискуя сама сорваться с обрыва, я с безумной тоской смотрела на расходившиеся по воде круги. И когда, после бесконечного, как казалось, ожидания из воды показалась родная чёрная голова, я, зарыдав, побежала вниз к проезду.

Я знаю, что прыгал он не для того, чтобы получить меня, этот долг остаётся за мной до сих пор не отданный, а из желания раз навсегда покончить в отношении испытания.

Ветви стучат в окно и не дают мне писать. У меня сегодня совсем невесёлое настроение, Таня. Всё кругом так мрачно, и это отзывается и на мне.

На станции непрерывное движение. Немцы уходят. Они движутся со всех сторон и постепенно грузятся, уезжая. Говорят, что в двадцати верстах отсюда идёт бой между повстанцами и отступающими немцами. Ты ведь знаешь, у немцев тоже революция и они спешат на родину. Рабочие со станции разбегаются. Что-то будет дальше, не знаю, но на душе очень тревожно. Ожидаю от тебя ответа.

Любящая тебя Ира (Тоня)".


## Глава четвёртая.


После слов "головний (главный (укр.)) атаман Петлюра" и перед "В тот апрель мятежного девятнадцатого года насмерть перепуганный, обалделый обыватель, продирая утром заспанные глаза, открывая окна двоих домишек, тревожно спрашивал ранее проснувшегося соседа" в рукописи и журнальном варианте 1932 г. текст имел следующий вид:

В этой эсеровско-кулацкой мути железо-багровыми (железно-багровыми) островками (островами) боролись большевистские бедняцкие партизанские части, и дрожала земля под сотнями и тысячами копыт, тачанок и артиллерийских повозок.

В окончательной редакции "части" заменены "отрядами", значительно ослаблены цветовая символика и контрастный параллелизм: "эссеровско-кулацкую" -- "большевистские бедняцкие партизанские". "Муть", как нечто серое, противопоставлена просто красному цвету, без цветистого вычурного эпитета.

После слов: "Совершенно отупевшие обыватели соскочили со своих теплых кроватей - прилипли к окнам" шёл следующий текст:

Автоном Петрович поднял голову, прислушался. Нет, он не ошибся - стреляют, и быстро вскочил на ноги. Влипнув носом в стекло окна, он простоял несколько секунд. Сомнение быть не могло - в городе шел бой. Надо снимать флажки сейчас же под портретом Шевченко. За петлюровские флажки от красных попасть может, а портрет Шевченко как те, так и другие уважают. Хороший человек Тарас Шевченко: повесишь его и не бойся - кто бы не пришел, слова плохого не скажет. Флажки -- это другое дело. Он, Автоном Петрович, не дурак, он не растяпа, как Герасим Леонтиевич. Зачем рисковать Лениным, когда есть такой удобный выход?

Он постепенно отдирает флажки, но гвоздь вбит крепко. С силой рванул его и, потеряв равновесие, плюхается со всего размаха на пол. Разбуженная шумом жена вскакивает.

-- Ты что с ума сошёл, что ли, старый дурак?

Но Автоном Петрович, пребольно ударившись крестцом о пол, подстегиваемый болью, накидывается на жену:

-- Тебе лишь бы спать. Ты царство небесное так проспишь. В городе чёрт знает что делается, а она спит себе. Я и флажки вывешивай, я и снимай, а тебя это, значит, не касается.

Брызги его слюны попадают на щеку жены. Она закрывается одеялом, и Автоном Петрович слышит её придушенное:

-- Идиот!

Фраза, идущая после этого фрагмента вместо: "А в окна стучал молотком отзвук стихающих выстрелов, и на краю города, у паровой мельницы, отрывисто, по-собачьи лаял пулемет" в окончательной версии приобрела другой вид: "Выстрелы стихают, только на краю города отрывисто, по-собачьи, лает пулемет".


## Глава пятая.


"Непроглядная, нахмуренная ночь.

В такие ночи даже широко раскрытые зрачки не могут одолеть темноты, и люди движутся ощупью, вслепую, рискуя в любой канаве свернуть голову.

Обыватель знает: в такое время сиди дома и зря не жги свет. Свет может притянуть кого-нибудь непрошеного. Лучше всего в темноте, спокойнее. Есть люди, которым всегда неспокойно. Пускай себе ходят, до них обывателю нет дела. Но сам он не пойдет. Будьте уверены, не пойдет.

И вот в такую ночь двигался человек".

В рукописи это место подано шире, значительно подробно с некоторыми смысловыми и стилистическими различиями:

Неприглядная, нахмуренная выдалась эта ночь.

Тёмные тучи, как клубы дыма от далекого пожарища, медленно ползли по иссиня-чёрному небу и, натыкаясь на луну, заволакивали её густым маревом, и она за ними тускнела, словно по ней мазнули грязью. Надвигающиеся тучи клали свои мазки всё гуще и гуще, и желтоватая, с чуть дрожащим отсветом луна тонула в них, словно погружаясь в чернила.

В такие минуты даже широко раскрытые зрачки не могут одолеть толщи темноты, и тогда люди движутся наугад, ощупью, вслепую ставя ноги, рискуя в любой канаве свернуть шею. Мало ли отчего можно было сломить голову, раз вышел человек из дому, раз понесла его нелёгкая на улицу в такую пору, да в такое времечко, как в этот апрель 1919, когда так легко было заработать лишнюю дырку в голове или туловище, или недосчитаться пары-другой зубов, вышибленных кованным прикладом, либо отделаться одним переломленным шальным ударом ребром.

Обыватель знает: в такое время сиди дома и светом не очень раскидывайся, он штука заманчивая. Глядишь, на свет и притянет кого-нибудь непрошенного, беды не оберёшься. Лучше всего в темноте, так спокойнее. Ну, а если кого носит в такую пору, то пусть его носит. Есть люди, которым всегда неспокойно. Чёрт с ними, пускай себе ходят, до них обывателям нет дела. Но они, эти беспокойные, и не появятся, будьте уверены, не пойдут.

И вот в такую ноченьку, по средине улицы, поминутно увязая в грязи, а в особо рискованных местах пристукивая тяжким словечком, быстро двигалась человеческая фигура.

После слов: "У Брузжаков Павку не сиделось" вместо фразы: "Он ушел, несмотря на уговоры остаться обедать" в рукописи следует полная противоположность этому:

Когда Корчагин собирался уходить, Валя, зная о том, что он последние дни сидит дома голодный, так как не за что было достать еду -- все, что можно было продать, семья Корчагиных променяла на хлеб, -- заставила его остаться обедать, угрожая поссориться с ним, и он, чувствуя, что действительно голоден, остался и с должной энергией принялся за кашу...

Подходил к дому с надеждой увидеть Жухрая.


## Глава шестая.


Реплика Тони (Иры), начинающаяся словами: "Послушай, мама, у меня в комнате сейчас сидит Корчагин, помнишь"? в рукописи оканчивалась следующими словами:

Может, только несколько дней. Он голоден, измучен. Мамочка, если ты меня любишь, ты не будешь возражать. Я тебя очень прошу.

После реплики Тони (Иры) про то, что Корчагина могли "расстрелять, как взрослого" и перед фразой: "Екатерина Михайловна была встревожена присутствием в доме Корчагина" следовало:

Больше они не сказали друг другу ни слова. Перенеся в своей жизни очень много страданий от суровой, культурно отсталой матери, Екатерина Михайловна, помня об этой тяжелой муштровке, пропитанной заботами о ханжеском "приличии" и "благовоспитанности", воспитала дочь совершенно свободно от многих предрассудков, условностей мещанской жизни, помня о том, как они отравляли ей юность. Несмотря на это, она внимательно, а порой с тревогой следила за развитием дочери, незаметно помогая той выбираться из запутанных тупиков.

После слов "А эта девушка на пути -- большое счастье" в рукописи следующие строки:

Последние часы они проводят вместе близко.

-- Ты помнишь мой долг за скалу? -- слова ее чуть слышны.

Он чувствует ее волосы и, кажется, видит ее глаза. Конечно, он помнит.

-- Но разве я позволю от тебя долг взять? Я ж тебя так уважаю, Ира (Тоня). Не могу я тебе этого рассказать, не умею. Я же знаю, что ты это случайно сказала.

Больше говорить он не может. Да. Пожар от губ знакомой прерывает его. Как послушно тело гибкое, как стальная спираль... Но дружба юности выше всего, ярче пожара. Трудно, страшно трудно не поддаться магниту, но если сильна натура, честна дружба, можно.


## Глава седьмая.


Между двумя фразами Долинника Сергей в рукописи называл свою фамилию:

Долинник окинул быстрым взглядом Сергея:

-- Чей?

-- Брузжак.

-- А, Захара сын!

В некоторых изданиях это опущено.

После слов: "И, быстро протянув ей руку, он почти бегом пустился в город" и перед: "Несколько дней подряд Серёжа не появлялся на вокзале" рассказывалось:

В город вбежал с разбегу, чтобы хоть движением разогнать смущение. Когда устал, пошёл шагом. Навстречу двигалась какая-то фигура и, заметив Сережу, соскользнула с шоссе. Вырывая из кобуры револьвер, Сережа закричал:

-- Стой! Куда бежишь? Стрелять буду!

Фигура остановилась и испуганно залепетала:

-- Я, собственно говоря, никуда не убегаю. Я здесь вот недалеко, по делу.

Держа фигуру под прицелом, Сережа расспрашивал:

-- Кто такой?

-- Автоном П... Петр... ович...

Серёжа опустил револьвер. Он узнал своего соседа и рассмеялся:

-- Можете катиться дальше.

Засунув револьвер в кобуру, зашагал вперед, оставив перепуганного обывателя приходить в себя.

"Зря я на этого идиота раскричался, ведь это похоже на хулиганство. Нет, просто злость сгоняю", -- думал Серёжа.

От реплики после слов "Высокий, худой, перетянутый чеканным поясом, наступал на Долинника" в печатный текст вошла лишь первая половина, заканчивающаяся словами "Лошадь дохнет". Убрано детальное воспроизведение кавказского акцента. В рукописи это место предстаёт в таком виде:

-- Ты менэ ничаго не гавары. Давай сто подвод сэна. Лошид дохныт. Воеват с белым нелза. Ны дашь, рубат всэх будэм.

Долинник возмущенно разводил руками:

-- Откуда я тебе, товарищ, сто подвод сена достану в полдня? Ведь это ж на сёла ехать надо доставать. На это два дня мало.

Высокий заблестел глазами.

-- Я тэбе говору. До вэчэр сэна не будет, всем башка рубаем. Контрреволюцию делаишь, -- и он грохнул кулаком по столу.

Долинник вскипел:

-- Ты меня на испуг не бери. Я сам брать умею. А раньше завтрашнего дня сена не будет. Понял?

-- Вэчэр, чтоб сэна был, -- сказал, уходя, кавказец.

После слов: "Привезли их в город комбедовцы" следовало:

А вечером того же дня, не получив сена, отряд кавказцев окружил ревком, арестовал всех, даже уборщицу и конюха. Изредка награждая нагайками, повели на Подольский вокзал и заперли в товарный вагон. В саду ревкома стоял кавказский патруль. Плохо пришлось бы ревкомовцам, если бы не энергичное вмешательство военкомдива, товарища Крохмалля. После ультиматума латыша всех выпустили.

В рукописи эпизод после слов "Голубые - это что-то чересчур нежное" и перед "Прошло два месяца. Наступала осень" дан шире (в окончательной редакции сжато до одной фразы):

И властно охватив белокурую его голову, ожгла огнем губ. Если бы Сережу поставили бы к стенке, он меньше растерялся, чем от этого неожиданного поступка. Он ничего не мог понять, кроме того, что Рита его целует, эта Рита, которой он боялся пожать больше секунды руку.

-- Сергей, -- сказала она, отодвигая его затуманенную голову. -- Я буду сейчас твоей только потому, что ты полон юности, свежести и чувства твои чисты, как и твои глаза, и потому, что идущие впереди нас дни могут отнять у нас жизнь. Вот почему можно любить сейчас, пока у нас есть эти несколько свободных часов. В моей жизни ты будешь второй...

Прерывая ее, Сергей потянулся к ней и, хмельной, преломляя смущение, схватил её руки...


* * *


В его дни, в его зажженное борьбой сердце ворвалось и захватило глубоко большое товарищество к этой тогда непонятой, а теперь такой родной Рите, его, Сережи, женушки. И юноша первые дни был сбит с нормальной колеи, но работа, напряженная, неустанная, не ждала. И он опять втянулся в неё.

И до осени, приближающейся до нынешнего дня, жизнь подарила им только три-четыре встречи, встречи незабываемые, хмельные.


## Глава восьмая.


После слов: "В узенькие полоски телеграфных лент отстукивали "морзянки" шифрованные приказы" следовал иной текст:

... в них основное: "не дать привлечь внимание поляков на группировку конной армии". И если завязывались активные бои, то только лишь там, где продвижение поляков вперёд грозило втянуть в бой дивизии конницы Буденного (Будённый С. М. (1883 -- 1973 гг.) -- прославленный полководец Красной Армии, в годы гражданской войны командовал знаменитой Первой конной армией, впоследствии маршал Советского Союза). Общий план командования выразился в сжатом приказе:

"Члену Р. В. С. (Революционного военного совета) Раковскому (Раковский Христиан Георгиевич (1873 -- 1941 гг.) -- советский политический, государственный и дипломатический деятель, в 1919 - 1920 гг. -- народный комиссар внутренних дел УССР) и предреввоенсовету Троцкому (Троцкий (Бронштейн) Лев Давидович (1879 -- 1940 гг.) -- российский революционер, активный участник российского и международного социалистического и коммунистического движения, советский государственный, партийный и военно-политический деятель) и главному командарму двенадцатой, четырнадцатой и Конной начальнику группы тов. Якиру (Якир Иона Эммануилович (1896 -- 1937 гг.) -- советский военачальник, командарм 1-го ранга, ставший жертвой политических репрессий и расстрелянный через год после смерти Островского Н. А.).

Кременчуг, 23 мая 1920 г.

Поляки на Украине действуют двумя группами: Киевской и и Одесской. Часть своих сил имеют на левом берегу Днепра, главные же их силы, в том числе штурмовая сводная кавалерийская дивизия генерала Корницкого (Карницкого А. С. (1869 -- 1942 гг.) -- польского полководца, участника 1-ой Советско-польской войны) (бывшего конного Заамурского полка (1910 - 1914 гг.)) в составе десяти кавалерийских полков и подходящие части Познанского корпуса, сосредоточены в районе Белая Церковь, Володарка, Тараща, Ракитно.

Главные силы Одесской группы действуют на фронте четырнадцатой армии между железной дорогой Жмеринка -- Одесса и рекою Буг. Между названными группами, примерно на линии Раша, Тетиев, Брацлав, растянуты части первой Познанской дивизии. Румыны продолжают держаться пассивно. Армии Западного фронта, прорвав расположение противника, успешно продолжают развивать продвижение на Молодечно, Минск. Основная задача армий Юго-Западного фронта -- разгром и уничтожение польской армии на Украине.

Пользуясь разобщенностью названных выше групп противника и учитывая, что главные его силы стянуты в Киевский район, являются в то же время важнейшими в политическом отношении, решаю нанести главный удар Киевской группе противника.

Приказываю:

1) Двенадцатая армия, имея основной задачей захват железнодорожного узла Коростень, форсирует главными силами Днепр на участке севернее Киева, с ближайшей целью перерезать жел. дорогу в районе ст. Бородянка, Тетерев и не допустить отхода противника в северном направлении. На остальном фронте решительными действиями приковать противника и при первой возможности на его плечах ворваться в г. Киев. Операции начать 26 мая.

2) Группе тов. Якира с рассветом 26 мая на всем фронте группы перейти в решительное наступление в общем направлении Белая Церковь, Фастов, имея целью втянуть в бой возможно больше Киевской группы противника для связи с Конармией в левом фланге.

3) Конармии, имея основной задачей разгром и уничтожение живой силы и захват материальной части Киевской группы противника, с рассветом 27 мая перейти в решительное наступление в общем направлении на Казатин в разрез между Киевской и Одесской группами противника. С решительным натиском, сметая на своем пути встретившиеся части противника, не позднее 1 июня захватить район Казатин, Бердичев и, обеспечив себя заслоном со стороны Староконстантиновки, Шепетовки, действовать на тыл противника.

4) Четырнадцатой армии обеспечить успех операции главной ударной группы, для чего сосредоточить главные силы армии на своем правом фланге, решительным ударом овладеть не позднее 1 июня районом Винница -- Жмеринка. Операции начать 26 мая.

5) Разграничительные линии, указанные в директиве моей No 348 (сек.) 21 пол. 6, ввиду возможности настоящей директивы, распоряжения по ней командирам отдать шифром, как боевые задачи, касающиеся непосредственно армии, а в отношении соседей самой краткой ориентировки.

6) О получении отданных распоряжений донести. No 358 (сек. 89) пол. И. п. Командюгзап Егоров (Егоров Александр Ильич (1883 -- 1939 гг.) -- советский военачальник и военно-политический деятель, один из выдающихся полководцев Гражданской войны в России и первых маршалов Советского Союза), член Р.В.С. Берзин (Берзин Эдуард Петрович (1894 -- 1938 гг.) -- советский государственный и военный деятель), начшта(б)югозап Петин (Петин Николай Николаевич (1876 -- 1937 гг.) -- русский и советский военачальник".

Или (по журналу "Октябрь", 1964 г.):

"5) Разграничительные линии указаны в директиве моей No 348 (сек.) 21 пол.

6) Ввиду возможности настоящей директивы, распоряжения по ней командирам отдать шифром, как боевые задачи, касающиеся непосредственно армии, а в отношении соседей самой краткой ориентировки.

7) О получении отданных распоряжений донести. No 358 (сек. 89) пол. И. п. Командюгзап Егоров, член Р.В.С. Берзин, начштабюгозап Петин".

После слов: "И, отъезжая от ворот, Павел вспомнил последние слова приказа Реввоенсовета, прочитанные перед всем полком" и перед "Рабоче-крестьянская страна любит свою Красную Армию" текст приказа цитируется обширнее:

"...Посему приказываю:

1) В устной и печатной форме неутомимо и повторно разъяснять красным войскам и, в частности, свежим формированиям, что польские солдаты сами являются бессильными жертвами польской и англо-французской буржуазии и что наш долг поэтому

требует от нас принимать пленных польских солдат как заблуждающихся или обманутых братьев, чтобы затем вернуть их в освобожденную польскую отчизну как братьев просветленных.

2) Строжайшим образом проверять все слухи, сведения и донесения о жестокостях по отношению к польским пленным, а равно к местному населению, из какого бы источника эти сведения ни исходили.

3) Твердо напомнить командарму и комиссарскому составу его ответственность за строжайшее исполнение сего приказа".


## Глава девятая.


После слов: "затрёпанный билетик No 967 Коммунистического союза молодежи Украины" следовало:

В нем значилось: 1919 год, время вступления в организацию.

В рукописи номер билета 9671.

Часть фразы: "Стояли у балюстрады над обрывом; внизу серой массой воды поблескивал Днепр; против течения, из-за громадины моста полз буксирный пароход, устало шлепая по воде крыльями колес, таща за собой две пузатые баржи" в рукописи имела следующий вид: "против течения, из-за громадины моста устало шлепал по воде колёсами буксирный пароходик, таща за собой две пузатые баржи". Ради большей художественной выразительности в новой редакции использован метафорический оборот "крылья колёс", как образное обозначение колёсных плиц, который может восприниматься, как не вполне удачный, так как возникает двусмысленность и путаница с аналогичным терминологическим специальным словосочетанием "крылья колёс", обозначающим неподвижные части транспортных средств и имеющих вращающиеся колёса механизмов и представляющие собой прикреплённые к корпусу особые щитки, расположенные сверху и с одной стороны от колеса для защиты механизма и людей от нежелательных последствий вращения (обеспечивающие безопасность покрытия, полукожухи).

Между фразами: "Я теперь не тот Павлушка, что был раньше" и "И я плохим буду мужем, если ты считаешь, что я должен принадлежать прежде тебе, а потом партии" в рукописи стояло:

Мне стыдно вспомнить, что я из-за твоих глаз со скалы кидался. Теперь не кинулся бы ни за что. Жизнью надо рисковать за другое, за большое, а не за глаза девушки.

Вместо "Павлушка" в рукописном варианте "Павлуша".

После слов "И осенней промозглой ночью десятки тысяч сынов трудового народа вошли в холодную воду пролива, чтобы в ночь перейти Сиваш и ударить в спину врага, зарывшегося в укреплениях" и перед "В числе тысячи шел и Жаркий Иван, бережно неся на голове свой пулемет" в рукописи:

Вели этих людей -- покрытые неумирающей славой товарищи Котовский (Котовский Григорий Иванович (1881 -- 1925 гг.) -- революционер, советский полководец) и Блюхер (Блюхер Василий Константинович (1890 -- 1938 гг.) -- советский военный, государственный и партийный деятель, позднее маршал Советского Союза). И за вождями без страха шли тысячи, чтобы раздавить голову последней гадине, свернувшейся клубком на полуострове и высунувшей свою ядовитую голову у Чонгара.

После слов: "А Павел, пробыв две недели дома, уезжал обратно в Киев, где его ждала работа" в конце главы идёт следующий текст:

В железнодорожном райкоме комсомола появился новый секретарь Жаркий. Павел встретился с ним в отсеке (отделе секретаря), и первое, что бросилось в глаза, -- это орден. Чувство встречи Павел не смог сразу освоить, но где-то в глубине самого себя всё же колыхнулась ревность. Жаркий -- герой Красной Армии, тот самый Иван, который там, под Уманью, сразу начал борьбу за первенство в отваге и исполнении боевых заданий. Теперь Жаркий -- секретарь райкома, его непосредственное "начальство". Жаркий встретил Павла дружески, как старого приятеля, и Корчагин, устыдившись своего мимолетного чувства, Крепко с ним поздоровался. Работали споро и слыли друзьями. На губернской конференции от железнодорожного райкома вошли в состав губкома (губернского комитета) комсомола двое: Павел и Жаркий. Корчагин добыл у администрации небольшую комнату; поселились в ней коммуной: Жаркий, Павел, Старовой -- агитпроп коллектива и Званин -- член бюро коллектива. Дни проходили в работе; лишь поздно ночью возвращались друзья домой. Первые весточки о новой политике партии получили в губкомоле (губернском комитете молодёжи), но это были лишь обрывки, еще не сформированные. Но через несколько дней, на первой проработке тезисов, обозначились разногласия. Павел не совсем понял установку тезисов, но ушел с совещания с тяжелым чувством недоверия и сомнения. Встретился в литейном с Дударковым, приземистым мастером-коммунистом. И тот, мигая выцветшими глазами на свет, остановил Корчагина:

-- Что это, в самом деле, буржуев возвращают на старое место? Говорят, магазины откроют. Торговля пойдет во всю ивановскую. В общем, били, а потом, здравствуйте, всё по-старому.

Павел ему не ответил, но сомнения заползали к нему всё больше и больше. В борьбу против партии втянулся незаметно, но когда втянулся, то сразу же повел ее остро. Первое его выступление на пленуме губкома вызвало бурную дискуссию. Сразу же разделились на меньшинство и большинство. А дальше закружились больные дни. Вся парторганизация, комсомол лихорадили в дискуссионной горячке. И непримиримая позиция Корчагина и его товарищей создала в губкоме невыносимую атмосферу. Аким, секретарь губкома (в других вариантах "председатель губкомола", кроме того, рядом персонажей именуется Якимом (подразумевается диалектное произношение этого имени)), крепкий, крутолобый, весь начиненный энергией, развитой и политически, вместе с Устинович пытались индивидуально проработать вопросы с Корчагиным и его единомышленниками, но из этого ничего не вышло. Павел в упор поставил грубо и прямо следующее определение:

-- Ты мне ответь, Яким, буржуазия получает права на жизнь. Я в высокой теории не разбираюсь. Я понимаю одно, что НЭП -- это предательство нашего дела. Не за это мы боролись, и мы, рабочие, с этим не согласны и будем против этого бороться изо всех сил. А вы, может быть, хотите буржуйскими лакеями сделаться? Пожалуйста.

Аким вскипел:

-- Павел, ты пойми, что ты говоришь. Ты оскорбляешь всю партию. Ты клевещешь на нее. Ты уперся в своем фанатизме и не желаешь понять простых вещей, что, ведя дальше политику военного коммунизма, мы погубим революцию, мы дадим возможность контрреволюции поднять против нас крестьянство. Ты не желаешь этого понять. А раз ты не хочешь по-большевистски проработать этот вопрос, а угрожаешь борьбой, то мы будем бороться. Мы и так потратили на вас массу времени совершенно бесполезно.

Они расстались врагами. После выступления на общепартийном собрании района, где приезжие из центра представители рабочей оппозиции были провалены большинством, Павел выступил с недопустимой резкой речью, с обвинением партии в предательстве. На другой день экстренным пленумом губкома был исключен из его состава вместе с четырьмя другими товарищами. С Жарким он не разговаривал. Они были в двух различных лагерях. И Павлу удалось провалить Жаркого на собрании своего коллектива, где за Павлом шло большинство. Борьба углубилась, и в результате нее Павел был исключен из райкома и снят с секретаря коллектива. Последнее привело к бурному столкновению, и два десятка товарищей сдали свой комсомольский билет. И, наконец, Корчагин с его единомышленниками был исключен из организации. Для него наступили мрачные дни, самые беспросветные, какие он только видел в своей жизни. Жаркий из коммуны ушел. Выбитый из колеи, морально подавленный, Павел стоял на мостике, идущем над вокзалом, и ничего не видящими глазами смотрел вниз, где взад и вперед двигались паровозы и составы. Его кто-то тронул за плечи. Это был Орешников, бугреватый, весь в веснушках, комсомолец. Павел его недолюбливал и раньше за его пронырливость и всезнайство. Был он секретарем ячейки на кирпичном заводе.

-- Что, тебя исключили? -- спросил он, бегая по Павлу белесыми глазами.

-- Да, -- коротко ответил он.

-- Я всегда говорил, -- заторопился Орешников. -- Что ты хочешь? Ведь везде жиды сидят. Они везде пролезли, везде командуют. Им выгодно эту лавочку устроить. Ведь на фронте ты воевал, а они дома сидели. А теперь тебя исключают.

Он гадливо подхмыкнул.

Павел смотрел на него глазами, полными ненависти, и, чувствуя, что сейчас произойдет что-то нехорошее, не имел сил сдержать себя. Его рука схватила Орешникова за грудь, и, вне себя, Павел рвал его во все стороны.

-- Ты, белогвардейская душа, проститутка проклятая, ты что сказал? Ты кому это сказал, кулацкая душа? Ты, гад, знаешь, что когда в моем городе белые большевиков расстреливали, так больше половины из них были евреи-рабочие. Эх, ты! С кем говоришь? И ты к оппозиции примкнул? Стрелять таких гадов надо.

Орешников вырвался и полетел стремглав вниз по лестнице. А Корчагин смотрел вслед ему дикими глазами. "Так вот еще кто с нами согласен"!


* * *


Оперный театр был наполнен людьми. Они узенькими ручейками вливались во все входы и заполняли партер и ярусы. Это было объединенное заседание общегородской парторганизации совместно с комсомолом. Подводились итоги внутрипартийной борьбы.

В фойе театра и в проходе партера шли разговоры о том, что сегодня ожидают возвращения членов рабочей оппозиции партии. В переднем ряду сидели Жухрай, Устинович, Жаркий, обсуждая этот вопрос. Рита отвечала Жаркому:

-- Они возвратятся. Жухрай говорит, что перелом уже произошел. Бюро губкома решило: в случае возвращения и осуждения своих ошибок принять всех обратно, создать товарищескую атмосферу и в знак доверия искренности возвращающихся на предстоящем съезде ввести Корчагина членом губкома. Я с большим волнением ожидаю начала.


* $ *


Председатель долго звонил. Когда зал успокоился:

-- Теперь, после доклада губкома партии, даем слово представителям оппозиции в комсомоле. Слово предоставляется товарищу Корчагину.

Из последних рядов поднялась фигура в защитной гимнастерке и быстро взбежала по мостику на трибуну. Откинув голову назад, придвинулась к самому барьеру и, пробежав рукой по лбу, словно что-то вспоминая, упрямо тряхнула кудрявой головой, и обе руки крепко легли на спинку барьера.

Павел увидел наполненный людьми театр, он чувствует тысячи глаз, устремленных на него, огромный партер и все пять ярусов театра затихли, ожидая.

Эти несколько секунд, которые он стоял молча, стараясь побороть охватившее его волнение. Оно было так велико, что он не нашел сил говорить сразу. Недалеко от трибуны, в переднем ряду, рядом с Устинович, цельной глыбой сидел в кресле председатель губ. ЧК Жухрай. Он смотрел на Павла выжидающе и улыбнулся неожиданно улыбкой суровой, ободряющей. И как-то тяжело было видеть в этой могучей фигуре пустой рукав френча, засунутый в карман за бесполезностью. На левом кармане френча, окаймленный темно-багровой лентой, поблескивал овал красного знамени. Павел оторвался взглядом от переднего ряда, ведь надо было говорить, его ждали. И звонко, во всю силу напряженного, как перед ударом, всего своего существа, бросил в зал:

-- Товарищи! -- и побежало на подъем сердце, и чувствовал -- весь загорается ярким жгучим и почудилось, словно зал зажжен тысячами люстр; и отсвет их ожег тело. И слова страстные, как схватка, ударились в зал, и тысячи людей, когда к ним долетели эти слова, тоже стали наполняться волнением. А голос юный, звонкий, до краев наполненный неудержимой страстью энтузиазма, вспыхивал искрами. И они, эти искры, долетали до самых далеких ярусов, под самый купол свода.

-- Я должен говорить сегодня о прошлом. Вы ожидаете моих слов, и я буду говорить. Я знаю, речь моя будет тревожная, и это, наверно, не политика, это речь от сердца, от всего меня, от всех тех, кого я сейчас представляю. И я буду говорить о жизни нашей, о пламени, которым горим, которое сжигает нас, как сжигает уголь гигантская глотка топки, нашим огнем живет страна, нашим огнем республика победила, нашим огнем, нашей кровью, разгромленный, изничтоженный в вороньей стае, и мы, юные, огнем захваченные вместе с вами, жизнь видавшие, обновляли землю. Дрались жестоко под одними знаменами нашей партии великой, невиданной железной партии. Два поколения гибли в сечах, отцы и дети, два поколения собрались сейчас здесь. И ожидайте от нас, своих сподвижников, совершивших тягчайшее преступление, мятеж против своего класса, против своей партии и порвавших железный закон партийной дисциплины. Ждете ответа? И за это партия отбросила нас от это партия отбросила нас от своих батальонов в тыл человеческой жизни, на глухие задворки. Как могло случиться так, товарищи, что мы, опаленные огнем революции, чуть было не предали ее? Как могло это случиться? Всем вам известна история нашей борьбы, борьбы с вами, большинством партийной организации. Как могло случиться то, что мы, не отстававшие от вас в самые мрачные дни для нашей республики, подняли этот мятеж? Воспитанные непримиримой ненавистью к буржуазии, мы приняли НЭП как контрреволюцию. Поворот партии к НЭПу, к этой новой форме борьбы пролетариата против буржуазии, только в другой форме, на других позициях, мы приняли как предательство интересов нашего класса. Наша борьба стала еще более непримиримой, потому что среди старой гвардии большевиков были товарищи, тоже поднявшие мятеж против решения партии. И мы, молодежь, зная их долголетнюю революционную работу, шли за ними, считая их истинными революционерами большевиками. Оказалось, мало одного энтузиазма, мало одной преданности революции, надо уметь понять сложнейшую тактику и стратегию гигантской борьбы, надо было понять, а это мы лишь сейчас поняли, что не всегда атака в лоб -- правильная атака. Бывает, значит, и так, что такая атака -- есть предательство революции. Велико же было наше ослепление, если даже имя вождя, имя товарища Ленина, повернувшее страну на новый путь, нас не останавливало. И мы, примкнувшие к рабочей оппозиции, обманутые красивой, казалось, такой правдивой борьбой за истинную революцию, бросились в комсомол, мобилизуя там силы и организовывая их против линии партии. Мы, члены бюро губкома комсомола, вам известны, после острой борьбы были исключены из его состава, тогда мы перенесли борьбу в районы. Нас разгромили и там, но уже с большим трудом, тогда мы укрепились по своим коллективам, где нам удалось мобилизовать за нас молодежь. И особенно упорно держался коллектив, где был секретарем я. Сопротивление наше достигло высшего напряжения, когда наш разгром в последних опорных пунктах был предрешен. Да, товарищи, это были тяжелые для нас дни. Ведь мучительно тяжело бороться против своей партии, когда неразрешенные вопросы мутили голову и так часто вставала мысль-- против кого ведешь борьбу? А до чего ведет внутрипартийная борьба, когда удары сыплются и с той, и с другой стороны, я со стыдом позора вспоминаю один разговор. Товарищ Жухрай, наверно, помнит его. Он меня встретил на улице и привез на машине к себе. Я, отуманенный борьбой, сказал: "Раз предают революцию, мы должны бороться, даже если надо, вооруженным путем". А Жухрай ответил просто: "Тогда мы вас расстреляем как контрреволюционеров. Смотри, Павел, ты на последней ступеньке. Еще шаг -- и ты останешься по ту сторону баррикады". Это говорил человек, для меня дорогой, мой первый учитель, человек, которого я глубоко уважаю за его мужество и твердость, человек, под руководством которого я работал в Чека. Я этих слов не забыл. И когда нас, непримиримых, исключили из рядов организации, каждому из нас стало понятно, что такое политическая смерть, да, смерть. Так как жить без партии своей мы не можем. И мы возвратились в нее, сказав ей открыто и прямо, с рабочей простотой: "Возвращай нам жизнь". Мы поняли за эти месяцы свою ошибку. Нет жизни вне партии. Это каждому из нас ясно. Нет счастья больше, как быть бойцом, нет гордости выше, как сознание, что ты один из солдат революции. И мы никогда не уйдем из рядов восставшего пролетариата. Нет ничего дорогого, что мы бы не отдали партии. Все: жизнь, семью, личное счастье -- все отдадим нашей партии великой. И партия нам открыла двери, и мы опять среди вас, семьи могучей, нашей семьи. И вместе с вами страну разоренную, кровью залитую, обнищалую и голодную, страну, кровью наших друзей и товарищей вспоенную, восстанавливать будем вместе. А то, что было, для нас будет последним испытанием на крепость. Пусть же жизнь живет, и наши руки вместе с миллионами рук завтра же начнут возрождать разгромленный наш дом. Пусть жизнь живет, товарищи! Мы мир возродим заново! Разве могут не победить те, сердца которых мощное динамо! И мы победим.

Павел задохнулся, весь дрожа, сошел с трибуны. А зал дрогнул и загремел оглушительным всплеском, словно стены треснули в основании их и валились на партер. А волны криков сбрасывались от купола вниз, и мелькали тысячи рук, и весь зал бурлил, словно кипящий котел. Не видя ступенек, спускался в боковую дверь Павел и, чтобы не упасть от прилившей к голове крови, схватился за тяжелую бархатную портьеру боковой занавески. Его подхватили чьи-то руки, и он почувствовал чье-то крепкое объятие. Чей-то голос знакомый шептал ему в лицо:

-- Павлуша, друг, дай руку, товарищ! Дружба наша крепкая никогда теперь не порвется.

И почти теряя сознание от страшной боли в голове, Павел нашел в себе силы ответить Жаркому:

-- Будем жить еще, Иван. Будем вместе топать. И руки их не разнять. Их спаяла не просто дружба...


## Часть II.


## Глава первая.


Во фразе "За широкой дверью кабинета секретаря губкома заканчивалось экстренное заседание бюро губкома партии" в рукописной редакции секретарь губкома по ошибке назван фамилией председателя губисполкома Руссульбасом. В окончательной версии романа председатель, как и ранее поручик Мусин-Пушкин, оставлен безымянным.


## Глава вторая.


После слов "Не замерзать же, сложа руки" в рукописи:

В дневнике Риты исписаны две новые страницы. "Третий день у нас мобилизация сил на постройку узкоколейки. Направляем туда почти всю Соломенскую организацию. Насколько важна стройка, видно из того, что туда едут три члена Губкома: Дубава, Панкратов и Корчагин. Эту тройку отобрал товарищ Жухрай. Я и Аким дважды подолгу были у него. Говорит -- стройка чрезвычайно трудная, но если это провалим, будет катастрофа. Послезавтра на стройку отходит специальный поезд с рабочими. Вчера на совещании коммунистов и комсомольцев, едущих на постройку, Токарев произнес замечательную речь. На старика Губкомпарт возложил руководство стройкой. Хороший выбор. Всего едет четыреста человек. Из них сто комсомольцев, двадцать партийцев, инженер, техник. Сегодня Жаркий и Корчагин в техникуме путей сообщения проводят мобилизацию студентов. Да, Корчагин. Если бы не этот возмутительный случай с Туфтой, я, наверное, не узнала бы, что он и есть тот самый Павка, о котором так много говорил Сергей. Туфта получил на бюро выговор за склоку. Он и на бюро не вполне отказался от обвинения Корчагина. Вышло это на совещании актива. Отбирали едущих на стройку. Вдруг Туфта дает отвод Корчагину. Мотивировка отвода нас всех поразила. Туфта заявил, что Павел имеет связь с буржуазными элементами и вследствие этого и прошлой оппозиционности ему нельзя доверять руководство этой группой. Я смотрела на Павла. Удивление в его глазах сменялось гневом, когда Туфта по общему требованию дать доказательства рассказал следующее: в ликвидации заговора Туфта и Корчагин, будучи в одном отряде, производили обыск на квартире одного профессора. И вот дочь этого профессора оказалась знакомой Павла. Туфта подслушал ее вопрос: "Неужели это вы направили к нам обыск, товарищ Корчагин? Если это так, то я глубоко оскорблена этим. Вы, кажется, достаточно знаете нашу семью". Корчагин ей на это ответил, что если у них никого подозрительного не найдут, то отряд уйдет. Туфта требовал объяснения, откуда у Корчагина такое близкое знакомство с буржуазными девицами. Корчагин вел себя хорошо. Нелегко ему это удается, но своими порывами он уже овладевает. Туфту отхлестал словами: "Если бы любой из вас, ребята, сказал мне такую вещь, было бы здорово обидно, но Туфта это может. Почему этот товарищ, когда мы все делом заняты, вместо общей работы покусыванием занимается, хрен его знает. Вам, друзья, не ему, конечно, объясню, в чем дело. У этого профессора я квартировал в двадцатом году, вот вам и все знакомство. Семья не вредная. Насчет моей прошлой политической ошибки, то я ее помню. Ни один из товарищей не напоминал об этом, а Туфта здесь поступил неправильно. На стройке нам есть возможность доказать это". Корчагина прервали, не дали больше говорить. Туфте залепили выговор. Я хочу встретиться с Павлом перед его отъездом в Боярку".


* * *


В большом двухэтажном здании техникума путей сообщения гудел рой голосов -- старосты курсов собирали на общее собрание коллектив студентов. Павла кто-то потянул за рукав.

-- Здравствуй, Павлуша, какими судьбами ты здесь? -- спросил его молодой парень с серьезными глазами в технической фуражке, из-под которой на лоб шел кудреватый вихор.

Это был Алеша Коханский, сверстник Павлуши из его родного города. Брат Алеши работал в депо слесарем вместе с Артемом. Семья Коханских делала все, чтобы дать Алеше образование, и парнишка, совмещая труд со школой, окончил высшее начальное училище и двинул в Киев. Бегло рассказывал Павлу свои приключения Алеша:

-- Из городка нас шестеро сюда двинуло. Ты их всех, наверное, знаешь: Сухарько Шурка, Заливанов, Шаропонь, одноглазая шельма, помнишь? Чеботарь Сашка и Ванька Юрин. Вот мы и поехали. Им всем мамашеньки и варенья, и колбасы, и коржиков разных напекли на дорогу, а я набил ящик сухарями черными, больше не за что хвататься. В дороге заели меня насмешками гимназистики эти. До того допекли, что я уже решился было глушить стервецов. Их хотя пятеро мордопасов -- ну, думаю, мне попадет, но и я уж кого-нибудь поздравлю. Терпенья, понимаешь, не хватало. "Куда, -- говорят, -- внучок несчастный, прешься. Сиди, дурак, дома и копай картошку". Ну, ладно. Приехали. Они все с рекомендациями к начальству разному пошли, а я в штаб округа. На летчика хотел учиться. Сплю и вижу, как бы я в воздухе винты нарезал.

Павел улыбнулся: -- На земле тебе тесно? -- шутливо спросил он Коханского.

Алеша сверкнул в улыбке свежей белизной зубов:

-- Вот же мне в штабе и говорят: "Зачем тебе в облака забираться? По земле вернее". Смеются. А я из Укомола даже рекоменда цию привез с просьбой оказать содействие насчет авиации. В нашей квартире военком снабжения жил, Андреев. Так вот на обороте бумажки от себя шкрябнул. Вот слово в слово: "Замечал тов. Коханского как сознательного. В общем, парень гвоздь. При этом мозговатый. Семейственность рабочая. Раз у него охота к летанию, пущай учится на поддержку мировой революции". Подписал: "Военком снабрига 130 Богунской Андреев".

Павел от души смеялся. Алеша же хохотал так раскатисто, что вокруг стали собираться студенты. Сквозь смех Коханский продолжал:

-- Да, с авиацией не склеилось. В штабе растолковали мне, что летать сейчас не на чем и будет неплохо пока по технике подучиться, а летать, говорят, никогда не поздно. Я сюда, подал заявление. Оказывается, прием по конкурсу. Тут же и эти. Экзамены через две недели. Я вижу -- дело дрянь. На одно место восемь охотников, и все больше брашка городская. К профессорам репетировать ходили или, как наша орава, по семь классов гимназии отмолотили. Просмотрел я книжат. Освежил память. Вагон дров выгружу -- есть на два дня покушать. Потом дров не стало, сижу на декофте. А наша братия по театрам шатается, в общежитие ночью приходят. Комнаты пустые -- почти все студенты в летнем отпуске. Если эта шатия вернулась, заниматься нельзя: крик, гогот. Заливанов Сенька их всех в оперетках с артистками познакомил, а те у них в три дня всю монету выудили до копья, а когда им жрать стало нечего, так эта сволота у одного парнюги, что приехал поступать, сорок яиц стырили и без меня остаток сухарей в один присест сожрали. Наконец день испытаний. Первая -- геометрия. Дали нам бумагу с печатями, тридцать пять минут на решение задач. Я как на доску глянул, вижу -- решу, а гимназистики, гляжу, запарились вконец. Рожи у них злые, ерзают, словно им кто шпиляк в стулья насажал. А с Шаропоня пот градом. Морда у него придурковатая, блыкает одним глазом. Ага, думаю, это тебе не девочек, сукин сын, щипать за икры.

Давясь смехом, Алеша досказывал:

-- Решил я задачку, встал, чтоб отнести профессору, а Сухарько и Заливанов шипят, как гуси: "Передай шпаргалку". Я же без пересадки к столу, мимо Чеботаря прохожу. Он меня шепотом матом обложил. За два дня по четыре двойки заработали и с конкурса вышли. Я держусь. Что ж они делают? Сухарько подходит ко мне и говорит: "Брось здесь валандаться. Мы по секрету от преподавателя узнали, у тебя две двойки. Не пройдешь все равно. Идем с нами, пока не поздно, подавать в строительный техникум, там легче". Я было поверил, но с экзамена не ушел. Все равно еще два предмета, и все будет ясно. Оказалось -- это меня на пушку брали. Прошел я, а эта бражка, чтобы дома своим очки втереть, поступила в двухклассное училище при техникуме. Их приняли без всякого испытания. Там ведь требуется знание двухклассной школы. Получили билеты, провизионные карточки и вот ездят по всем дорогам, мешочничают. Занялись спекуляцией. Денег у них полные карманы. Жрут и пьянствуют. Уже в городе три квартиры сменили. Отовсюду их гоняют за скандалы и пьянку. Ванька Юрин от них в сторону подался. Попал в строительный.

Толкотня в коридоре усиливалась. Большой класс наполнялся молодежью. Пошли туда и Павел с Алешей. Уже на ходу Коханский вспомнил что-то и вновь поперхнулся смехом:

-- Ванька недавно к ним заскочил. Там картежка. Ванька тоже приладился и обыграл их нечаянно. Что ж ты думаешь? Они у него деньги отобрали, вдобавок морду набили и выставили на улицу. Заработал, называется.

До позднего вечера в обширном классе шла борьба за большинство. Жаркий выступал трижды. О поездке на стройку большинство студентов и слушать не хотело. Крикуны в технических тужурках, с молоточками на петлицах, второй раз срывали голосование. Здесь Жаркому не на кого было опереться. Два комсомольца на пятьсот учащихся, из которых две третьи -- "папины сынки". Наиболее демократическим был первый курс, где руководил староста Коханский. Этот курс и механический первый, где за поездку высказался их староста Данилов, юноша с мечтательными глазами, дали большинство. И наутро коллектив обязался послать сорок студентов на помощь стройке.

После слов "Картон загорелся, сворачиваясь в обугленную трубочку" в рукописи следует большой фрагмент, в котором говорится о том, как во время работы комсомольцев на строительстве узкоколейки Шаропонь в Киеве развлекался игрой в карты со своей компанией, в которой была и Лиза Сухарько, бывшая подруга Тони Тумановой:

А в городе на Дмитровской семнадцать (17), в квартире под тем же номером, за столом, обсаженным теплой семейкой, Шарапонь метал банк. Впился единственным глазом в гипнотизирующую его груду кредиток.

Шарапоню еще не было двадцати. Жирный, с откормленным самодовольным лицом, с толстыми животными губами. Одутловатые щеки, с признаком второго подбородка и огромный маслянистый глаз. На месте другого - зияющая впадина. Одноглазый взгляд, жадный до отвратительности, пригвожден к деньгам. Шарапонь вел последний круг после стука.

С раннего утра в квартире шла вязкая, как глина, игра в очко. Слепой случай кому-либо набивал бумажник кредитками, а остальных ограблял, и, отравленные непреодолимым пороком, просиживали за игорным столом десятки часов четверо "липовых" студентов.

Играли, жгли силы, тогда возбуждали измочаленные нервы выпивкой. На нее из каждого банка непременно откладывалась кредитка. Гришке Шарапоню сегодня везло. Он уже обыграл до последней бумажки Сухарько, Чеботаря и Ефремчика, хозяина квартиры, недорослого карлика, а также незнакомого партнера, горбоносого, с гнойными углами губ, человека с хищным, как у совы, взглядом. Крупные деньги оставались только у Сеньки Заливанова.

Сенька сидел на краю стола в новенькой кожаной куртке с командирским знаком на клапане верхнего кармана. Он среди четверки "липовых" студентов был самый отчаянный. Обладая наглостью, заменившей ему смелость, Сенька, не задумываясь, вступил на путь авантюризма и, приобретя на толкучке кожанку, синие галифе, прицепив эмалированный венок со звездой - знак командира, он уже дважды провез контрабандный товар из своего городка. Дуло нагана, высунутое из кармана, заменяло ему пропуска и билеты.

Сенька постепенно привык к своему маскараду и даже среди своих компаньонов не снимал знак. Высокая не по годам Сенькина фигура примелькалась станционным и поездным чекистам. Его принимали везде за агента особого отдела, и никому в голову не приходило спросить у него документы. Сенька стал всей компании незаменимым человеком. Самую трудную посадку он производил без всяких затруднений, и финансовые дела чет верки пошли в гору. Сейчас же между Сенькой и Шарапонем шла затяжная схватка за деньги.

Большая сумма в банке решала судьбу игроков. Получив карту, Сенька впился в нее глазами. На него смотрела чопорная дама крестей. Мысленно наградив ее оскорбительной кличкой, Сенька ни одним движением не выдал своей досады.

- По банку, - отрывисто бросил он, У Шарапоня живчиком запрыгал у виска нерв, рука с колодой карт затрусилась мелкой дрожью.

- Ставь деньги на кон! - хрипя от волнения, проговорил Гришка. Его прошиб озноб от мысли, что вот он может потерять огромную сумму. И маслянистый глаз его с ненавистью уставился в холеное лицо Заливанова.

- Что такое? Деньги на кон!

- Ах ты, камбала гнилая, да я тебя семь раз куплю с потрохами, - вскочил как ошпаренный Сенька.

- Давай карту!

- Деньги на кон!

Азарт дурманил головы. Игроки приросли к столу, ожидая конца. Горбоносый, ощупав финку в кармане, с интересом наблюдал за происходящим. Из соседней комнаты к столу подошла Лиза Сухарько, поправляя прическу. Никто ее не заметил.

Лиза приехала сюда с братом. Шурка обещал ей дать денег на покупку хорошего костюма, но, продав контрабандный сахарин, противный Шурка проиграл все в карты.

Предоставленная самой себе, она гуляла по городу, зашла к Бурановским и под вечер вернулась обратно. В квартире все еще продолжалась игра. Лиза задремала на кровати у брата. Ее разбудили крики.

- Когда вам, наконец, надоест это? Поедем лучше в театр, ведь здесь со скуки умереть можно! - воскликнула Лиза.

За последние два года Лиза Сухарько оформилась в капризно-изящную женщину, желающую взять от жизни как можно больше благ и удовольствий, не уродуя хорошеньких пальчиков с розовыми ноготками.

Лизу обидело полное невнимание к ее особе. Она нагнулась к Заливанову, положив руку на его плечо:

- Бросьте сейчас же карты, иначе я рассержусь. - И она взяла из его рук даму крестей.

- Не мешайте, Лиза, - грубо вырвав карту, крикнул Сенька. Он отсчитывал на столе пачки денег из бумажника. Опорожнив его, Заливанов подвинул всю груду к банку.

Шарапонь долго пересчитывал.

- Давай карту! - шало выкрикнул Сенька.

Липкие от пота пальцы Шарапоня с трудом стянули на стол карту. Сенька схватил ее - девятка.

- Еще карту!

Шарапонь трясущейся рукой положил ему карту. Сенька сложил три карты вместе, закусив до крови губы, мучительно медленно выдвигал край только что взятой. Со лба Шарапоня на нос скатилась капля пота и повисла на кончике.

- Двадцать два, - тихо сказала за Сеньку Лиза.

Шарапонь бросил на стол обеими руками карты и схватился за деньги. Игроки повскакали с мест. Заливанов тоже встал. Он был бледен как мел. Вынув из бумажника золотое колечко с полукратным бриллиантом, он глухо проговорил:

- Вот моя ставка. Денег не убирай. Сейчас сыграем и тогда закончим.

- Я не хочу, - отказался Шарапонь.

- Не хочешь? А ну, понюхай, чем это пахнет! - И Сенька, дико поблескивая глазами, сунул Шарапоню под нос дуло нагана.

Шарапонь испуганно дернулся в сторону.

- Ты эти шуточки оставь, а то я знаю, куда пойти, - едва выговорил он.

- Играй! - исступленно топнул ногой Сенька.

Шарапонь собирал карты.

И второй раз Сенька проиграл. В бешенстве разорвал он карты и швырнул их в лицо Шарапоню.

Все заговорили сразу. Выигравший Шарапонь поспешно рассовывал по карманам деньги.

Шарапонь повез всех в драму. Он угощал всех у буфета. Лизе покупал все, что она хотела. В ложе, где они сидели, когда потух свет, Гришка сел рядом с Лизой. В темноте, осмелев, положил липкую руку на округлое колено Лизы. Лиза отдернула ногу.

- Ишь, стерва, держит марку, - обиделся Гришка.

В антракте, гуляя с ним в фойе, Лиза спросила:

- Для чего вам это кольцо? Подарили бы мне, - и кокетничала глазами, ожидая ответа.

- А вы знаете, сколько оно стоит?

- Сколько?

Шарапонь нагнулся к ее уху.

- Двадцать золотых пятерок. Таких вещей не дарят.

Лиза презрительно взглянула на него, - "уродина противная, а ухаживать нахальство имеет".

Шарапонь понял ее мысли. Может быть, у него, Шарапоня, сегодня единственная возможность добиться того, о чем ему и думать нечего, когда не будет в кармане маленькой вещицы.

Шурка отозвал в сторону богатого сегодня Шарапоня.

- Дай нам немного денег: мы тут девочек раскопали, что пальцы оближешь, - попросил Сухарько.

Гриша, не считая, дал.

Следующий акт Шарапонь сидел с Лизой один. Остальная тройка куда-то укатила.

Шарапонь не сразу решился заговорить, но наглость пересилила, и он, придвигаясь к Лизе, прошептал, сопя от возбуждения:

- Я могу подарить вам кольцо, только с одним условием.

- Каким? - быстро спросила Лиза.

- Поехать со мной сейчас на нашу квартиру.

Лиза с отвращением глянула на него.

- Я скажу о вашем хамстве Шурке.

Но Шарапонь ее не слушал.

- Все то, что я выиграл, и кольцо будет ваше, только согласитесь.

Он поймал ее руку и, хотя она вырвала ее, силой надел на ее палец сверкнувшее искрой драгоценного камня кольцо. Сгорая от животного нетерпения, совал в ее сумку тугой бумажник и пачку мятых кредиток.

Через час он овладел ею в пустой квартире. С гадливостью и физическим отвращением она закрыла за ним дверь. Стирала батистовым платочком слюнявые следы его губ на шее и, противная самой себе, все еще ощущала затхлую вонь его немытого рта и липкие пальцы на груди.

А в семи-десяти километрах от города на маленькой станции в лесу прозвучал первый выстрел.


***


На Дмитровской, семнадцать четверка "липовых" студентов решала чрезвычайно трудный вопрос - где достать монеты. Основные средства были отданы на закупку контрабанды. Но средства от продажи еще не привезенных из пограничья товаров появятся не скоро, а уже сегодня не за что было выпить и, что случалось нередко, даже сытно поесть.

Денежный вопрос обсуждался всесторонне, но выходило так, что, кроме касторового пиджака Шарапоня, отправить на толкучку было нечего. Горбоносый шулер аккуратно очистил карманы четверки от лишних кредиток и, выйдя как бы в уборную, назад не вернулся, унеся выигрыш.

Сенька Заливанов, ероша рукой свои жесткие волосы, после долгого раздумья обвел приятелей торжествующим взглядом:

- Эврика, слюнтяи, эврика! Проще пареной репы. Все я должен догадываться, черт бы вас драл. Для чего только вы на свете живете? В канализацию вас, паразитов. Вам пропасть без Сеньки Заливанова. Ша! Слушайте внимательно!

- И Сенька в припадке бесшабашного веселья, вызванного придуманной комбинацией, стукнул в подбородок разинувшего от любопытства рот Шарапоня.

Прикусив свой язык, Шарапонь схватился за щеку. Валясь на стол от смеха, трое хохотали над бегавшим от боли по комнате Шарапонем.

- Ну довольно прикидываться, тут тебе не ипподром, - прикрикнул на него Сенька, душась от смеха. - Слушайте мой план. - И Сенька, обводя всех порочными глазами, сдерживаясь от истерического хохота, начал:

- Как всем известно, у Сашки Чеботаря есть мать, а у матери, как нам известно, есть деньги, но она их так себе, за здорово живешь, не отдаст. Нужен аргумент. На пропитание, на книжки, на квартиру своему дорогому сыночку, то есть способнейшему студенту-путейцу, она посылает немалую толику финансов.

Здоровенный вьюнош, белобрысый хлыщ Сашка Чеботарь неожиданно озлился на такое вступление Сеньки:

- Ты чего в мои дела лезешь? Что это за насмешка? Сам-то ты в какой академии учишься?

Но Сенька прервал его:

- Сядь, дура, и слушай, что старшие говорят. Тебя за умного тогда только считать можно, когда молчишь. Продолжаю дальше. Сашка сейчас же под мою диктовку пишет: дорогая мамочка, шлю свой горячий привет. Все дни страшно занят...

Сухарько издевательски хихикнул:

- Игрой в очко и знакомством с девицами весьма оригинального поведения.

Заливанов повернулся.

- Будешь мешать, дам по карточке, - прикрикнул он на Шурку.

- ...Страшно занят учебой, иду первым по курсу. Но у меня, дорогая мама, несчастье - стала лысеть голова, волосы вылезают пучками. Профессор говорит, если не принять специального лечения электричеством и прочими аппаратами, то я облысею окончательно. На это нужны деньги. Дорогая, ожидаю твоей помощи. Любящий тебя сын, студент техникума путей сообщения, Саша Чеботарь.

Шурка, свалившись на пол в припадке хохота, дергал ногами, а Шарапонь, забыв про прикушенный язык, схватись за круглое брюшко, гоготал, приседая на корточки. Сам же Чеботарь, кривя лицо деланой улыбкой, не знал, смеяться ли ему тоже, или сцепиться с нахалом Сенькой.

Когда смех утих, письмо под общей редакцией было написано, но Сашка потребовал выбросить подпись - студент техникума и тогда лишь подписал его.

В дверь постучали. Шарапонь откинул крючок, и в комнату вошла в беличьей шубке, с маленьким чемоданом в руках молодая девушка с розовеющими от мороза щеками. Смущенно осматриваясь, спросила тоненьким, почти детским, голоском:

- Здесь Шура Сухарько живет?

Лишь когда девушка заговорила, Шурка узнал ее. Это была дочь сестры его матери - Надюша Городняк.

Когда девушка сняла шубку и села у стола, рассказывая о причине ее случайного заезда в город, Шарапонь побежал с пиджаком на толкучку. Вскоре он принес колбасу, хлеб, а на кухне уже ставил самовар Шурка.

Заливанов, рассматривая пухленькую, как свежеиспеченная пышка, светловолосую Надюшу, пришел к определенному решению:

"Так себе, серенькая курочка. Но если эта дуреха примет нас за порядочных и останется переночевать у своего кузена, то мы ее утилизируем. Надо поговорить с Шуркой".

Сенька встал и вышел в кухню. Надюшу занимали разговорами Шарапонь и Чеботарь, проявляя все свои ухажерские таланты. От их любовных шуток Городняк смеялась тоненьким дискантиком.

На предложение Сеньки Шурка отмахнулся обеими руками:

- Что ты? Что ты? Ну ее к черту! Если это дойдет до моих, то мне домой не являйся. Брось, Сенька, эту затею. Если б чужая, а то как-то неудобно.

Сенька пренебрежительно оттопырил нижнюю губу, сплюнул и заговорил тихо, чтобы его не услыхали в соседней комнате:

- Балда, да я все так устрою, что комар носа не подточит. Ты уговори только ночевать, а потом сделаем так, вроде тебя вызвали на вокзал. Ночью мы девчонку научим, как на свете жить. Если она вздумает жаловаться, то я ей нагоню температуры. Ты ей подбрось намек, что я в ЧК большую роль играю. Главное - не дрейфь. Трусливые вы все, противно смотреть. Настоящего дела с вами никогда не обтяпаешь. Я все на себя беру. Идет? Ну вот так бы и давно.

Хищный взгляд Сеньки успокаивал Шурку, и два будущих насильника обменялись мутными взглядами.

На другой день истерзанную полуобезумевшую от кошмарной ночи Надюшу Сенька усадил в вагон, еще раз шепотом предупредив ее, что если она пикнет хоть слово, то пусть заранее прощается с жизнью. И он убедительно похлопал себя по карману.

Надюша села в уголок, как загнанная мышь, судорожно вздрагивая. Четверка поспешила выехать из города в очередную поездку, за контрабандой, заметая следы совершенного преступления.


## Глава третья.


После слов: "Уговорил мать остаться дома: не хотел ее слез при прощанье" следовало:

Жизнь вновь развертывала перед ним свою многообразную киноленту, и каждую новую картину на лету схватывали глаза, не знающие неподвижности.

Корчагин замечал в себе разительную перемену. Все недавно прожитое, болезнь и возрождение, оставили в нем глубокий след. Казалось, что прожито несколько лет, а не месяцы. Чувствовал, что на мир стал смотреть пристальней, иногда нервно щуря ресницы. На лбу рядом с брызгами шрама черточка суровой морщинки. В комнате матери в круглом зеркале рассмотрел на висках серебристые жилки - седину в свои двадцать девять весен.

Отъезд из городка был первым сопротивлением чувству, враждебному его стремлению. Останься он здесь, как этого хотела мать, он надолго отодвинул бы завершение своего роста. Сколько сложных проблем стояло перед ним, малограмотным подмастерьем, ставшим теперь одним из миллионов истинных хозяев страны, разграбленной и одичалой. А маленький городок пропитывал его плесенью непроточной заводи. Сюда еще не достигла с полной силой освежительная струя октябрьских ветров, и городок жил в основном по старинке. Знал он, что и сюда большие города пошлют свои резервы, и здесь жизнь раскачает тугой ход. Он тоже не откажется поработать в заплесневелых городках, но вырастить и воспитать его может лишь большой город.

В поезд набивались все так же навалом. Павел занял свободную полку на самом верху и оттуда наблюдал за крикливыми и возбужденными людьми в проходах.

Все так же тащили мешки, натаскивали их кучи, пихали под лавки. Когда поезд тронулся, люди угомонились и, как всегда в этих случаях, жадно принялись за еду. Скоро уснул. На станции Фастов с трудом выбрался из вагона на перрон. Подошел к баку с водой, вынул кружку, наполнил ее и жадно выпил.

- Товарищ, одолжите кружку! Голос за спиной женский.

- Берите!

Девушка в пестром вязаном жакете задержала руку, присматриваясь, и, набирая воду, оглянулась. Корчагин ее узнал. Это была Лиза Сухарько. Он терпеливо ожидал, пока девушка напилась.

- Спасибо, товарищ, возьмите. К баку подходили люди. Положив кружку в мешок, Корчагин направился к вагону. Сзади стук каблучков, рядом пестрый жакет.

- Извиняюсь, товарищ, ваша фамилия Корчагин?

- Да.

- Вы меня не узнаете?

- Узнал, конечно. Ведь меня по вашей, можно сказать, протекции петлюровцы политграмоте обучали.

Кончики ее ушей порозовели. Остановившись у дверей своего вагона, Павел полуобернулся к Лизе.

- Счастливого пути, товарищ Сухарько. Мое место здесь.

Сказано это было не совсем любезным тоном, но Лиза не для того останавливала его, чтобы упустить в этот момент нужного ей человека.

- Поезд еще не скоро пойдет. Я хочу с вами об одном серьезном деле поговорить.Здесь неудобно. Сядем вон на ту скамью.

На минутку задержался в нерешительности. "Какие у этой стрекозы могут быть со мной дела?" - подумал он, но все же пошел.

Когда сели, Лиза, оправляя край жакета, заговорила с видимым смущением:

- Во-первых, товарищ Корчагин, я хочу объяснить вам ту неприятную историю, которая случилась в девятнадцатом году.

- Можете не рассказывать. Я все знаю.

- Вам Тоня Туманова говорила?

- Да. Вы для этого меня сюда позвали?

- Нет. Это между прочим. Дело вот в чем. Вы, как я знаю, коммунист. Ну так вот. В этом поезде едет некий Шарапонь Григорий. Одноглазый. Вы его случайно не знаете?

- Немного знаю.

Лиза продолжала полушепотом:

- Мне известно, что Шарапонь везет ценную контрабанду: сахарин, несколько коробок кокаина, иголки и иностранную валюту. Где он хранит контрабанду сейчас, я не знаю, но при выходе из вагона он понесет ее сам лично. Вы его арестуйте. Пусть этот жулик рассчитается за свои делишки, - и злые огоньки мелькнули в глазах.

- Почему вы об этом не заявили политконтролеру?

- Так, я думаю, будет лучше. Шарапоня вы знаете. Он попадется вам с поличным, а ходить и показывать его политконтролеру я не желаю. Что, разве вы отказываетесь?

- Я не отказываюсь. В каком вагоне едет этот тип?

- В том же, что и вы.

Резко звякнули три звонка. Оба заспешили к поезду.

В то время, когда Корчагин нашел одноглазого Шарапоня, удобно устроившегося на средней полке, занятого флиртом с толстомордой соседкой-мешочницей, Лиза Сухарько в соседнем вагоне, забравшись на самую верхнюю полку, под крышу к брату, шепотком на ухо предупреждала об опасности:

- За Шарапонем следят. Хорошо, что вы ездите в разных вагонах. Двое каких-то военных говорили об этом, не заметив меня. Около Шарапоня уже сидит агент. К нему нельзя подходить. Предупреди Чеботаря и Сеню. Пусть, не доезжая города, слезут на Караваевой даче, а то вас всех сцапают.

Наступил вечер. Павел поменялся полками со своими соседом. С нового места он мог наблюдать за Шарапонем. Ему не совсем была понятна причина, заставившая Лизу выдать контрабандиста. Но как бы там ни было, его долг задержать паразита. Железный Феликс Дзержинский сказал: "Не забывайте мои слова: коммунист и рабочий - всегда чекист. Ибо Чека - это не дремлющие глаза всего класса".

Уже близок город. Люди засуетились. Поспешно связываются вещи. Шарапонь же беспечно продолжал лежать, и, лишь только тогда, когда поезд подошел к площадке пригородных дач, он тоже поднялся и сложил вещи в небольшую корзинку. Вместо того чтобы идти к выходу, полез на боковую полку и уселся на ней. Рядом с ним находился чугунный резервуар водопровода.

"Ага! Вот где собака зарыта", - подумал Павел.

Пассажиры запрудили проходы с вещами в руках. Поезд, громыхая по бесчисленным стрелкам, с маху нырнул под городской мост и, торжествующе рыча, подошел к вокзалу.

Павел стоял на перроне, толкаемый со всех сторон беспокойно снующими людьми, не упуская из вида двери пустого уже вагона. Чтобы контрабандист не ушел другой дорогой, посматривал и под кузов. Наконец-то в дверях Шарапонь. За спиной грубый мешок, спереди маленькая корзинка. Стрельнув глазом вдоль поезда и не замечая опасности, сошел на перрон. Устремился к выходу, но дорога туда ему была преграждена.

- Стой! Руки вверх! - И чья-то рука стянула с плеча мешок.

Шарапоня хватил столбняк. Через минуту его, трясущегося и мокрого от пота, вели в комендатуру. Он спотыкался, хлюпал носом, хватая за тужурки особистов, выл:

- Куда вы меня, товарищи? Отпустите, ей-богу, больше не буду.

Конвойный красноармеец подпирал его в зад прикладом.

- Волк тебе в брянском лесу товарищ! Не вертись, стерва, иди прямо!

Шарапонь вцепился руками за железный столб станционного навеса.

- Не пойду, вы меня на расход волочете. Мешок не мой, мне его дали. О-т-п-у-с-ти-те! Это же не я. Куда вы?

Вокруг него стали собираться люди. Руки его разжали, и дальше он пошел, уже не сопротивляясь, лишь поскуливая по-собачьи. Сзади группы шел Павел, а немного поодаль - торжествующая Лиза.

В комендантской на допросе Шарапонь выдал всех своих сообщников. Он готов был выдать все и вся, лишь бы спасти себя.

Срочный обыск на Дмитровской, семнадцать оказался безрезультатным. Остальная клопиная тройка скрылась. На нее был дан линейный и городской розыск. Уцелевшая тройка уползла в щели, спасаясь от неумолимого удара. Сенька сбежал в Ростов. Остальные отсиживались у знакомых.

Подписав в комендатуре протокол, Павка пошел к надвокзальному мосту.


## Глава пятая.


После фраз: "Знает ли партийная организация об их местопребывании? Конечно, нет" в рукописи было:

Из зала донесся голос Школенко:

-- Поневоле кустарничаем, у нас аппарата нет.

Послышался хохот. Школенко сам смеялся. Шутка Михайлы на минуту разрядила напряженную атмосферу. Конференция ждала от троцкистов выступления с признанием своих ошибок. Ведь много общего было между этими четырьмястами, что составляли городскую конференцию, и теми товарищами, которые вели против большинства такую ожесточенную борьбу. Но непримиримость оппозиционной группировки и резкие нападки на руководство партии и комсомола -- все это день за днем стирало эту общность, и на конференцию подавляющее большинство и обособленное меньшинство пришли отчужденными. (И все же, выступи сейчас Дубава, Школенко и остальные с чистосердечным признанием своих ошибок, примирение было бы возможно, но этого не произошло). Таля пыталась найти пути-дороги к этому признанию:

-- Помните, товарищи, три года тому назад в этом самом театре к нам возвращался товарищ Дубава с бывшей группой рабочей оппозиции? Помните слова Корчагина, которые ему поручил сказать также и товарищ Дубава: "Никогда партийного знамени из рук своих не уроним"? А не прошло три года, как товарищ Дубава его уронил. Ведь слова: "Мы ещё скажем" говорят за то, что он и его товарищи пойдут дальше. Я возвращаюсь к выступлению Дубавы на Печерской райконференции. Вот что он говорил. Читаю стенограмму: "Молодежь не допускается к партийному руководству. Комитеты везде назначаются сверху, а партийный аппарат закостенел и обюрократился. Мы имеем все признаки перерождения старых работников. Надо разбить узаконенную привилегию руководить партией только этой группе профессиональных администраторов. Мы должны влить свежую кровь в дряхлеющее тело партийного аппарата, молодую кровь. Но аппарат отчаянно защищает свое право на власть. Вот почему на товарища Троцкого обрушилась эта административная машина, когда он не побоялся сказать, что молодежь -- это барометр партии".

Шум в зале усилился.

Без этого фрагмента непонятно, о каком барометре далее идет речь, когда с задних кресел донеслось: "Пусть Туфта о барометре скажет, он у них за метеоролога".

После слов "...но вскоре буря улеглась и Лагутину снова стало слышно..." в рукописи:

...Троцкисты жалуются, что их жестоко потрепали. А чего они ожидали? Партия и комсомол за последние годы идейно выросли и окрепли. И мы можем только гордиться, что молодой партийный актив в своем большинстве встретил троцкистов в штыки. А когда дискуссия перешла в широкие партийные массы, троцкистов разбили там еще жестче. Командные кадры не дали себя провести демагогам и фразерам. Не наша вина, если товарищи Дубава и Школенко не нашли сторонников среди своих многочисленных друзей.

В двадцать первом году Школенко вместе с нами боролся против Дубавы. Теперь они единомышленники. Цветаев примыкал к "рабочей оппозиции", теперь он опять против нас. Староверов шатается из одной стороны в другую. Борьба нас закалила. Молодежь вырастает идейно. Я хочу еще сказать вот о чем. Мы получаем с периферии письма от наших товарищей. Они с нами, и это нас воодушевляет. Мы ведь одна семья, и потеря каждого товарища для нас больна.

После слов "Один из военкоматских выступил и прямо сказал..." в рукописи:

Мы шли за Троцким в гражданскую войну. Если нужно, пойдем и теперь. Иногда для оздоровления организма необходима хирургия. Если партийный аппарат не сдастся, мы его сломаем силой".

Оппозиционеры встретили эту речь аплодисментами. Тогда выступил Корчагин со страстной речью. Я ее не могу передать в целом. Но он открыл лицо оппозиционеров, посмевших замахиваться саблей на партию рабочего класса.

"Как могли вы аплодировать этому фашисту, будучи членами партии большевиков?" -- бросил он оппозиционерам.

Корчагину не давали дальше говорить: стучали стульями, кричали: "Аппаратчик! Бюрократ! Комсомольский чиновник!"

Некоторые члены ячейки, возмущенные наплывом на их заседание стольких "чужих", требовали выслушать Корчагина, и, когда Павел стал опять говорить, ему вновь устроили обструкцию.

Павел кричал им:

-- Хороша же ваша демократия. Я все равно буду говорить, хотя бы для тех, кто еще не угорел от троцкистского чада.

После слов "Почти вся ячейка ушла с собрания" в рукописи:

Этот случай оттолкнул от оппозиционеров многих... Таля опустила руку с листком и заговорила возбужденно:

-- Мы, сегаленцы, с глубоким удовлетворением узнаем, что Павка Корчагин с нами.

В зале сорвались крики, на миг перемешавшиеся. Только несколько из них можно было разобрать:

-- Они за демократию кулаками дерутся.

-- Пусть скажут, на чем они кончат.

Время Тали истекло -- она оставила трибуну. Ожидали следующего оратора. В президиуме в числе пятнадцати были Токарев и Сегал. Лазарь Александрович уже два месяца работал завагитпропом губкомпарта. Он внимательно слушал выступления делегатов горпартконференций. Сейчас говорила исключительно молодежь.

-- Три года тому назад это была "комса", молодая поросль ивняка. Как они выросли за эти три года, -- прошептал Сегал старикам.

-- Приятно наблюдать, на какие трудности натыкаются оппозиционеры в своем стремлении разбить единство старой и молодой гвардии, не пуская в действие тяжелой артиллерии, -- услыхал Токарев шутку Лазаря Александровича.

На трибуну вприпрыжку выскочил Туфта.

После слов "Мы не можем отвечать за некоторые ненормальности дискуссий" в рукописи:

...но то, что Корчагина выставили за дверь, я приветствую. В двадцать первом году он тоже был оппозиционером и не мешал своим выводить за двери представителей комитета, в частности меня. В мастерских два парня взяли меня под руки и против моего желания вывели за ворота. Школенко может подтвердить -- он там был. Пусть Корчагин попробует, как это приятно.

После слов "Тонкий, визгливый голос Туфты продолжал сверлить уши..." в рукописи:

-- Вы нас здесь громите как дезорганизаторов. А что нам приходится делать? Если большинство партии, в руках которого такое орудие, как партийный аппарат, то нам тоже надо находить какое-то противодействие.

После слов "...он засыпал слушателей ворохом слов..." в рукописи конец речи Туфты дан иначе:

-- Троцкий заставил пленум ЦК признать ненормальности партийной жизни. Это он вырвал у ЦК решение о внутрипартийной демократии. Вы, конечно, можете исключить, позапихать нас в углы. Это уже начинается: Антонова-Овсеенко уже сняли с нач.

ПУРА республики (имеется в виду Политуправление РВСР, которое Антонов-Овсеенко Владимир Александрович (1883 -- 1938 гг.) возглавлял с 1922 по 1924 год, после чего был переведен на дипломатическую работу -- ред.), а Овсеенко с Троцким делали Октябрьскую революцию. В частности, меня выжили из губкомола. Мы скоро увидим, кто был прав. Мы не страшимся ваших обвинений в нарушении мира в партии. Ленина меньшевики тоже обвиняли в этом. В Москве за нас тридцать процентов организации, мы еще повоюем, -- и он выкатился со сцены в зал.

После слов Дубавы: "Я хочу изложить нашу оппозицию целиком, хотя наперед знаю, что это бесполезно, вас -- большинство" дальше по рукописи -- продолжение его речи, где он пытается изложить суть разногласий:

-- Я буду краток. За эти десять дней говорено немало. Вам известен документ "сорока шести". В нем товарищ Троцкий и целый ряд виднейших работников партии резко осудили ЦК за его политику в промышленности. Мы требуем максимальной концентрации промышленности -- это раз. Затем считаем, что финансовая реформа, вводимый монопольный червонец, приведет нас к кризису. Вместо того чтобы нажать на мелкобуржуазную стихию -- крестьянство -- и выжать у него со всей энергией диктатуры пролетариата имеющиеся у него средства, ЦК восстал против предложенного повышения цен на промышленные товары. Правда, в стране налицо определенная крестьянская забастовка -- отказ от покупки промышленных товаров. Оппозиция предлагала подавить эту забастовку интервенцией продуктов широкого потребления, то есть ввезти это все из-за границы. ЦК отказался нажимать на крестьянство, пугая нас разрывом союза с этим, так сказать, ненадежным союзником. А мы считаем, что надо жать из этой стихии все до последней капли и вложить эти средства в нашу социалистическую промышленность. История нас оправдает. Дальше, наше разногласие по внутрипартийным вопросам. Тут Лагутина читала стенограмму части моей речи, но я повторюсь. Почему партийный аппарат громит Троцкого? Потому что Троцкий ведет борьбу против партийного бюрократизма. За Троцкого вся вузовская молодежь, и его слова "молодежь -- важнейший барометр партии" -- истина. Да, товарищи, Троцкий -- человек, на которого мы можем опереться. Это вождь Октябрьской революции. Он не струсил перед восстанием, как Зиновьев и Каменев. Он в восемнадцатом году, во время Бреста, не раскалывал единства партии, как товарищ Бухарин, который даже, говорят, собирался арестовывать Ленина и других за мир с немцами. Он в девятьсот третьем году был первым большевиком. Троцкий привел Красную Армию к победе. Это с Лениным самый знаменитый революционер в мире. Конечно, если бы Троцкого не зажимал ЦК, то мы давно уже бы нажали на мировую контрреволюцию. Для того, чтобы мы достигли настоящей демократии в партии, надо дать право высказываться всем группам и течениям, а не только большинству. Партийный аппарат стал нашим несчастьем, а то, что в руководстве только старая гвардия, грозит опасностью перерождения. Троцкий правильно указывал на Карла Каутского ((1854 -- 1938 гг.) - чешского и немецкого историка, экономиста, лидера рабочего движения) и Пауля Леви ((1883 -- 1930 гг.) - немецкого политического деятеля, социалиста) как на живой пример.

Шум и крики негодования только подхлестнули Дубаву. До сих пор его терпеливо и молча слушали, и только беспокойное движение людских рядов в партере выдавало напряженное волнение участников конференции.

-- Что же, товарищи, власть портит человека. И мы правильно советуем перевести партийных аппаратчиков опять к станкам, особенно главков.

Цветаев с места бросил злорадно:

-- Правильно! Пусть мазута понюхают, а то окопались в кабинетах.

На реплику никто не ответил. Ждали, что еще скажет Дубава.

-- Мы еще раз заявляем, что политика ЦК приведет страну к гибели, если она будет продолжаться, то мы уже в самое ближайшее время провалимся с финансами и промышленностью, а крестьянин нас докончит. Кроме всего этого, ЦК и вы, его поддерживающие, ведете партию к расколу...

В зале словно разорвалась граната. Ураган криков обрушился на Дубаву. Словно удары хлыста по щеке стегнули Дмитрия гневные восклицания:

-- Позор!

-- Долой раскольников!

-- Хватит, довольно обливать грязью!

Когда шум улегся, Дубава закончил свою речь:

-- Да, чтобы это сказать, надо быть смелым человеком, я показываю настоящую погоду. Вы, конечно, с нами разделаетесь, но я ничего не боюсь. Ниже токаря меня не сделают. Я на фронте был -- не дрейфил, и теперь тоже не запугаете.

Он ударил себя в грудь кулаком и, решив "уходя, хлопнуть дверью", крикнул:

-- Да здравствует Троцкий -- вождь Октябрьской революции! Долой аппаратчиков и бюрократов!

Раздался громкий насмешливый хохот...

После слов "Он не взошел на трибуну, а стал у самой рампы" и до слов Панкратова: "Товарищи! Мы девять дней слушали выступления оппозиционеров" идёт следующий фрагмент:

-- Девятый день мы в дискуссионной горячке, ночи напролет просиживали ячейки, многое мы видали и многое мы слыхали. Сейчас в городе подошли мы к концу, это у нас предпоследнее заседание. Я отбрасываю в стороны все мелочи, не в них дело, буду говорить об основном. Вчера мы обсуждали решение ЦК по хозяйственным вопросам. Сорок шесть оппозиционеров в сентябре прошлого года отдали в ЦК свой знаменитый документ, который стал антипартийным знаменем для всех противоборствующих групп и группировок, от осколков рабочей оппозиции до групп демократического централизма. Всю эту разношерстную компанию возглавили Троцкий и его сторонники. Дубава, видно, хорошо изучил этот документ. И что нам сказали троцкисты? ЦК и большинство партии ведут страну к гибели, а они посланы спасать ее.

После слов "...тех попытались выставить как представителей партийного бюрократизма" и до "Кто, как не враг, мог сказать такие слова"? в рукописи:

...какую-то особую касту, чем-то вроде "партийных дворян", захвативших власть в партии в свои руки. Кто, как не враг, мог сказать такие слова? Что осталось теперь троцкистам делать? Одно лишь -- хватай, круши и руби. Кой-кто из них проговаривается. Об этом писала Юренева. Эта борьба нам показала, что в наших рядах есть люди, готовые в любую минуту взорвать партийное единство, поломать в щепки партийную дисциплину, и которые при каждой трудности подымают бунт и вносят дезорганизацию. Давайте же откроем настоящее лицо оппозиции. Разве ЦК партии не записывал в своих решениях наличия бюрократизма и излишнего централизма в некоторых организациях? Разве пятого декабря не были внесены решения о рабочей демократии? Были, и Троцкий голосовал за них. В партии каждому большевику предоставлялась возможность высказать свои взгляды и предложения, устраняющие недостатки в нашей работе. Оставалось только обсудить все в нашей единой партийной семье и общими силами двинуться вперед, преодолевая трудности. Что же сделал Троцкий? На другой же день после этого решения, за которое он голосовал и был вполне с ним согласен, он через голову ЦК обратился к партийным массам со своим возмутительным документом. Сейчас же вслед за этим все, какие только были в партии оппозиционные элементы, повели на ЦК бешеную атаку. Вместо здорового обсуждения наших хозяйственных и внутрипартийных недочетов у нас началась внутрипартийная война. Троцкий пытался вооружить молодежь против старой гвардии, он хотел разорвать их неразрывное единство. Он и его сторонники пытались оклеветать ЦК и старую гвардию. И большинство партии, возмущенное этой небывалой антипартийной вылазкой, дало оппозиции жестокий отпор по всему фронту. Они клевещут, что мы их зажимаем, но кто этому поверит? У нас в Киеве не меньше сорока агитаторов-троцкистов. Есть из Москвы, из Харькова целая группа, даже два из Петрограда. Мы им всем даем говорить. Я убежден, что нет ни одной ячейки, где они не пробовали побрызгать грязью. Ведь Дубаве, Школенко и еще нескольким бывшим работникам дали мандаты на районную и городскую конференции, хотя по уставу они не имеют на это права как приезжие. Им дали высказаться полностью, и не наша вина, если их большинство осудило резко и безоговорочно. Вслушайтесь в их оскорбительную кличку "аппаратчик". Сколько в нем ненависти! Разве партия и ее аппарат не одно целое? Они говорят молодежи: "Вот аппарат -- это ваш враг. Бейте его". На что это похоже? Так могут говорить развинченные анархисты, а не большевики. Скажите, как бы мы назвали тех, кто натравливал бы молодых красноармейцев против командиров и комиссаров, против штаба, и это все во время окружения отряда врагами? Что же, если я сегодня слесарь, то я, по Троцкому, еще могу считаться "порядочным"? Но если я завтра стану секретарем комитета, то я уже "бюрократ" и "аппаратчик"? Вы понимаете, к чему приведет троцкистов такая клевета? Они неизбежно станут врагами пролетарской революции. Наши комитеты были и будут нашими штабами. Мы посылаем в них лучших большевиков и никому не позволим их дискредитировать.

Панкратов перевел дух и вытер рукой потный лоб.

-- Что означает требование оппозиции свободы группировок, под которым скрыта свобода фракций внутри партии? Это значит превращение нашей партии в дискуссионный клуб. Это значит -- сегодня партия примет решение, а завтра какая-нибудь группа потребует его отмены. Опять дискуссия. То есть мы станем бестолочами. Мы -- партия действия. Если приняли решение, то все должны приводить его в жизнь. Иначе быть не может. Иначе мы перестанем быть непоколебимой силой. Большевики на свободу группировок не пойдут. Еще один момент надо отметить. Кого собрала вокруг себя оппозиция? Значительная часть вузовской молодежи. Ее Троцкий назвал барометром, выставил основой партии в то время, когда у нас каждый ребенок знает, что основа партии -- это старая гвардия и рабочие у станка. И не чудно ли, товарищи, что среди оппозиционеров такие, например, лица, как Туфта, недавно снятый с работы за бюрократизм, Цветаев, хорошо известный своей "демократией" соломенцам, или Афанасьев, которого губком трижды снимал с работы за его командование и зажим в Подольском райкоме? Правда, в оппозиции есть рабочие с производства, но ведь факт же, что в борьбе против партии объединились все, кого эта партия била за их методы работы, и какова картина? Дубава, Школенко ведут за собой введенных ими в заблуждение рабочих. А на флангах у них выступают вчерашние бюрократы и формалисты, вроде Туфты и ему подобных, яростно выступающих против бюрократизма. Кто им поверит? Знаменем оппозиции стал Троцкий. Сколько тысяч раз мы слыхали уже от них: "Троцкий -- вождь Октября", "Это победитель контрреволюции", "Это старейший вождь нашей партии". Нас заставляют говорить об этом и выяснить раз навсегда роль Троцкого в нашей революции. Не случайно имя товарища Ленина так мало произносится оппозиционерами, когда они говорят об Октябрьском восстании. Нет и Центрального Комитета. Не слышно ни о петроградских большевиках, ни о революционных питерских рабочих, матросах и солдатах. Есть только один человек -- Троцкий. Величайшего вождя мирового пролетариата Ленина и нашу партию оппозиционеры пытаются подменить Троцким, пришедшим к большевикам в девятьсот семнадцатом году. Для чего все это делается? Да все для того же -- в интересах фракционной борьбы, для привлечения на свою сторону незнакомых с историей нашей партии. Все средства хороши для достижения своих целей. В гражданской войне у оппозиционеров нет Ленина, нет партии, нет миллионов борцов, героически дравшихся за власть Советов. Есть только одна фигура -- Троцкий. Это тоже не случайно. Но тут мы уже живые участники борьбы, и мы знаем, кто был вождем победы. Побеждал класс, руководимый нашей партией и ее вождем Лениным и нашим славным большевистским Центральным Комитетом, побеждали мы, бойцы и командиры Красной Армии. Кровью сынов трудового народа добыта эта великая победа, а не одной личностью.

-- Голос Панкратова зазвенел на высоких нотах и смолк. Бурными аплодисментами встретил зал эти слова. Это шла волна прилива, могучая, стремительная, и чудилось, будто тяжесть ее размаха заливала берег.

Дубава не раз уже слышал этот шум прилива, он натыкался на него все эти дни в ячейках и на районной конференции. Он знал силу этого движения. Не раз его сердце и тело были каплей в этом непреодолимом приливе, когда он шел со всеми в ногу. Теперь он и

кучка его спутников -- против течения, и то, с чем было созвучно его сердце, сейчас обрушилось на него и отбрасывало на отмель. Игнат говорил, и каждое его слово Дубава воспринимал болезненно.

Ему мучительно хотелось, чтобы так говорил он, Дубава, а не этот днепровский грузчик, крепкий, сколоченный из одного целого, не то, что он, Дубава, раздвоенный, теряющий под ногами почву.

-- О большевизме Троцкого до Октября пусть скажут старые большевики. Молодежь мало знает об этом. Сейчас, когда имя это противопоставили партии, необходимо, чтобы мы знали всю историю борьбы Троцкого против большевиков, его постоянные перебежки от одного лагеря к другому. Партия должна знать, кто создавал против Ленина и большевиков августовский союз всех меньшевиствующих. Об этом должны быть напечатаны книги. Троцкий становится организатором раскола, и мы должны развенчать эту фигуру и показать ее таковой, какова она была и есть на самом деле.

Троцкий неплохо боролся в Октябрьскую революцию, и партия доверила ему ответственные посты. Партия создала ему авторитет. Она выказала ему величайшее доверие. И если этот человек был когда-либо героем, то это было, когда он шел с нами нога в ногу. Троцкий не был большевиком до Октября, вот почему после революции он загибал кривую и во время Бреста, и в профсоюзной дискуссии, и, наконец, сейчас устроил эту небывалую атаку на партию. Борьба против оппозиции сплотила наши ряды. Она идейно укрепила молодежь. В борьбе против мелкобуржуазных течений закалялись большевистская партия и комсомол. Истерические паникеры из оппозиции пророчат нам на завтра полный экономический и политический крах. Завтра нам покажет цену этому пророчеству. Они требуют послать наших стариков, например, Токарева и товарища Сегала, к станку, а на их место поставить развинченный барометр вроде Дубавы, который борьбу против партии хочет выставить каким-то геройством. Нет, товарищи, мы на это не пойдем. Старики получают смену, но сменять их будут не те, кто при каждой трудности бешено атакует партию. Мы единство нашей великой партии никому не позволим разрушать. Никогда не расколются старая и молодая гвардии. Это одно целое, как организм человека. В этом единстве -- наша сила, наша крепость. Вперед же, товарищи, на борьбу с трудностями, к нашей цели! В непримиримой борьбе с мелкобуржуазными течениями, под знаменем Ленина мы придем к победе!

Панкратов сходил с трибуны, а в партере поднимались множества и стихийно нарастал торжественный напев пролетарского гимна.


## Глава шестая.


После слов "Сели в углу" в рукописи:

Рита посмотрела на часы.

-- До начала сорок минут, расскажи мне о Дмитрии и Анне, -- сказала Рита, немного смущаясь оттого, что Корчагин смотрел на нее не отрываясь.

-- Я с ним виделся недавно, пользуясь своим приездом на Всеукраинскую конференцию. С Анной виделся несколько раз, а с Митяем один, и то лучше бы не встречались.

-- Почему?

Корчагин молчал. Чуть вздрогнула бровь над правым его глазом. Она знала причины этого движения, это было всегда признаком волнения.

-- Расскажи же мне, я ведь ничего не знаю.

-- Рита, я не хотел бы сейчас об этом рассказывать, но ты настаиваешь. Подчиняюсь. При мне произошел их окончательный разрыв, и, по-моему, Анна не могла поступить иначе. У них нагромоздилось столько разногласий, что разрыв являлся единственным выходом. Началом разрыва стали их партийные разногласия. Дубава все время в оппозиции. В Харькове я узнал о его выступлениях в Киеве, куда он ездил со Школенко.

-- Что, разве Михайла -- троцкист?

-- Да, был, но сейчас отошел. Мы с Жарким с ним долго говорили. Он теперь с нами, чего никак нельзя сказать о Митяе. Тому чем дальше в лес, тем больше дров. Но вернемся к Анне. Она мне передавала все. Дмитрий погряз в антипартийной борьбе с головой.

Анна выслушала немало оскорблений вроде: "Ты серая партийная лошадка, везешь, куда хозяин прикажет" -- или еще похуже. Несколько таких столкновений сделало их чужими. Когда Анна заговорила о разрыве, Дмитрий, видимо, не желая терять ее, уверил, что между ними не будет больше недомолвок, и просил не оставлять его, помочь ему пережить кризис. Анна пошла на это, и одно время ей казалось, что все уладится. Она от него не слыхала больше злобных выпадов, он отмалчивался в ответ на ее пропаганду, и Анна поверила, что он всерьез пересматривает свои прошлые установки. От Жаркого она узнала, что Дмитрий в комвузе перестал мутить, и в личных отношениях у них наступило перемирие. И вот недавно Анна, почувствовав себя нехорошо на работе (она становилась матерью), пришла домой, закрыв дверь, прилегла. У них с Дмитрием смежные комнаты, есть дверь, но по общему уговору заколочена. Скоро Дубава пришел к себе с целой группой товарищей, и она невольно стала свидетельницей совещания организационной троцкистской группы. И Анна наслушалась таких вещей, какие ей и не снились. Между прочим, к Всеукраинской конференции комсомола они отпечатали нечто вроде декларации, решено было раздать ее из-под полы делегатам. Для нее стало ясно: Дмитрий просто сманеврировал. Когда все разошлись, Анна позвала к себе Дмитрия и потребовала объяснить все происходящее. В этот день я приехал в Харьков на конференцию и в ЦК встретился с киевлянами. Таля дала мне адрес Анны: она жила совсем близко, и я решил до обеда заглянуть к ней, так как в женотделе ЦК партии, где она работает инструктором, мы ее не застали. Таля и остальные тоже обещали прийти туда. Как видишь, я к ним пришел как раз в пору.

Корчагин грустно улыбнулся.

Рита слушала его, слегка сдвинув разлет бровей, опираясь локтем на обшитый бархатом край ложи. Корчагин молчал. Он смотрел на Риту, вспоминал, какой она была тогда в Киеве, и, сравнивая ее с нынешней, еще раз признал, что Рита выросла в цветущую здоровьем, привлекательную молодую женщину. На ней уже не было бессменной военной гимнастерки: ее заменило просто, но изящно сшитое синее платье. Она возвратила его к рассказу легким прикосновением пальцев, сжавших его руку.

-- Я слушаю, Павел.

Он продолжал, уже не выпуская этих пальцев из своей руки.

-- Анна встретила меня с нескрываемой радостью, Дмитрий -- с холодком. Он, оказывается, уже знал о моей борьбе с оппозицией. Встреча вышла странная. Я должен был стать чем-то вроде судьи. Анна мне рассказывала, а Дмитрий ходил по комнате, курил папиросу за папиросой и, видимо, нервничал и злился.

-- Видишь, Павлуша, он обманывает не только меня, но и партию. Организовывает какие-то подпольные кружки, продолжает свою склочную работу, а мне говорит, что все покончено. А ведь он в комвузе заявил, что считает постановления конференции правильными. Он называет себя честным, а в то же время занимается наглым обманом. Конечно, между нами нет ничего общего. Я напишу о сегодняшнем в губКК (контрольную комиссию при губкоме партии. -- ред.), -- возмущенно говорила мне Анна.

Дмитрий сквозь зубы процедил:

-- Что ж, иди, доноси, ты думаешь, мне очень хочется быть членом той партии, в которой даже жены занимаются шпионажем и подслушиванием!

Это было много даже и для Анны, и она крикнула Дмитрию, чтоб он уходил. Когда он вышел, я сказал Анне, что хочу с ним поговорить. Она ответила, что это бесполезно, но я все же пошел. Ведь мы с Митяем были когда-то большие друзья. Я думал, что его можно еще выровнять. Захожу к нему. Он лежит на кровати и сразу же предупредил:

-- Только не агитируй, пожалуйста, надоело мне это до смерти.

Но все же говорить пришлось.

Я старое вспомнил.

-- Неужели наши прошлые ошибки тебя ничему не научили? Помнишь, -- говорю, -- Дмитрий, как нас мелкобуржуазная стихия на борьбу против партии бросила? Что же он мне ответил?

-- Мы с тобой, Павел, тогда рабочими были, не боялись говорить то, что думали, а думали мы не так уж неверно. До НЭПа была настоящая революция, а сейчас какая-то полубуржуазная. Нэпачи жиреют, в шелках ходят, а безработица в стране невероятная. Наши советские и партийные верхушки тоже онэпачиваются. Жен-буржуек понахватали себе, и вся политика направляется к развитию буржуазии, о диктатуре как-то стесняются говорить, с крестьянством либеральничают, растят кулака, который скоро станет хозяином на селе. И вот увидите, -- говорит, -- через пять-шесть лет у нас под шумок прикроют Советскую власть и будет как во Франции после термидора. Нэпачи станут министрами в новой буржуазной республике, а нам с тобой, если будем гавкать, посворачивают головы. Одним словом, скоро доживемся до ручки.

Как видишь, Рита, ничего нового Дубава не выдумал. Старые троцкистские перепевы. Говорили долго. Я понял, что с ним бесполезно спорить. По-моему, Дубава для нас потерян. Из-за него я опоздал на заседание делегации. На прощание он меня решил, видимо, "порадовать". Говорит:

-- Я знаю, Павка, что ты еще не окостенел и не стал чиновником, который голосует "за", потому что боится потерять место, но ты из тех, кто, кроме красного знамени, ничего больше не видят.

Вечером у Анны были все киевляне, Жаркий и Школенко. Она уже была в губкка, и мы признали поступок ее совершенно правильным. В Харькове я пробыл восемь дней. Несколько раз виделся с Анной в ЦК. Она поменялась квартирой. От Тали узнал, что Анна сделает аборт. Разлом с Митяем, видимо, бесповоротен. Таля осталась в Харькове на несколько дней помочь в этом. В день, когда мы уезжали в Москву, Жаркий узнал, что Дубаве парттройка вынесла строгий выговор с предупреждением. Оказывается, комвузовское бюро высказалось за эту предпоследнюю меру. Это спасло Дмитрия от исключения.

В партере становилось тесно, а людской прибой продолжался, кругом все говорило, смеялось. Этот невиданный приток энергии, которая так кипуча в большевистской юности, жизнерадостной, стремительной, как поток горной реки, принимал в себя великан-театр. Шум нарастал. Павлу казалось, что Рита не слушает его, но, как только он замолчал, она сказала:

-- Я думаю, мы о Дмитрии сегодня больше говорить не будем. Зачем на это тратить остающиеся у нас минуты! Здесь столько света и так много жизни...

Рита подвинулась к нему, они сидели теперь близко, говорить становилось трудно. Чтобы не кричать, она нагнулась к нему.

После слов "Он увидел ее в группе украинцев" в рукописи:

После одного из заседаний съезда на московской квартире семьи Устинович собрались друзья.

Его схватил за плечо Панкратов и немилосердно тряхнул.

-- Запомни, бродяга. Сегодня вечером приезжай на Тверскую к Рите. У нее сегодня вся Украина собирается, это, братишка, в порядке дисциплины, попробуй только увильнуть. Кругом рассмеялись.

-- Чего это ты, Игнат, применяешь к нему индивидуальный террор? И без него придет, -- сказал Аким и улыбнулся как-то многозначительно.

-- Ладно, на этот раз я ему поверю. Ну, скажи-ка, барометр, какова на дворе погода, с утра был дождик, а я без фуражки и в одной рубашке, -- расшутился обычно молчаливый Игнат.

-- Медведь сегодня хорошо настроен, но моему плечу от этого не легче, - рассмеялся Павел.

Панкратов снимает руку. Смех. Когда расходились, Рита напомнила:

-- Итак, сегодня встречаемся на квартире брата.

Брат Риты, ученик военной академии, жил с матерью и старшей сестрой, работавшей в агитпропе МК. В их небольшой квартире вечером собралось около двадцати товарищей, большинство из украинской делегации. Часть же работников краевого комитета комсомола одного из отдаленных краев, где Рита работала завполитпросветом крайкома. В комнатах было шумно, а от папирос стоял сизый туман. Гостей угостили чаем с малиновым вареньем. Давид рассказывал злободневный политический анекдот. Чайник на самоваре вздрагивал от неудержимого хохота.

Мать Риты, сильно напоминавшая дочь чертами лица, от такого бурного налета молодежи в первый миг растерялась, но вскоре освоилась, смеялась со всеми, не забывая подкладывать побольше варенья, которое с удивительной быстротой исчезало с блюдечек.

Корчагина ещё не было. Он неожиданно встретил в кулуарах съезда Крамера, своего политрука в бытность их в полку Пузыревского. Крамер был теперь секретарем одного из губкомов комсомола. Он знал Панкратова, и Павел решил привести его к Устинович.

§ Давайте вспомним старое, друзья, -- предложила Рита. -- Расскажите мне о товарищах, например, скажите, где сейчас Жухрай?

Никто не ответил. Аким нарушил молчание.

-- Года полтора назад я как-то прочёл в "Известиях" краткую заметку о награждении его вторым орденом Красного Знамени. Он тогда был в Туркестане. Но сейчас я не знаю, где он.

Рита слушала его с огорчением.

-- Ну, а Ольга? Она, значит, не расстаётся с комсомолом? Что, всё ещё марширует в сапогах и шинели?

Окунев расхохотался.

-- Ты её, Рита, не узнала бы. Чудить она в одежде перестала, и я её видел такой изящной "дивчиной" - от башмаков до стриженной головки всё - на сто (100) процентов. Только к нашему брату она до сих пор немилосердна.

Чайник на самоваре опять задребезжал.

-- Это вы о Юреневой говорите? -- вмешался в разговор Люфит, секретарь губкомола, на периферии которого работали Корчагин и Юренева.

-- Ты нам за Соломенских расскажи, они ведь у тебя работают. Я от кого-то слыхал, что вы сняли Корчагина за перегибы, -- задал ему вопрос Нежданов.

Люфит с удивлением посмотрел на него.

-- Ничего подобного! Правда, у нас были с ним разногласия по организационному вопросу. Например, мы не утвердили решение бюро окружкома, где он секретарил, провести чистку организации. Павел на этом настаивал. Мы признали, что организация частично засорена, но предложили ему начинать работу в округе не с этой стороны. Все же он провел исключение около восьмидесяти человек, из них мы восстановили только семь. Последующее показало, что это оздоровило организацию. Как водится, часть исключенных подняла вой, посылали жалобы к нам и в ЦК Украины. Оттуда прикатили инспекторы и, узнав, что Корчагин проделал все это вопреки нашему совету укреплять организацию изнутри, и несерьезно изучив материалы, предложили снять Корчагина с работы и кое-кого вывести из его бюро, в том числе и Юреневу. Мы на это не пошли... Дело ограничилось тем, что Корчагину поставили на вид... Но мы получили сердитое письмо старика Недзельского, секретаря окркома партии, члена ЦК Украины, в котором он писал, что Корчагин и бюро работают под его непосредственным руководством и чистка проведена с ведома окркома партии... Он советовал больше помогать ему, а не дергать...

Нежданов смущенно пробормотал:

-- Вот как, а я слыхал другое.

Жаркий подошел к Рите.

-- А ведь Павла до сих пор нет, -- произнёс он.

Рита, внимательно слушавшая Люфита, отрицательно покачала головой.

-- Так ты говоришь, что он повымел у себя всю шваль, правда, не спросившись у губернского дяди? -- продолжил Жаркий. -- Молодец монтёр, люблю парня за хватку! Что вы здесь ни говорите, а лежит у меня сердце к решительным людям... Разве мы не знаем, как трудно нам от швали очищаться! У Павла большая ненависть у разложившимся... У нас есть товарищи, которые думают, что жулика можно выговором перевоспитать.

-- Блоху гонять нельзя, ее давить надо, а то все равно кусать будет, только в другом месте, -- отозвался из своего угла Игнат, рассматривавший со старшей Устинович альбом с фотографиями Риты и ее родных.

-- Да, но я думаю, что блохи нам всем не нравятся. Но есть опасность в погоне за ними упустить большее, -- шутливо ответил ему Люфит.

Разговор перешел на другую тему.

Мария Устинович, нагибаясь к Панкратову, показала ему одну из карточек, где была снята Рита с дочуркой и военным. Игнат рассмотрел на петлицах несколько ромбов.

-- Это последнее фото Риты с мужем. Он член Реввоенсовета округа, - объясняла Игнату Мария.

-- Первый раз слышу, Рита замужем... Гм... Вот тебе раз...

Панкратов поднял голову.

В дверь напротив входили Корчагин и Крамер.

"Знает ли Павлуша обо всем"? -- подумал Игнат.

Крамер и Жаркий обнялись, а Игнат чуть не сломал Крамеру руку при пожатии.

Этот вечер прошёл замечательно, с подъёмом. Пели всё больше украинские песни. Вспомнили былое. Федотов достал из портфеля "Комсомолию" Безыменского (Безыменский Александр Ильич (1898 -- 1973 гг.) -- русский советский поэт, переводчик и журналист, поэма "Комсомолия" написана им в 1923 г.) и прочел хорошо, с большим умением и выразительностью несколько отрывков.

Окунев легко соскочил со стола (он издавна не любил сидеть на стульях) и восхищенно выпалил:

-- Вот это наше, родное, "ЦК играет человеком" -- красота; нынче здесь, завтра там, куда скажет партия. Что мне еще нравится, это слова буденновского марша:

"Мы беззаветные герои все,

И вся-то наша жизнь есть борьба".

Это верно, хотя скажут, что мы сами себя хвалим. В какое, черт возьми, счастливое время мы живем, братишки! Вот мы здесь друг на друга похожи, -- продолжал он горячо, -- у каждого шесть-семь лет революционной работы, почти все дрались на фронтах. Вот написать бы хоть одном, с его малых лет и до последних дней, и чтоб книга эта была огнем каленная. О ком бы в ней ни писалось, кто бы ни взят был героем, но это рассказ будет не только о нём -- обо всей нашей комсе, о большевистской братве.

Глаза Николая сверкали, он был красив в эту минуту...

Увлеченный порывом, Окунев продолжал говорить внезапно примолкнувшим слушателям:

-- Как же так стало, что мы умели бороться под знаменами партии, мы с ней создавали комсомол, он дал ей работников всех специальностей, а рассказать о людях, её творивших, о нас самих мы не смогли? -- продолжал говорить Окунев. -- У нас нет книг, где молодёжь большевистская увидала бы свои портреты. Такой революции, как наша, мир не видел, а книг о ней, где бы молодая гвардия была показана, еще нет... Ведь кто же лучше нас знает, как волнуют и запоминаются художественно образы мятежников, повстанцев в романах и повестях! Книга могущественнее армии агитаторов. Она проникает в самые глухие утолки, ее читают, она оставляет след в сознании, и если она ярка, если её написал большевик о наших днях, то книга будет служить революции. А скажите, кто у нас на этом фронте работает? Одни на памяти, правда, славные имена Саши Безыменского и ещё двух-трёх поэтов. Просмотрите всю нашу братву, какую мы только знаем. Найдем все роды оружия, но ни одного писателя. Мы проглядели это большое дело, и над этим надо задуматься.

Окунев замолчал.

-- Да, но для этого нужна большая подготовка, нужен большой культурный уровень, знание литературы и языка, а из десяти нас -- девять рабочих с начальным образованием, а то и самоучки. Этой преграды не переступишь в один день. Этот Перекоп в одну ночь штурмом не возьмешь, -- первым отозвался на горячую речь Люфит.

-- Все же Окунев прав, -- возразила Рита. -- Написать книгу, имея лишь одно желание и даже партбилет с октября, без высокого культурного уровня и грамотности невозможно, но этот культурный рост у нас происходит с невиданной быстротой. Революция -- это школа, с которой не сравнится ни один университет. Возьмем пример: вот товарищи Игнат, Павел, Николай и Жаркий. Я знаю, ни один из них больше начальной школы не видел, а Жаркий и того меньше. Я их всех помню три года тому назад. Их знания мировой культуры и литературного наследства буржуазии тогда были ничтожны и примитивны. Кто же скажет это теперь? Я с удовольствием вспоминаю беседу, проведенную с Жарким, его общее развитие ничуть не ниже гимназиста старой школы, я уже не говорю о марксистском образовании. Это в той или иной степени относится и к остальным. Особенно бросается в глаза то, когда вспоминаешь, что было три года назад. Даже язык изменился до неузнаваемости. Раньше это была помесь какого-то жаргона, фронтового наречия и еще чего-то невообразимого. Я не хочу их обижать. Русский язык был изуродован, вместо понятной фразы говорилось: "Павка, шамануть хотца", "Ну, потопали", "Чего там бузу трешь?", "Хватит муру разводить".

Долго дребезжал чайник на самоваре от неудержимого хохота молодежи. В дверях соседней комнаты появилась мать, разбуженная от своей дремоты этим взрывом смеха.

-- Я глубоко убеждена, друзья, -- продолжала Рита, -- что в ближайшие же годы комса выдвинет из своей среды мастеров слова, и они расскажут в художественных образах наше героическое прошлое и не менее славное настоящее, кто знает, может быть, один из здесь присутствующих зарисует и нас острым пером, и мое единственное желание чтобы этим историком не оказался Игнат: от его тяжелой руки никому из нас не поздоровилось бы.

В общем смехе раскатистый бас Панкратова звучал громче всех.

-- Счастье твое, Рита, что из меня писатель... того ... не выйдет, а то я бы для тебя страниц десяток не пожалел, -- говорил он сквозь смех.

До глубокой ночи звенели голоса в маленькой квартире на Тверской. Они замолкли лишь тогда, когда часы пробили три и все увидели, что скоро кончается ночь. Давид и Мария вышли провожать гостей. Рита задержала Павла...


## Глава седьмая.


После слов: "Так началась их дружба, и Дора Родкина не раз вспоминала смешное начало знакомства" в рукописи рассказывается о том, как Корчагин проводил время в санатории, о знакомстве с Родкиной и Азорской.

Вместо слов "Член МКК Барташев рассказал о новой оппозиции, возглавляемой Троцким, Зиновьевым и Каменевым" в рукописи:

Член МКК Барташов, коренастый, лет пятидесяти, когда-то уральский литейщик, заговорил негромко:

-- Да! Факт налицо, произошло то, что мы предполагали, -- "новая оппозиция", а если говорить о ее вождях, то Зиновьев и Каменев соединились воедино не с кем иным, как с Троцким. Подали друг другу ручку, и вот теперь этот винегрет из оппозиционных фруктов начнет действовать.

Прокурор-тамбовец прервал Барташова:

-- Я еще на четырнадцатом съезде говорил товарищам: "Вспомните мое слово, что Зиновьев и Каменев еще с Троцким поженятся". Ведь когда Зиновьев с ленинградцами все время шел против съезда, Троцкий словно воды в рот набрал, только поглядывал, дескать, вы меня, сукины дети, все время щелкали, разносили меня в пух и прах за "уроки Октября", а теперь и сами попали в то же болото. Мне тогда возражали, что Зиновьев и Каменев, Столько лет боровшиеся с троцкизмом, на всех перекрестках заявлявшие, что троцкизм чужеродное течение нашей партии, никогда и ни за что не изменят большевизму и не пойдут на поводу у того, с кем они столько лет вели ожесточенную борьбу. И что же получилось? Вчерашние враги и идейные противники сегодня уже друзья, потому что оголтелая борьба против большевистского ЦК заставляет их объединяться с кем угодно и за счет всех своих принципов, прежних позиций. Наплевать им теперь на все это. Что им до того, что блок с Троцким позорит их большевистское прошлое? Этот беспринципный блок немало похож на августовский двенадцатого года. И тут и там Троцкий дирижирует. Такой номер для Зиновьева и Каменева не менее позорен, чем их трусость перед Октябрьским восстанием. Такого, -- тамбовец косо взглянул на Дору и удержался от бранного слова, -- тьфу, чуть не стукнул! Такого безобразия я, признаюсь, еще не видел, -- закончил тамбовец.

-- По всему видно, что в ближайшее время эта объединенная оппозиция начнет трепать партию. Я не понимаю, когда мы покончим с этими беспрерывными группировками, занятыми только единственной работой -- мутить воду и раскалывать единство партии. Какое у нас либеральное терпение. По-моему, надо повыбивать из партии этих профессиональных склочников и оппозиционеров. Ведь мы на борьбу с этими антипартийными элементами тратим столько сил и времени, -- горячо говорила Дора.

Старик Мейзжан, молча слушавший этот разговор, сказал:

-- Придется нам, друзья, не отлаживая, собираться, и в путь. Несколько дней больше или меньше в санатории роли не играют, а наше присутствие в такой напряженный момент на местах необходимо. Я выезжаю завтра.

Во фразе: "Кюцам сосредоточенно размешивал сахар в стакане и зло поглядывал поверх очков на сидящего перед ним гостя" в рукописи перед словом "гостя" стояло прилагательное "приезжего", дальше шёл следующий текст:

"Молокосос еще, а уже голова разбита, видать, хлюст отменный. Уже второй день на моих харчах сидит и хоть бы хны. На коего лешего он мне здесь сдался? Это все Альбинины штучки. Надо будет подкрутить им хвосты, чтобы вылетал поскорее. Мне от этих партейных и в кооперативе тошно, везде носы суют, вроде не я заведующий, а они. А тут на тебе, черт те откуда приперся", - в сердцах раздумывал он и, чтобы чем-нибудь подсолить гостю, спросил с ехидцей:

-- Сегодняшние газеты читали? Перегрызлись ваши предводители между собой. Что ж выходит - хотя они и политики высшего полету, а не хуже нас смертных друг другу ножку подставляют?.. Потеха. То Зиновьев с Каменевым на Троцкого насядут, а когда им чинов посбавляли, то все обществом на этого грузина, то бишь Сталина, нажимают.

Эхе-хе! Старая пословица говорит: "Паны дерутся, а у мужиков чубы трещат".

Корчагин отодвинул недопитый стакан и прицелился в старика жгучим взглядом.

-- Это кто же паны-то? - спросил он отчетливо.

-- Да это к слову. Я человек беспартийный, мне все это ни к чему. Когда-то в молодости дураком был. Даже в тюрьме три месяца в девятьсот пятом за разговоры отсидел. Потом вижу - надо за себя думать, а не за других. Небось никто даром не накормит. А теперь у меня такой взгляд. Я вам работаю - гоните монету, кто меня лучше обеспечит - тому я и сочувствую. А эти пустые разговоры о социализмах, извините, для дураков. Свобода, если ее идиоту дать, тоже только недоразумение получится. Что я власть теперешнюю осуждаю - то за те законы семейные и другие, что привели только к полнейшему разврату и безобразию. Захотел - женился и захотел - разженился. Полная свобода.

После слов "С каких это пор мне замечания стали делать?" в рукописи:

...Сейчас такое время, что о чем ни говори, все душу воротит.

Вот вчера прислушался к речам Павла Андреевича, кажется, не ошибаюсь, когда он дочерям агитацию преподавал. На слово вы мастер, не спорю, но, кроме слова, еще кушать требуется. Вот вы их к новой жизни зовете. Этим дурочкам можно что угодно в голову втемяшить. А вот эта новая жизнь Леле службы не дает. Безработица кругом кошмарная. Вы их раньше покормите, а потом голову морочьте, молодой человек. Вы говорите им, что дальше так жить нельзя. Тогда берите их к себе на содержание. А пока они здесь у меня, пусть делают так, как я требую.

Чувствуя надвигающуюся грозу, Альбина старалась все разрядить:

-- Нельзя же, Порфирий, попрекать Лелю в ее несчастье. В будущем она найдет работу и...

-- Что ты мне будущим дурачишь? Везде только слышишь: в будущем, в будущем. Это попы нам звонили, что на том свете будет рай, а теперь другие попы нашлись. Плевать я хотел на ваше будущее! Что мне толку с него, когда меня на свете не будет? С какой стати я страдать должен, чтоб кому-то было хорошо? Пусть каждый за себя хлопочет. Небось никто не постарался, чтобы мне было хорошо. Я, видите ли, должен кому-то счастье готовить. Идите вы к чертовой матери со своими обещаниями! Пока каждый за себя старался, себе наживал, то у людей все было, а теперь, когда эти коммунизм стали строить, пропащее дело. - Порфирий свирепо втянул из стакана чай.

Корчагин ощущал какое-то физическое отвращение от близости этой потной жирной туши. Этот старик был воплощением старого каторжного мира, где человек человеку - враг. Звериный эгоизм выпирал из него наружу, и горячие слова, готовые вырваться у Павла, гасли. Осталось одно желание - пришибить это отвратительное существо, загнать его в глубину логова, откуда оно только что вылезло, и, разжимая зубы, Корчагин заговорил, наваливаясь на стол:

-- Вы очень откровенны, Порфирий Корнеевич. Разрешите и вам отплатить такой же откровенностью. Таких, как вы, в нашей стране не спрашивают, хотят ли они строить социализм. Наша армия строителей велика и могущественна. Остановить это невиданное наступление не смог мировой империализм, в руках которого сила побольше вашей. Нет на земле той силы, чтобы удержала переворот. А вот таких, как вы, просто заставят работать на перестройку нового общества, хотят ли они этого или не хотят.

Порфирий посмотрел на Корчагина с нескрываемой ненавистью.

-- А если они не подчинятся? Знаете - насилие порождает сопротивление.

Корчагин тяжело опустил руку на свой стакан.

-- Тогда мы их... - И Павел судорожно сжал стакан. Тонкое стекло хрустнуло и из раздавленного стакана вылился на блюдце недопитый чай.

-- Вы полегче с посудой, молодой человек. Стакан стоит восемьдесят шесть копеек, - вскипел Порфирий Корнеевич.

Павел медленно откинулся на спинку кресла и сказал, обращаясь к Леле:

-- Вы мне купите завтра десяток стаканов, только потолще, пожалуйста, граненых.

В письме Трофимову К. Д. от 1934 г. Островский писал: "После бесед с целым рядом руководящих товарищей, следуя их советам, я решил зачеркнуть во второй части романа "Как закалялась сталь" несколько строк, там, где описывается встреча Корчагина со стариком Кюцамом. Антисоветский тон старика режет уши/-- здесь надо кое-что переработать или просто зачеркнуть".


После слов "Павел создавал несколько планов, но все они казались невыполнимыми" в рукописи сказано:

Он беспокойно ворочался на своей кровати, поставленной в кухне, а в соседней комнате не спала, встревоженная своими думами, Тая. Ей вспомнился вчерашний вечер, когда она, Леля и Корчагин просидели до глубокой ночи в ее комнатке. Впервые в своей жизни она встретилась так близко с одним из тех, кого видела лишь издали на первомайских и октябрьских трибунах. Этот человек, казалось, пришел из другого мира. Ведь отец создал такой режим, что все они жили обособленно от окружающего, в скорлупе своей квартиры, оторванные от общественной жизни. После работы на пристани, где Тая зашивала мешки с зерном, она должна была сейчас же бежать домой, а через час до позднего вечера убирать и мыть полы в кооперативе, где служил отец. Лишь по воскресеньям она освобождалась на несколько часов, которые проводила у себя в комнате, изредка с подружкой в кино. Серой бесцветной ленточкой тянулись ее дни. Мать любила одного лишь сына. Он был похож на нее. Эта любовь была слепая, несправедливая. Жорка рос лентяем, ему всегда был лучший кусочек и лучшее платье. К дочерям мать относилась холодно, и тайну этой разницы отношения к детям никак не могла разобрать ни Тая, ни Леля, но у обеих девушек она рождала большую обиду.

Особенно горько было Тае, которую не только брат считал способной лишь на черную неблагодарную работу. Итак, за ней постепенно осталось это преимущество вьючного животного -- делать все, от чего отказываются другие. Стоило ей возмутиться этим, как Жорж нахально прищуривал правый глаз -- эту манеру проявления презрения он перенял у Гарри Пиля (Губерт Август Пиль (1892 -- 1963 г.) -- немецкий кинорежиссёр и артист кино), -- цыкал на нее:

"И эта тоже в рассуждение влазит, подумаешь".

И вот вдруг неожиданный приезд этого парня, принесшего с собой свежую струю штормового ветра. Как горько было ей признаваться ему, что за два года она не прочла ни одной газеты, что о комсомоле она имеет смутное представление, и то больше со слов отца, не упускающего случая облаять "распутных девчонок", как он называл комсомолок.

Тая знала, что отец страшно недоволен приездом Корчагина и что у матери был уже сердечный припадок, вызванный отцовскими выходками.

"Он, наверно, завтра уедет. После сегодняшнего разговора с отцом он не останется. Уедет, и все пойдет у нас по-старому. Чего я, дура, о нем думаю? Заехал человек случайно, уедет и через день забудет о всех", -- с непонятной тоской подумала Тая, и почему-то стало так больно, что она зарыла голову в подушку и зарыдала.

После слов "...и на багряном знамени революции есть и его несколько капель крови" в рукописи:

"Над миром наше знамя реет,

Оно горит и ярко рдеет,

То наша кровь горит огнем"... --

прошептал он слова любимой песни и улыбнулся смущенно.

"А ведь ты, братишка, от героической романтики не отходишь. И простую, понятную вещь ты частенько облекаешь в форму ярких цветов. Тебе, братишка, не хватает железной логики диалектического материализма. Заболеть успел бы еще лет через пятьдесят, товарищ, а теперь самый раз учиться бы. Теперь бы только жить, раз туда твою мать. Как же я так рано засыпался?" -- с болью отчаяния подумал он, впервые за пять лет отчаянно выругавшись. Разве мог он когда-либо ожидать такого крушения? Ведь природа дала ему тело сильное, выносливое. Вспомнил, как в детстве бегал стремительно наперегонки с ветром и обезьяной лазил по деревьям, легко перебрасывая цепкое жилистое тело с ветки на ветвь. Но мятежные годы требовали нечеловеческого напряжения сил, и он отдавал их щедро, не жалея, отдавал борьбе, озарившей его жизнь незатухаемым пламенем. Отдал все, чем владел, и в двадцать четыре года, в расцвете молодости, когда победная волна вынесла его на гребень жизни, наполненной счастьем созидания, он оказался подстреленным. Упал не сразу, как матерый боец, стиснув зубы, поспевал за железными батальонами победно наступающего пролетариата. Из строя не уходил, пока не иссякли все человеческие силы. Сейчас, подбитый, он не может держать фронт, и ему оставалось одно -- тыловые лазареты.

После слов "Стать отряду обузой" в рукописи приводится пример, взятый из действительной жизни:

И вспомнилась Евгения Бош (Бош Е. Б. (1879 -- 1925 гг.) -- деятель российского революционного движения, член КПСС с 1901 года, была в числе руководителей борьбы за Советскую власть на Украине), вождь киевского пролетариата. Эта закаленная подпольщица недавно убила себя, когда туберкулез отнял у нее возможность трудиться. "Не могу получать от жизни подачек. Став болезненной для своей партии, не считаю нужным больше жить", -- в краткой записке пояснила она свой поступок. Что же, и ему вывести в расход предавшее его тело?..

После слов "Трудно жить -- шлепайся" в рукописи:

Для трусов лучшего выхода не надо.

После слов "Умей жить и тогда, когда жизнь становится невыносимой" в рукописи: Сделай всё, чтобы жизнь эта была полезна.


После слов "...а Корчагин с Таей переехали в далекий приморский городок" в рукописи:

Прошло полтора года. Страна приступила к великим работам. Социализм стал на пороге действительности, из мечты превращался в грандиозное создание человеческого ума и рук. Созидался уже железобетонный фундамент этого невиданного по своей величественности и красоте здания.

"Сталь, чугун, уголь". Эти три магических слова вырастали на листах газет страны великой стройки. "Либо мы пробежим расстояние, отделяющее нас от развитых технических капиталистических стран, в кратчайший срок и создадим свою могущественную индустрию, делающую нас независимыми от капиталистического мира в техническом отношении, либо нас сомнут, ибо без стали, угля, железа не только построить социализм, но и защитить страну строящегося социализма будет невозможным". Так сказала партия словами вождя, и борьба за сталь развернулась в стране с невиданным подъемом. Мир не знал в своей истории таких порывов. И загоралось призывом к действию слово "темп". Там, где когда-то в седую старину бушевала своими "куренями" Запорожская Сечь -- этот ужас шляхетской Польши, -- и даже могущественной тогда Турции, у острова Хортицы стала лагерем другая армия. Это большевики решили преградить путь старому Днепру, и дикую необузданную его силу запрячь в стальные турбины, и реку древнюю, как сама жизнь, заставить работать на социализм. Человек вступал в борьбу со стихией и заковывал в железо и бетон непокорные силы свирепого у порога Днепра. Среди тридцатитысячной армии, наступающей на реку, среди ее командиров был киевский грузчик, а теперь начальник строительного участка Игнат Панкратов. Армия наступала на реку с двух берегов, и с первых же дней между берегами не угасало новое в рабочей жизни "Социалистическое соревнование".

Легко носил свое большое тело Игнат по настилам, мосткам, перекидываясь ядреным словом с братвой у бетономешалок, исчезая в земляных траншеях, то неожиданно появляясь на платформе, где сгружался цемент и балки. Ранней зорькой появлялась его сутулая фигура на "тугом" участке, и поздней ночью валил он на походную раскладушку свое вконец усталое большое тело. Как-то заглядевшись на реку, запеленатую утренним туманом, и на забросанные, сколь глаз кинет, строительным материалом берега, вспомнил маленькую лесную Боярку. Детской игрушкой стала их, тогда казавшаяся большой, работа. "Вот до чего мы доросли, братишка Игнат. Реку взарканили, Днепряку бешеного. Хватит старикам матовать на порогах. Даешь миллион киловатт и никакой гайки! Вот откуда жить-то по-настоящему начнем, Игнатушка", -- и в груди волохнулось что-то горячее, словно выпил жадно крепкого вина.

"Где-то сейчас братва боярская? Павку сюда бы, Жарких, эх! И втыкали бы мы левобережцам", -- невольно вспомнил за друзей, вспоминая Боярку.

А те, кто вместе с ним боролись в Боярке со стужей, а также те, что создавали комсомол, сейчас рассыпаны по стране от кипучих новостроек до глухих углов страны необъятной, возрождали жизнь. Когда-то их, комсы первой, было пятнадцать тысяч.

Встречались в людском море словно братья родные. А теперь гигантом стал союз их крошечный. Там, где был один, сейчас целый батальон.

"И в нас удались, чертяки. Еще недавно под столом пешком ходили. Мы на фронтах уже были, а этим небось мамка нос сморкатый подолом вытирала. Моргнуть не успели, а они уже выросли и норовят тебя на замесах в черепашью рамку вставить. Извиняюсь, такой номер не пройдет. Это мы еще посмотрим".

И Панкратов вдыхал полной грудью речную свежесть, предвкушая удовольствие, с каким он сегодня вечером переставит в левобережный седьмой участок, где секретарем ячейки был двадцатилетий комсомолец Андрюша Токарев, "на буксирный крюк".

А тот, о ком он только что думал, его друг и соратник, Павлуша Корчагин, заброшенный в далекий глухой приморской городок, в борьбе жестокой и упорной за возврат в строй познавал и горечь поражений, и радость побед.

После слов: "Нет таких крепостей, которых бы не взять большевикам" в рукописи:

"Ты скажешь, Артем, в письме много плавленого металла, но ведь и жизнь-то наша зажжена не холодной жабьей кровью. Я хочу, чтобы ты со мной верил, что Павка еще вернется к вам и мы еще работнем, братишка. Иначе быть не может, иначе и для чего обжигало нас пламя жаркое гражданской, когда мир-подлюга старый хрипел под копытами наших коней. Тогда где же воля наша рабочая, если перед жизнью неподатливой, порой жестокой, мы на колени станем и признаем себя побежденными? Артем, я вижу даже и среди друзей изумленные взгляды, когда они слышат эти мои слова, и кто знает, может, иной думает -- за своей мечтой не вижу действительности. Им непонятно, на что я надеюсь. Теперь обо всем понемногу. Все сложилось так, что моя жизнь закрепилась на маленьком плацдарме. Это моя учеба -- книги, книги и еще раз книги. Здесь сделано много, Артем. Здесь перечень побед немалый. Охвачена мировая и наша литература".


## Глава девятая.


После слов "...но устоять теперь, когда жизнь сжимает железным обручем, -- дело чести" в рукописи следующий текст:

-- Ты знаешь, Павел, мне мама перед отъездом писала, что отца уволили из кооператива и он сейчас работает плотником на стройке.

Павел чуть вздрогнул.

-- Давай, Тая, сейчас, в самый тяжелый момент, ударим в знак разрыва по этому клоповнику. Ты напишешь два письма, одно отцу, другое Жоржу и его компании...

Тая подошла к нему и села, завладев его руками.

-- Я сейчас напишу эти письма, я понимаю, что это именно сейчас надо сделать.

Он чутко прислушивался к скрипу ее пера и, зажав губы, думал:

"От отца и брата она отошла безвозвратно. Эти не смогут потянуть ее назад. Остается мать".

Далее в рукописи подробнее раскрываются взаимоотношения между Корчагиным и семьей Кюцам, приводятся письма, написанные Таей родным о разрыве с ними. Этот текст опубликован в первом украинском издании 1934 г.:

Последние события сделали его и Альбину наполовину врагами. Одно из писем Альбины, адресованное Марии Яковлевне, полное недружелюбных выпадов против существующих порядков, в силу которых ее сын, как не рабочий, не может попасть в высшую школу, пересыпалось жалобами на несчастную жизнь, было прочитано Павлу матерью. Явно враждебный тон этого письма возмутил его, и Леле было послано письмо с решительным призывом воздействовать на мать. Гробовое молчание Альбины означало, что Леля что-то сделала, но фигура врага в образе Альбины, не разделявшей с Павлом его презрения к Жоржу, вырисовывалась со всей выразительностью.

Письмо Таи так же не пройдет бесследно.

Тая перестала писать.

- Вот письмо отцу, слушай - в нём всего несколько строк. Мне с ним не о чем больше говорить, -- и она прочла:

"Отец! Став большевичкой, считаю необходимым сказать тебе: сейчас больше, чем когда-либо, у нас с тобой нет ничего общего. Ты хоть сам и из бедняков, и детства прожил под хозяйской палкой, однако не пожелал принять новую жизнь и обозлился на неё. Может теперь, когда ты стал снова рабочим, ты изменишься, -- не знаю, но запомни: ты женщин считаешь вьючными животными, а не равными себе людьми. Так что повторяю: ты мне чужой, и я тебе не дочь. Таисия Корчагина".

Голос Таи, когда она читала это письмо, был твердым и ровным. С отцом она расквиталась без сожаления. А когда она читала письмо Жоржу Кюцаму, Павел почувствовал ее волнение, а в голосе -- сдержанное возмущение:

"Георгию Кюцаму и другим членам его семьи.

Я знаю, вам всем это письмо не понравится, и чем больше не понравится, тем приятнее для меня. Поскольку ты затесался средь этих гадов, враждебных нам, то я считаю тебя паразитом и своим личным врагом. Мать мне писала, что ты выучился на шофера и будто становишься человеком, а за этих адвокатов держишься. Ты забыл, откуда ты происходишь и что тебе с теми недобитыми не по дороге, а ты сам своё воспитание куда дел? Так вот тебе мое слово -- я всех твоих "недорезанных" и тебя вместе с ними ненавижу. Знаю, как они против нас зубами скрипят. Я таких гадов, как они, собственной рукой буду расстреливать, когда будет нужно. Забудь, что у тебя даже сестра есть. Ты еще молод и можешь стать человеком. Вот, если ты с ними покончишь и станешь трудящимся, а не паразитом, тогда я тебя признаю. Посылаю письмо на имя твоей женщины, пусть прочтет своим, это им полезно, а мне приятно. Таисия Корчагина".

-- Ну, как, ты доволен? -- спросила она, дочитав письмо.

Корчагин тихо усмехнулся ей:

-- Доволен. Слабость литературной обработки письма искупается его искренностью. Когда мадам прочтет о "расстреле собственной рукой", то ее хватит истерика.

Оба умолкли. Тая вкладывала письма в конверты, писала адреса, а Корчагин думал о том, что скажет завтра профессор Авербах -- этот знаменитый окулист.


***


После слов: "Они во всем правы насчет моего здоровья, но глубоко ошибаются, написав документ о моей стопроцентной нетрудоспособности" и до фразы "Кончилась зима, весна открыла оконные рамы, и обескровленный Корчагин, уцелев от последней операции, понял, что больше оставаться в лазарете он не может" следовало:

"Насчет трудоспособности -- это мы еще посмотрим. Большевика не так легко списать в расход".

Тая смотрела на него с удивлением, -- она принимала его слова как обычное стремление вселить в нее уверенность в каком-то несбыточном перевороте в его жизни. "На что он надеется? На возврат здоровья? Этого нельзя сказать, он никогда не создавал себе радужных надежд, наоборот -- предупреждал не огорчаться неудачами всех операций, которые он заранее предчувствовал. Откуда же эти слова? Просто он не хочет видеть своего несчастья и провала всех надежд... не желает, чтобы я это знала".

Так раздумывала Тая, не видя, что Павел уже выбрал путь, которым твердо решил вернуться в строй к жизни.

Тае приходилось трудно. Не имея квартиры, она первый месяц жила в кладовой архива, но однажды туда случайно заглянул комендант с глазами щуки и стал заходит, необычно часто, засиживался допоздна и вел скользкие разговоры о том, как, наверное, тяжело жить такой вот здоровой женщине с таким мужем. Ненавидела и боялась его Тая. Московский комитет в первые же дни по приезде послал ее на работу в консервную фабрику, но жить было негде, и Тая металась между фабрикой, госпиталем и кладовой. Как-то комендант сказал ей, что ему нужен ключ от второй парадной двери и что ей по возвращении с вечерней смены придется за ключом ночью зайти к нему; на квартиру. Эту ночь Тая провела на лестнице нетопленного парадного, за ключом не ходила. На дворе лютовал мороз, и немало слез пролила она в эту длинную ночь, зябко кутаясь в поношенное пальтишко. Вечером на другой день комендант сказал сухо, что постороннему лицу уставом не разрешается жить при казенном учреждении и что кладовую надо освободить. Неделю ночевала на вокзале, несколько дней в красном уголке фабрики, пока одна коммунистка из ее бригады не предложила ей снимать сообща комнату за городом в сорока километрах от Москвы. Это был выход из положения, и, хотя четыре часа уходило на поездки, но уже был свой угол.

Фраза, идущая после слов: "Впервые он обратился к партии за помощью" в рукописи и журнальном варианте имеет следующий вид:

В ответ на его письмо, а также на письмо Чернокозова и Жигаревой, адресованное товарищам Землячке (Залкинд Р. С., в замужестве Берлиной-Самойловой, известной под псевдонимами ("партийными кличками") Демон и Землячка (1876 -- 1947 гг.) - революционерке, видному партийному деятелю, члену коллегии наркомата путей сообщения) и Филлеру (Филлеру С. И. (1882 -- 1954 гг.)), -- председателю лечебной комиссии ЦК (с 1927 г.), Моссовет дал ему комнату, и Павел покинул лазарет с единственным желанием никогда больше в него не возвращаться.

После фраз: "Гордость за подругу, превращающуюся в большевичку, смягчала тяжелое положение Павла" и перед: "Бажанова приметила серебристую полоску на висках Корчагина и тихо сказала" следовало:

Альбина часто присылала письма. Она явно озлобилась на своего зятя, который, по ее глубокому убеждению, поставил себе целью вооружить против нее обеих дочерей. Одно такое письмо, полное ненависти к нему за обращение к Леле, о котором Альбина недавно узнала, Тая прочла ему, и тут впервые между ними произошел острый конфликт.

-- Зачем ты написал Леле это письмо? Ты же знал, какая Леля бывает резкая? Ты видишь, мать от этого дошла до сердечных припадков. Пусть себе старуха делает как знает, зачем ее трогать? У них, стариков, есть свои взгляды. Она для Жоржа на все готова, ей за него обидно. А мне ее жалко. Я тебя прошу, Павел, не трогай ее!

Павел вспыхнул, но успел перехватить резкий ответ.

-- Мне кажется, что трогает она меня, а не я ее. Как ты думаешь, кому я прощу такие слова: "Этот негодяй хочет отнять у меня моих детей и вооружить тебя против твоей родной матери. Я горько жалею, что ты связала жизнь с этим человеком..." Это не первая попытка разбить наш союз и заставить тебя работать на Жоржа. Тебя, члена партии, мать хочет сделать прислугой своего балбеса. Я мешаю этому, значит есть и будут попытки расколошматить наш союз. Я это предчувствовал еще несколько лет назад.

Здесь, Таюша, у нас, как нигде, может получиться разрыв.

-- Почему разрыв, Павлуша?

-- Потому что ты не в силах побороть слепой жалости к матери. Я связан только с тобой, остальные для меня чужды. Ты работница, большевик и мой товарищ. Ты же связана только с матерью, остальные для тебя чужды, а мать -- одно целое с Жоржем и его черносотенной родней. Так и получается непрерывная цепь -- лесенка от большевика-чекиста до его заклятых врагов. Одна мысль об этом приводит меня в ярость. Таюша, мы не просто товарищи, мы члены большевистской партии, и поэтому цепь должна быть где-то оборвана. Или цепь разомкнется в самом начале -- и тогда конец нашей дружбе, тебя оттянут назад в обывательское болото... Или будет дан решительный отпор той стороне. Дело не во мне, а в том, что борьба классовая происходит не только в стране, но и в семьях, раз они "неоднородны".

Тая с возмущением прервала его:

-- Зачем ты из маленькой вещи сделал такое большое? Никто меня назад не тянет. Неужели так вот: кто захочет, тот меня и повернет? От тебя ли мне такую оценку слушать? Ты меня сейчас очень обидел, я не заслужила этого от тебя.

-- Хорошо, Тая, не будем об этом говорить. Не рассказывай мне больше о письмах матери, а в твоем ответе старухе напиши все, что найдешь нужным. Больше о матери они не говорили, но письма от нее продолжали приходить, и после каждого из них Тая несколько дней была молчаливее обычного. В Москве у Павла был новый друг -- Миша Финкельштейн, маленький смуглый студент технологического института. Познакомились они в клинике. Просто подошел к нему этот парень и сказал убежденно:

-- Я знаю, товарищ Корчагин, что вам нужно прочесть кое-что из газет. Ведь радио передает не все. Я прочту вам. Давайте познакомимся.

Павел полюбил его. Сейчас Миша стал инженером и преподавателем на первом курсе института. Загруженный работой, он не забывал заглядывать к своему приятелю.

Пришла Шура Жигарева. Говорили долго. Павел уверенно рассказывал о пути, которым он в недалеком будущем вернется в ряды бойцов.

Жигарева в поздних редакциях становится Бажановой.

После слов Павла: "Очень долго ничего не получалось, по теперь я вывожу буквы старательно, и получается отчетливо" стояло:

Как-то невзначай Шура спросила:

-- Каковы ваши отношений с Таисией? Нет ли здесь у вас недомолвок?

И пожалела, что задала этот вопрос. Впервые увидела Павла смущенным. Несколько. секунд он молчал, о чем-то думая, и ответил уже спокойно:

-- Шура! Знаешь, я иногда боюсь, как бы кто-нибудь из вас не упрекнул меня в том, что я, оказавшись физически разломлен, заедаю жизнь этого молодого товарища.

Шура запротестовала:

-- Никто из нас этого не думает.

Павел нашел ее руку и крепко сжал.

-- Возможно, и не думает, но острая проблема -- физическое неравенство -- остается. Это непередаваемо сложная вещь. Я немало читал и слышал и в состоянии понять тончайшее движение человеческих влечений. И как бы ни была сильна любовь подруги, но я ее могу потерять, хотя бы потому, что я уже не тот парень, что мог задушить ее в своих объятиях...

Краска смущения сходила с его щек, и он доводил свою мысль до конца.

-- Неудивительно, если я ее потеряю в ближайшее время. Я потерял многое в своей жизни, и потеря подруги -- только вопрос времени. Были дни, когда меня любили прекрасные девчата -- я их любовь просмотрел в порывах идеализации "Овода". У меня есть достаточно логики, чтобы понимать простые житейские истины, и, как бы это меня ни огорчало, я готов и к этому.

После слов: "Горько пожалел он, что послал, единственный экземпляр, не отдав перепечатать" и до фразы: "Он рассказал Леденеву об этой большой потере" следовало:

Полугодичный труд был нагло зачеркнут каким-то негодяем, бросившим, как ненужную вещь, эти дорогие тетради куда-нибудь в мусорный хлам.

-- Ах, гробокопатели... -- ругался он.

Между фразами: "Через полтора месяца возродилась первая глава" и "В одной с ним квартире жила семья Алексеевых" шёл следующий отрывок:

Когда были записаны первые строки второй, Тая получила от Альбины письмо. В нем было несколько строчек, категорических и точных:

"Жорж опасно заболел. Врачи предсказывают смерть от заражения крови. Все говорят, что одна надежда на Москву, только там могут спасти его. Он лежит в больнице в Сухуми, где он работал шофером. Я, как мать, заявляю: согласна ты или нет, это мне все равно, но я увезу его в Москву, пока к тебе, а потом увидим. Со мной едет жена

Жоржа Лена. Я не считаю нужным спрашивать разрешения у твоего Павла, дело идет о жизни Жоржа, и разговоров быть не может. Не выгонит же он больного!"

Тая прочла Павлу это письмо. Он потемнел, у виска судорожно задергался нерв. На ее растерянный вопрос: "Как быть?" он не ответил ни слова.

А в Сухуми в это время между собирающейся в дорогу Леной Кюцам и ее младшей сестрой происходил следующий разговор:

-- Ты не бойся, Ленка! Раз тетя Альбина едет, то она все уладит. Главное -- не обращай ни на что внимания. Вам что нужно? Жоржа вылечить, -- а на всех этих плевать. Ты ни с чем не считайся, пусть они тебя гонят, а ты не уходи. Придет время, мы с этими рассчитаемся, мы их всех вешать будем, а теперь делай, что тебе мама говорит. Мы тоже скоро туда приедем, как только вы где-нибудь устроитесь.

Сестра Лены -- уже стреляная птица. Была под судом за распространение антисоветских прокламаций, но по несовершеннолетию отделалась лишь годом условного заключения.

Альбина же всю дорогу твердила сыну:

-- Ты выбрось все свои замашки, и оба держитесь как можно скромнее. Если Павел поверит, что ты изменился, то они с Таей тебе помогут. Иначе все провалится. Я прямо сойду с ума с вами! Смотри же и ты, Ленка. Жорж теперь шофер, то есть рабочий, а это много значит дам моего зятька. Если ты, Жорж, будешь выкидывать фокусы, или еще что-нибудь, то ты этим меня убьешь. Помните же, что я вам сказала.


* * *


Таи и матери не было дома, когда Кюцамы приехали. Первой вошла Альбина и голосом, неестественно напряженным, сказала:

-- Здравствуйте, Павел Андреевич... Незванно, но так уж случилось...

Павел ответил спокойно, холодно:

-- Лежачего не бьют и притом же Таюша такой же хозяин комнаты, как и я. Делайте, что необходимо, а остальное будет видно.

Жорж неделю жил присмиревший и, невидимому, действительно больной, но не так уж опасно, как писала Альбина Лена ходила по комнате осторожно, словно боялась что-нибудь задеть и разбить. С Жоржем говорила полушепотом. Тая, попав в безвыходное положение, удрученная всем происходящим, сначала разговаривала только с матерью, затем изредка с Жоржем и Леиой, причем заговаривала первой Лена. Одна Мария Яковлевна относилась к приезжим с обычным гостеприимством. Это значительно разряжало сгущенную атмосферу. Тая и Мария Яковлевна спали на полу, отдав Жоржу и Альбине свои кровати.

Пока шли вызовы врачей и выяснение болезни Жоржа, работать Павел не мог. Он не отрывался от радио и порой даже забывал, что вокруг происходит.

Прошло две недели.

Жорж был помещен, в клинику, и Павел попытался писать, то в комнате до поздней ночи шли разговоры, хождения, стуки, все это мешало сосредоточиться, к Павлу оставался единственный выход: он стал писать ночами, когда все спали.

Так прошел еще месяц. Заболевание Жоржа оказалось не опасным, и его выписали из клиники. Он вернулся в комнату, и, так как Альбина заявила дочери, что Жорж сейчас ехать не в силах, они остались на неопределенный срок.

Все это время Альбина вела настойчивые беседы с дочерью, рассказывая ей, как Жорж изменился и как он жалеет о своих прошлых поступках...

-- Ну, скажи, что он будет там делать, в Сухуми? Здоровье у него слабое. Если он вернется назад, то опять попадет под влияние семьи Ленки и все пропадет. Надо во что бы то ни стало вытянуть его оттуда. Он сейчас не тот Жорж, что был. Ему учиться надо, тогда из него будет толк и польза власти. Таечка, я тебя умоляю, помоги ему в этом!

Сделай это хотя бы для меня!..

-- Мама, я ничем не могу помочь.

-- Но зато Павел может, у него есть связи.

Тая отрицательно покачала головой.

-- Он этого не сделает.

-- Но ты расскажи ему о перемене Жоржа. Он тебя любит и только тебе поверит.

Так изо дня в день вела Альбина свою работу, и Тая наконец поверила в сомнительное для нее раньше перерождение Жоржа. Жорж старательно выполнял советы матери, поэтому и у Павла сложилось мнение, что Жорж кое-чему научился и кое-что понял.

С приездом семьи Кюцам жизнь в комнате Корчагиных значительно изменила свое содержание, и Павел чувствовал, как шаг за шагом Альбина возвращает Таю к забытым привычкам, условностям, и к тем незаметным на первый взгляд мелочам, которые составляют основу мещанского быта. И нередко слышал, отрываясь от наушников:

-- Где твоя комбинация вышитая, Тая?

-- Я ее, Лена, купила в двадцать шестом году, по пять рублей двадцать копеек метр.

Такого материала сейчас нет.

-- А помнишь, у тебя были голубые рейтузы?

И Альбина копалась в Раиной корзине, рассматривая все скромное имущество дочери.

Незаметно для самой себя Тая втягивалась в эти разговоры; о тряпье, пуговочках, о фасонах платьев, о сотне других мелочей.


***


Жоржу наконец надоело лежать. Он начал понемногу ходить, мучаясь от этой вынужденной отсидки.

Как-то в один из приходов Миши Альбина услыхала о приеме новых студентов в институт. Она вышла на улицу и, дождавшись Мишу, просила его помочь ее сыну-шоферу попасть в институт.

Миша, ничего не зная о взаимоотношениях в семье, охотно пошел навстречу.

-- Он имеет среднее образование? Шофер? Ну, тогда в чем: же дело? Пусть приходит завтра ко мне, я переговорю с товарищами. Прием у нас без испытаний, и, если места не заполнены, он перейдет.

В институте Миша, благодаря своим энергичным хлопотам, в один день сделал все.

-- Этот товарищ -- рабочий из коммунистической семьи, которую я лично знаю, -- рекомендовал он Жоржа, не зная в своей прямой честности, как подведет его человек, которого он по ошибке считал близким к таким людям, как Корчагин и Тая.

Корчагин немало удивился, когда узнал, что Жорж уже студент.

-- Ты не сердись на меня, Павел, за мои старые дела. Я, понимаешь, с этим всем покончил. Вот видишь, уже третий год работаю шофером, -- сказал Жорж.

-- Смотри, один раз я могу поверить. Признаюсь, хотел написать тебе отвод сейчас же, но ты действительно три года рулем крутишь. Бывает всякое... Береги это право стать человеком. Тая говорит, что ты им становишься. Обманешь, тогда...

Павел сжал кулак.


* * *


Весь свой заработок до последнего рубля Тая отдавала матери, и Альбина тратила его на "усиленное питание" Жоржа, который, по ее мнению, все еще был очень болен. И тот не отказывался от этого, хотя чувствовал себя неплохо. Недостаток денег заставил Таю отказаться от обеда в фабричной столовой. Она все это время недоедала. Павел этого не знал. Он весь ушел в работу над книгой. Писал по ночам, работать днем по-прежнему было невозможно.

Прошло еще две недели. Семья Кюцам прижилась на новом месте п под руководством; Альбины приступила к проведению своих планов. По тону их разговоров стало ясно их намерите остаться, сесть на якорь всерьез и надолго и нигде иначе, как в квартире Корчагиных.

-- Где же вам иначе жить? -- нашептывала Альбина Жоржу и Лене. -- В Москве жилкризис. Эти четыре года поживете у Таи, а там увидим. Правда, ее муженьку не понравится, но что поделаешь? Он у нас жил, пусть теперь расквитается, а Таю я уговорю. Павел позлится, да и успокоится, а нет -- так пусть ищет себе другую квартиру. У него связи есть, а связь -- это самое главное. Он себе квартиру достать может, а вам-то уж и думать нечего. Встретив как-то в институтском коридоре Жоржа, Миша остановил его.

-- Ну, как дела, учимся? А стипендию получил? Нет? Ну, тогда надо устроиться на работу. Я это сделаю. Зайди ко мне. Передай привет Павлу, скажи, что занят по горло, потому и не был у него так бессовестно долго.

Жорж получил хорошую службу в научном институте по своей специальности, но размер заработка своего он скрывал и тратил деньги по своему усмотрению. Тратить же он был великий специалист, а Тая по-прежнему отказывалась от обеда. Наступила весна. В маленькой комнате становилось душно. Тая и мать Павла устали валяться на полу, но это никого из Кюцам не беспокоило. Как-то вечером заехал Миша, увидел всю их бытовую обстановку и на другой лень вызвал к себе Жоржа.

-- Почему твоего заявления нет для получения койки в общежитии? Комнаты на четырех, напротив институт, столовая. Все условия для учебы, а то у вас там очень тесно.

Жорж забормотал что-то несвязное и обещал написать. Когда он рассказал это Альбине и Лене, то обе сразу согласились с ним, что в общежитие он не пойдет, так как Лена тогда должна уехать, а это Жоржа не устраивало.


* :*: *


Неизбежное началось с мелочей, сначала мало заметных, затем все более уродливых.

Просто Жоржу и остальным Кюцам надоело себя сдерживать, это тяготило их как ярмо, надетое на шею. Ведь ничего страшного не случилось. Самое опасное не оправдалось. Корчагин встретил их приезд с холодной сдержанностью, но все его поведение было так безукоризненно вежливо, что даже вызвало у Лены невольное уважение к нему. Отсюда ими был сделан вывод: все обошлось благополучно и надо располагаться по-домашнему. Жорж любил сладко поспать по утрам, но проклятая учеба заставляла подыматься в восемь. В то самое время, когда, приятно зевнув, поворачивался он на другой бок в блаженной истоме утреннего сна, слышался ненавистный ему в такие минуты шёпот Лены:

-- Жорженька, вставай, уже восемь.

Сначала Жорж отмалчивался, но когда Лена, уже успевшая приготовить ему завтрак, начинала его тормошить, он гаркал озлобленно:

-- Отстань! Чёрт его знает, никогда не даешь поспать. -- и натягивал на голову одеяло.

Лена в беспокойстве тянула Жоржа за ногу.

-- Жоржик, ведь опоздаешь!

Жорж раздраженно дергал ногой, и Лена, получив толчок в живот, налетала на стул. Испуганно оборачивалась назад -- не разбудил ли шум Корчагина? Павел после бессонных ночей, проведенных за работой, засыпал лишь под утро беспокойным сном. Чуткий слух его улавливал каждый шорох, и он всегда просыпался от этой утренней возни. Глаз не открывал, лишь нервно вздрагивающие брови говорили о том, что ш не спит. Наконец, разоренный "нахальством" Лены, Жорж вставал, зевал с безнадежной скукой и, кряхтя от недовольства, одевал поданные ему Леной штаны и ботинки, не забывая вполголоса переругиваться с ней.

-- Что на завтрак, жареная картошка? На чем жареная? На постном масле? Ешь сама! Кормит всякой дрянью. Чёрт его знает, куда вы только деньги деваете?

-- А ты их нам давал? -- не выдерживает Лена. Появляется Альбина и прекращает перебранку.

Это повторялось каждое утро с различными вариациями. Жорж потребовал ботинки, пальто, шелковый шарф, модную кепи и настойчиво демонстрировал перед матерью подозрительную тонкость брюк на откормленном заду. Мать жужжала дочери все ободном и том же: "Жорж простудится, Жоржу стыдно на улицу появиться в протертых брюках".

Тая, истерзанная этим постоянным нытьем, отдала матери пропуск в закрытый распределитель и, взяв аванс, отдала его ей. Во все это Павел и Мария Яковлевна не вмешивались. Павел с головой уходил в работу. Он забывал все окружающее, увлеченный воспоминаниями, а рука слово за словом передавала бумаге только крошечную часть того, что рождалось красочными образами в его горячей голове.

Когда приходили письма Шуры, Берсенева и Чернокозова, Павел несколько дней ожидал случая, тогда Тая могла прочесть их ему и Марии Яковлевне без свидетелей.


***


Первый сигнал об опасности принес Миша. Из нескольких слов, вскользь сказанных им

Альбине, Павел понял, что Миша как-то участвовал в приеме Жоржа в институт. Когда Альбина вышла, Павел расспросил друга подробнее. Тогда ему стало все понятно. Мише он ничего не сказал, но такой ход Альбины заставил его насторожиться. Оказывается, Кюцамы уже втянули его в свою нечистую игру. Прямая линия где-то сделала зигзаг, и Павел задумался, правильна ли его позиция нейтралитета во всем происходящем. Ведь косвенно его имя уже использовали Довольно ловко. Это был шаг, выходящий за линию нейтралитета. Разве не факт, что Тая и он эти месяцы были отгорожены друг от друга? Он не слыхал от нее даже рассказа о партийных новостях. Она старалась проводить на фабрике целый день, чтобы меньше быть дома, он же поневоле должен был все наблюдать. Однажды утром, направляясь к трамваю, Тая встретила у ворот дома двух женщин, видимо мать и дочь. Они читали список жильцов на доске. Всю дорогу на фабрику Тая силилась вспомнить, где она видела одну из женщин. И когда вспомнила -- вздрогнула. Несомненно, она видела сестру Лены и ее мать. Таю охватило возмущение.

-- Ах, сволочи! Они посмели сюда приехать!.. Ну, подождите, гады проклятые, я сейчас вас разделаю!

Она вся дрожала от охватившей ее ярости. Толстяк, сосед по скамье в трамвае, осторожно отодвинулся от неё: кто знает, не по его ли это адресу? На фабрике Тая, не раздеваясь, побежала в фабком. Там никого не было. Закрыв дверь на ключ, она подошла к телефону и, чувствуя, как стучит встревоженное сердце, назвала номер телефона своей квартиры.

-- Позовите к телефону Лену, -- попросила она соседку Галю Алексееву, и с нетерпением ожидала, когда подойдет Лена.

-- Это ты, Ленка? Да. Я видела у ворот твою мать и сестру. Они, наверно, были у вас. Значит, вы сговорились с ними о приезде. Вы что думаете...

Тая забылась в гневе и, сама того не замечая, крепко выругала обомлевшую от испуга невестку.

-- Вы забыли, куда вы приехали! Ты как думаешь, я вам, шутя, письмо писала? Если я эту сволочь увижу еще раз, то прогоню вас всех в шею!

Ленка жалобно лепетала:

-- Таечка... это они... это, понимаешь...

-- Замолчи, я ничего не хочу слушать! Запомни раз навсегда: что не будь матери, я бы и на порог тебя не пустила. Так смотри...

И, не закончив фразы, Тая рывком повесила трубку на крюк.


***


В первую минуту Павел не знал, какие гости пришли к Жоржу и Лене. Его разбудили громкие восклицания, но вскоре он понял.

Жорж наскоро оделся, и они все вышли.

"Не суждено мне, видно, спокойно работать. Одна преграда за другой. Придется за этих браться всерьез, а сколько это отнимет драгоценного времени! Начну бить. Чем это кончится, чёрт его знает, но горя будет немало, братишка, -- это факт", -- в тревоге думал он.

Вечером, когда пришла с фабрики Тая, мать уже поджидала ее на дороге и умоляла не подымать бучи, уверяя дочь, что родня Лены заехала по дороге. Альбина чувствовала, что на этот раз обычно податливая дочь -- вне ее влияния. Тая ничего не ответила и прошла в дом. Жорж и Лена определенно струсили. Перспектива быть прогнанными с квартиры им не улыбалась, они поняли, что где-то получился просчет.

Мария Яковлевна, сбитая с толку этой внутрисемейной неурядицей, отсиживалась в своем уголке в коридоре. В комнате стало тихо, как перед грозой.

-- Тая, я хочу с тобой поговорить. Альбина, вы один раз оставьте на минутку нас

одних, -- сказал Павел, нарушая молчание.

Кюцам тревожно переглянулись.

-- Что, разве секрет какой у вас? Я думаю, можно говорить при всех, ведь нам известно, о чем будет разговор... Можно объяснить все недоразумение в открытую.

Но Павел повторил отчетливо:

-- Таюша, попроси их выйти. Я недолго задержу тебя, но мне все же нужно говорить только с тобой и ни с кем больше.

Кюцам вышли.

-- Ты знаешь, кто сегодня был?

-- Да.

И Тая рассказала ему, отчего утром плакала Лена после разговора по телефону.


За месяцы, прошедшие со дня приезда Кюцам, Павел пережил первую радость. Наконец-то Тая начинает драться и с матерью, значит у нее впервые чувства большевика смяли слепые чувства дочери.

-- Я большего не желал. Вопрос исчерпан. Если ты и дальше будешь гвоздить этих чужих по существу нам людей - а мать играет там главную роль, -- то все остальное не будет так противно. Ты скажи матери, что еще один шаг с их стороны в таком же духе заставит нас принять решительные меры. Знаешь, Тая, наша жизнь стала отвратительной с их приезда. Я даже ничего не знаю о твоей работе. Ты должна подумать, Тая, как будет дальше. Тая присела к нему, положила руку на плечо и нерадостно задумалась.


Альбина после энергичного требования дочери дала слово, что в дальнейшем Жорж и Лена порвут со своими и что они ничего о приезде не знали, и наконец, чтобы при мириться с Таей, сделала "шахматный ход" и сказала:

-- Если на Жоржа подействовать, то он разойдется с этой куклой. Тогда он под твоим влиянием будет, и мы его перевоспитаем.

В доме наступило временное затишье. Жорж и Лена опять прибрали себя к рукам, но Альбину отпор дочери в такой резкой форме заставил задуматься.

"Это все он. Тая под его влиянием. Из-за него между детьми ссора. Ну, какой он

Тае муж? Раньше было одно, а теперь другое. Надо это обдумать..."

Осторожно свивалась паутина. Тут были и разговорчики о том, как теперь жить на такие пенсии, как у Павла, и почему он не требует большего, и как дочь жизнь свою понимает, и постоянные намеки на то, что Павел безнадежно погибший человек.

Тая обрывала эти разговоры, во они начинались вновь незаметно, упорные и настойчивые в достижении своей цели.


***


Прошел еще месяц все в той же мутной, удручающей атмосфере мелких дрязг между

Жоржем и Леной и всех придавливающего мрачного настроения Альбины с ее скрипом

о недостатках и тяжелой жизни.

Павел по-прежнему мог писать только по ночам.

Наступило лето, в открытое окно врывался шум улицы; там ключом била жизнь, и Павел прислушивался к ней с улыбкой горечи о том; что даже этот шум приносит ему бодрость -- так нерадостны были последние месяцы. Радио и работа -- вот куда уходил Павел из окружавшего его теперь мещанства.


***


Письмо Лели вызвало мать к старшей дочери. Сын мешал Леле работать, нужен был присмотр за мальчиком. Альбина, оставив подробнейшую "инструкцию" своим, уехала. Отъезд Альбины смягчил обстановку, и Павел пользовался этим перерывом для наверстывания потерянного.

После фразы: "Это ведь не то, что писать для отца скучные циркуляры о поддержании в квартирах чистоты" стояло следующее:

С этого дня литературные дела двинулись вперед с удвоенной скоростью, и в те часы, когда он работал, вход в комнату был запрещен. Эту чрезвычайную меру Павел применил потому, что в присутствии чужих у него не поворачивался язык для творческого слова.

После слов: "Старик уходил удовлетворенный: он встречал Павла полным энергии" и перед: "(Снова) приходила Галя" следовал следующий фрагмент:

Вырвался к другу от напряженной работы Миша, не скрыл своего удивления, узнав, что Жорж живет здесь.

-- Почему вы отказались от общежития?

Жорж забурчал что-то несуразное о тесноте и шуме, о том, что семейных не пускают.

Для Павла это была новость.

-- Вы почему дома? Нездоровы? А ведь сейчас ответственный семестр.

Жорж попался во лжи. Лене он сказал, что выходной, -- они собирались в кино. Когда он с Леной ушел, Павел хмуро сказал:

-- Проверь, Миша, этого типа, как он там в институте, и сообщи мне. Я очень боюсь, что этот парень заляпает грязью твое к нему незаслуженное хорошее отношение. Тут и моя вина отчасти. Одним словом, проверь, Миша, и скажи.

На другой день Павел получил от Миши короткую записку:

"Твои опасения оправдались, Павел. Узнал, что Жорж ленив, неряшлив в своих работах,

часто прогуливает, вообще худший тип студента. Есть и еще кое-что, но я это проверю. Твой Миша".

Павел передал записку Тае.

-- Почему ты прогуливаешь, Жорж? Кому ты очки втираешь с выходными? Это ты так

учишься? -- возмущенно спросила она Жоржа.

Тот выдавливал на подбородке угри, стоя перед зеркалом.

-- А в чем дело? -- небрежно бросил он.

-- Как в чем дело? Ты что, за старые штучки принялся? -- крикнула Тая.

Лена встревоженно смотрела то на нее, то на Жоржа, но молчала. Жорж круто повернулся к сестре, подняв и левую бровь, и с деланным артистическим негодованием отчеканил:

-- Во-первых, что это за тон? Я тебе не мальчишка и кричать на себя какой-то истеричке не позволю. Как я учусь, эта не твое дело, ты в этом понимаешь, как свинья в перце. Потрошишь рыбу, ну, и потроши, а в мои дела не лезь. Мне эта опека надоела до чёртовой матери. Каждый норовит меня воспитывать, а меня от этого тошнит.

Он надел кепку и вышел, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла. Лена испугалась серой бледности на лице Корчагина.

То, что произошло с этого дня, Корчагин воспринимал как фронт со всеми его переживаниями, когда требовалось наивысшее напряжение сил и воли.

События развернулись с кинематографической быстротой. Надолго затянулась лишь развязка.

Несколько дней не приходила работать Галя. Смущенная чем-то, оправдывалась перед Марией Яковлевной, ссылаясь на отсутствие свободного времени. На самом же деле случилось следующее. Жорж подстерег ее в коридоре Корчагиных и попытался облапить, но в назидание получил чувствительную пощечину, после чего у него сразу исчезла

охота амурничать. Этим он украл у Корчагина двадцать рабочих дней, пока Галю опять не потянуло к продолжению работы.

Корчагин инстинктивно угадал происшедшее, но, жертвуя всем для работы, отложил расчеты.

Вслед за тем Миша сообщил факты о бытовом разложении Жоржа, который успел перессорить между собой студенток своего семинара, безнадежно запутайся во всякого рода интрижках и грязных притязаниях. Вопрос о нем, как о прогульщике и лодыре был поставлен на треугольнике. В доме Жорж вел себя вызывающе. Таю он презрительно игнорировал, а на Павла перестал обращать внимание. Он чувствовал себя хозяином; положения, то и дело насвистывал какую-нибудь пошленькую арийку, а чаще всего впадал в декламационный раж. Есенин (Есенин С. А. (1895 -- 1925 гг.) -- выдающийся советский русский писатель, отразивший в своём творчестве настроения крестьянства своей эпохи) был его любимейшим поэтом. Терпение Павла лопнуло после того, как он узнал, что адвокатша живет в Москве и Жорж с Леной частенько просиживают у нее вечера. "Что же, придется пожертвовать на некоторое время работой и соскрести всю эту накипь".

-- Таюша, дальше нельзя. Ты голосуешь за разгром?

Тая ничего не отвечала, молчаливо соглашаясь. Жорж и Лена получили ультиматум: через две недели оставить квартиру. Павел сказал это сухо и бесповоротно.

-- Ну, это мы еще посмотрим, -- впервые показал свои зубы Жорж.

-- Я боюсь, что тебе некогда будет смотреть. Ведь если ты так будешь продолжать, вылетишь отсюда, как бомба, -- тихо ответил ему Павел.

-- Что же ты меня, за шиворот тянуть будешь, что ли?

-- Нет, зачем тащить, сам побежишь, -- и Павел рассмеялся.

К Альбине полетели телеграммы. Через несколько дней она уже была в Москве. Целый месяц вела отчаянную борьбу против Павла. Тая потеряла голову.

-- Значит, ты меня, мать свою, на улицу выгоняешь на старости лет? Спасибо, доченька, спасибо, -- говорила Альбина Тае и падала в сердечном припадке.

-- Не тебя, а этих. За что вы меня мучаете, мама?

-- Мне одно остается -- отравиться. Ох, Боже мой, Боже мой! До чего я дожила!

В комнату даже не пускает, на твоих глазах запирается с девчонкой.

-- Что ты говоришь, мама! Ведь он пишет.

-- Ха-ха-ха, пишет! Кому оно нужно, его писанье? Это же форменный сумасшедший.

Люди спят, а он целые ночи бумагу марает. Да, да, вижу, на кого ты нас променяла.

Наконец Альбина при всех начала решительный бой. Павел, закрыв глаза, слушал ее оскорбления и полные ненависти выпады.

-- Ты у меня дочь отнял, другую против меня вооружил, сына выгоняешь и меня и всех нас готов изничтожить. Это за то, что ты жизнь Таюши погубил. Выбирай, Тая: или я тебя прокляну навеки вечные и оставайся с этим вот убийцей, или не давай нас в обиду. Он свою мать не выгонит, а чужую гонит.

Тая лежала, зарыв в подушку голову, изнемогая от головной боли и рыданий.

-- Таюша, это очень важный вопрос. Они ждут твоего ответа, -- позвал ее Павел.

-- Оставьте меня, и так мне свет не мил, -- глухо ответила Тая.

-- Мне тоже не мил, но отвечать надо. В первый раз они ставят правильный вопрос. Его надо выяснить и покончить с этой нескончаемой бузой.

Тая молчала.

-- Чего же ты молчишь, дочка? Так и скажи: прогоняю вас, мама, и кончено.

Тая села на кровати, с помутневшими глазами посмотрела на мать.

-- Я вас не гоню, мама, пусть они уедут.

-- Тогда я остаюсь с ними, только с ними, пусть этот мерзавец уезжает!

Павел чувствовал, что теряет волю. Надо было кончать.

-- Хватит, довольно слов. Последний раз спрашиваю: Тая, ты где, по какую сторону?

И услыхал ее безжизненный ответ:

-- Я не могу... прогнать больную мать. О! Что ты от меня хочешь, чтобы я в ее смерти была виновна? Я сама уйду куда глаза глядят, так мне эта жизнь невыносима.

И Тая зарыдала истерически.

-- Ну, теперь все ясно. На этот раз ваша победа. Тая, видно, еще не доросла до большевика, вы на ее слепых чувствах сыграли, но зато я вас разгромлю в доску. Я вас понял. Вам нужно было меня выжить и заставить эту труженицу стать битюгом для этих паразитов. Но, прежде чем вы это сделаете, я вас разгромлю до основания. Я сегодня потерял Таю, но вы тоже кое-что потеряете, -- голос Павла загорался страстью. -- Я так приказываю: сейчас же, немедленно удалиться из квартиры со всем барахлом. Полчаса даю времени на эвакуацию. Больше никогда никто не смеет сюда заглядывать. Советую уехать из Москвы в самое ближайшее время. Завтра же я начну выброску чужака из института и все прочее. В случае отказа через полчаса удалиться, перестреляю всех до одного. Честное пролетарское слово! А с Таей мы договоримся завтра. У нас с ней особые счеты.


* * *


Через полчаса Кюцамов не стало. Стало тихо в квартире Корчагиных. Так долго длившаяся внутрисемейная борьба и ее заключительный эпизод придавили всех. Павла не мучили сомнения, он не задумывался, правильно ли он поступил, разогнав незваных пришельцев. Но и его охватила тупая физическая усталость. Прошло несколько дней, и это состояние исчезло. Павел знал, что только работа помогает поскорее сгладить воспоминания о пережитом.

После слов: "Поздно вечером приходила с фабрики Тая и, перебросившись с Марией Яковлевной вполголоса несколькими словами, ложилась спать" следовало:

Однажды Павел позвал ее. Она подошла, молчаливая и грустная. В комнате никого на было.

-- Я хочу сказать тебе, Тая, несколько слов о нашей жизни.

Тая села и молча слушала.

-- О прошлом не буду говорить. Только о сегодня и завтра. Наш разрыв очевиден. У тебя не нашлось сил в этом оголтелом налете чужаков бороться с матерью. А бывает так: кто не с нами, тот против нас. Именно тогда ты должна была быть со мной. Этой проверки ты не вынесла, и дружба наша поранена. Артем пишет, что я много от тебя требую, что ты еще молодой, не окрепший член партии...

Глаза Таи заискрились, и она переспросила с плохо скрываемой радостью:

-- Артем это писал?

-- Да, писал. Я не закрываю глаз на это. Я тоже надеюсь, что, когда пройдет дурман этой истерики, ты можешь выпрямить линию. Но личное наше, на чем была создана дружба, глубоко поранено. Вот почему я нашу дальнейшую жизнь решил построить в следующем порядке. Помнишь наш договор? Все мои обязательства выполнены. У тебя есть все для неплохой жизни: партия, участие в созидании, фабрика, молодость и нерастраченное здоровье. Тебе всего двадцать четыре года. Я возвращаю тебе все твои обязательства. Жить будем пока вместе... Это несколько месяцев, пока я кончу книгу. Будет ли победа или поражение, -- отсюда уеду. Ты будешь жить, как хочешь, но только без этих чужаков. Им отдать данную мне партией квартиру я не могу. У нас много общего, Таюша, я не забыл пережитого вдвоем! В светлые и темные дни, но, понимаешь ли, кроме всего, мне тора было подумать о том, что... ну, например, что я не совсем идеальный муж!.. Давай руку, Тая, и если я услышу, что ты остаешься таким же товарищем по работе, каким была до сих пор на фабрике, если порвешь последние нити с чужими, то мы останемся приятелями. А теперь надо прожить так, чтобы не было царапин. Ведь мы же большевики, можно расстаться без мути и ненужных обид. Он не видел крупных слезинок, упавших на ее руки.

-- Разве это навсегда, Павел?

-- В жизни нет ничего вечного, Таюша. Одно рождается, другое погибает. Все может быть.

После слов: "Несколько дней Галя читала Корчагину повесть" в рукописи и журнальном варианте была фраза:

Он пытался представить себя посторонним слушателем, хотел почувствовать, какое впечатление произведут его "Рожденные бурей" на сурового и требовательного редактора -- будущего судью.

1930 - 1932 гг.


Источники текста:

"Молодая гвардия", No 4 -- 9. 1932 г., No 5. 1934 г. С. 31 -- 43.

Трегуб С. А, "Жизнь и творчество Н. Островского" М., "Художественная литература", 1964, 1984 гг.

"Октябрь", 1964 г. No 9. С. 3 -- 42.

Островский Н. А., Собрание сочинений в трех томах. Том 1. М., "Молодая гвардия", 1989 г. С. 382 -- 431.

То же. Том 1. М., "Молодая гвардия", 2004 г. С. 393 -- 430.

Островский Н. А., "Как закалялась сталь"; ил. Резниченко А. В. М., "Молодая гвардия", 2003. 425, [7] с.: ил. (Проза века). Допечатка в 2006 г.

Островський, Микола Олексійович. Як гартувалася сталь [Текст] / М. О. Островський; пер. з рос. О. П. Варавва. -- 1 вид. -- К.; О.: Молодий більшовик, 1934 р. С. 373 -- 383 (в настоящей публикации обр. пер. на русск.).

Иллюстрации художников Резниченко А. и Глухова М.