Острогорский Виктор Петрович
Сергей Тимофеевич Аксаков

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Критико-биографический очерк.

   

СЕРГІЙ ТИМОѲЕЕВИЧЪ АКСАКОВЪ.

КРИТИКО-БІОГРАФИЧЕСКІЙ ОЧЕРКЪ
В. П. ОСТРОГОРСКАГО.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Изданіе Книгопродавца Н. Г. МАРТЫНОВА.
1891.

0x01 graphic

Дозволено цензурою. С.-Петербургъ, 19 Сентября 1891 г.

   

ОГЛАВЛЕНІЕ.

   Портретъ.
   Виды: Мельница на рѣкѣ Бугурусланѣ
   Домъ въ Знаменскомъ "Аксаково"
   Критико-біографическій очеркъ

0x01 graphic

0x01 graphic

0x01 graphic

Критико-Біографическій очеркъ.

0x01 graphic

Сергѣй Тимоѳеевичъ Аксаковъ

20 Сентября 1791--20 Сентября 1891 г.

(Критико-біографическій очеркъ).

I.

   Ровно столѣтіе отдѣляетъ насъ отъ появленія на свѣтъ человѣка, который, проживъ 68 лѣтъ своеобразной, но небогатой внѣшними фактами, жизнью, тихо сошелъ въ могилу еще 30 Апрѣля 1859 года, оплакиваемый не только литературой, но и всѣми, кто его сколько-нибудь зналъ. Родившись и получивъ первыя впечатлѣнія дѣтства еще въ прошломъ вѣкѣ, въ послѣдніе годы царствованія Екатерины II и тяжелую эпоху Императора Павла Петровича, въ отдаленномъ глухомъ краю, въ Уфѣ и нынѣшней Оренбургской губерніи, С. Т. Аксаковъ кончаетъ свое долголѣтнее земное поприще въ первопрестольной столицѣ Москвѣ въ свѣтлую пору пробужденія Россіи, наканунѣ великаго событія -- освобожденія крестьянъ отъ крѣпостной зависимости. Отецъ двухъ высоко-даровитыхъ сыновей, Константина и Ивана Сергѣевичей, наиболѣе горячихъ и искреннихъ представителей славянофильства, Сергѣй Тимоѳеевичъ представляетъ въ нашей литературѣ явленіе совершенно особенное, оригинальное. Между тѣмъ какъ крупнѣйшіе представители ея, какъ Пушкинъ, Грибоѣдовъ, Гоголь, Лермонтовъ и многіе другіе еще въ молодости составляютъ себѣ громкое имя и сходятъ въ могилу, не достигши даже пятидесяти лѣтъ, Сергѣй Тимоѳеевичъ, кое-что только переводившій для театра, да пописывавшій незначительныя театральныя рецензіи, вдругъ на 56 году жизни выступаетъ съ оригинальной книгой "Записки объ уженіи рыбы", обратившей на себя общее вниманіе, а 65 и 67 лѣтъ, на краю могилы, выпускаетъ въ 1856 и 1858 гг. Семейную хронику и Дѣтскіе годы Багрова внука, сразу поставившіе его въ рядъ самыхъ крупныхъ представителей русской художественной литературы. И это тѣмъ удивительнѣе, что содержаніе его сочиненій, кажется, всего менѣе соотвѣтствовало интересамъ современности, направлявшимся въ концѣ пятидесятыхъ годовъ на изученіе ея самой. Въ этотъ лихорадочный періодъ всякихъ злобъ дня и страстнаго отношенія къ настоящему, спокойные, наивно-эпическіе разсказы старика, отвлекая умъ отъ ежедневнаго, современнаго, въ глубь недавняго прошлаго, отъ городской сутолоки въ тишь привольныхъ степей, болотъ, и лѣсовъ, подъ сѣнь матери природы съ ея мирною жизнью растительной и животной, были для читателей студенымъ ключомъ, встрѣченнымъ въ жаркій день разгоряченнымъ путникомъ. Какъ онъ, этотъ путникъ, жадно бросились они на эти разсказы, чтобы въ нихъ почерпнуть хоть на минуту отдыхъ отъ злобы настоящаго и въ созерцаніи вѣчной природы и патріархальной старины обрѣсти новыя силы для дальнѣйшаго пути по новому поприщу исторической русской жизни, открывшей съ царствованіемъ Освободителя невиданныя дотолѣ перспективы.
   Такія сочиненія могли создаться только Аксаковымъ, и никѣмъ больше, и именно только въ такомъ возрастѣ автора, когда онъ, подобно Пушкинскому Пимену, могъ спокойно углубиться въ даль минувшаго, но тѣмъ болѣе ему дорогого. Не представляя собою творческаго вымысла, въ томъ смыслѣ, какъ понимаемъ мы его въ созданіяхъ Пушкина или Гоголя, гдѣ передъ нами вымышленные художественно созданные общіе типы и картины, Хроника и Дѣтскіе годы -- совсѣмъ особенныя, высокоталантливыя воспроизведенія по памяти дѣйствительно бывшаго, но только въ строгомъ выборѣ характернаго, и притомъ глубоко-прочувствованнаго и дополненнаго фантазіею, или нѣсколько измѣненнаго тамъ, гдѣ автору самому измѣнила память, или же, гдѣ что-нибудь, какъ слишкомъ личное, интимное опускалось имъ изъ уваженія къ близкимъ лицамъ.
   Еще никогда въ русской литературѣ не было ничего подобнаго и "Запискамъ объ уженьѣ" и охотничьимъ книгамъ Аксакова, гдѣ самыя разнообразныя животныя являются не какъ аллегорія въ басняхъ и сказскахъ, не какъ таинственныя существа животнаго египетскаго или индѣйскаго священнаго эпоса, а просто сами собою въ реальныхъ характерныхъ портретахъ, съ своей дѣйствительной физіономіей и нравами, и притомъ изображенныя такъ живо и съ такимъ участіемъ, какъ будто авторъ изображаетъ не животныхъ, а людей.
   Посмотримъ же, что за человѣкъ былъ этотъ. оригинальный авторъ; какъ сложилась и шла его жизнь, которую онъ самъ описалъ въ своихъ книгахъ, представляющихъ главнѣйшій матеріалъ для его біографіи, а въ заключеніе скажемъ нѣсколько словъ о его особенностяхъ, какъ писателя, и историко-литературномъ его значеніи.
   

II.

   Приволенъ и богатъ своими природными условіями былъ Оренбургскій край, гдѣ прошла большая часть дѣтства Сергѣя Тимоѳеевича. Широкія, безпредѣльныя степи, изобильныя водами, богатыми рыбой, лѣса, густо населенные дичью, скотъ, покосы и хлѣба -- всего было здѣсь вволю. Никто не мѣрилъ еще этого приволья, гдѣ кочевали на свободѣ башкиры, у которыхъ по какой-нибудь полтинѣ можно было накупить удобнѣйшей земли сколько угодно десятинъ. И столько тамъ этой земли, что при всѣхъ заселеніяхъ ея чуть не цѣлое столѣтіе русскими помѣщиками, еще въ семидесятыхъ годахъ нынѣшняго столѣтія ловкіе афферисты и всякіе плуты, искатели наживы, скупили за безцѣнокъ въ Оренбургскомъ и Уфимскомъ краю у тѣхъ же башкиръ, въ какіе-нибудь три, четыре года, около двухъ милліоновъ десятинъ чернозема и лѣса, совершивъ пріобрѣтеніе по большей части по закону, благодаря злоупотребленіямъ мѣстныхъ властей. Но въ то отдаленное время, когда дѣдушка Сергѣя Тимоѳеевича переселилъ своихъ крестьянъ въ башкирскія земли, пріобрѣтеніе послѣднихъ совершалось тихо и полюбовно, и только гораздо позже возникли споры изъ-за земель между помѣщиками и прежними полудикими землевладѣльцами.
   Дика и едва тронута плугомъ и косой была въ этомъ восточномъ краю природа; дики были въ послѣднее дѣсятилѣтіе прошлаго и въ первое нынѣшняго столѣтія помѣщичьи и чиновничьи нравы, и едва едва только тронуто образованіемъ наше восточное дворянство, живущее по глухимъ деревнямъ, и городское, большею частію, чиновничье или помѣщичье общество, среди которыхъ родился и провелъ Аксаковъ свое дѣтство и юность. Неразвитость нравственнаго чувства уваженія къ себѣ, а тѣмъ болѣе къ чужой личности, особенно низшей по положенію и происхожденію, какъ крестьяне, извращеніе самыхъ естественныхъ понятій по отношенію даже къ близкимъ людямъ, грубость, ложь, невѣжество, отвращеніе отъ труда, жестокость, своеволіе, не знавшее себѣ удержу -- вотъ черты нравовъ, яркія картины которыхъ мы находимъ въ сатирическихъ журналахъ Новикова "Трутень" и "Живописецъ", въ Запискахъ Данилова, Болотова и въ другихъ литературныхъ памятникахъ того времени, и не только въ такой глуши, какъ Оренбургскій край, но и повсемѣстно въ Россіи, за рѣдкими исключеніями. Такую же малоутѣшительную картину нравовъ, среди которыхъ выросъ и образовался Аксаковъ, представляютъ и "Хроника", и "Дѣтскіе годы", и "Воспоминанія". Дѣдушка едва знаетъ грамотѣ, бабушка и тётки почти не знаютъ даже и ее, за исключеніемъ одной тетеньки, любящей читать пѣсенникъ, и не носятъ на себѣ никакихъ слѣдовъ какого бы то ни было образованія. "Дѣтское чтеніе" Новикова, читаемое вслухъ старикамъ и теткамъ малымъ ребенкомъ,-- единственная духовная пища этихъ людей. Съ какимъ трудомъ и какъ случайно добываются книги для своего ребенка болѣе начитанной матерью писателя! Какой узенькій кругъ занятій у этихъ людей: ѣда, спанье, сплетни, нетрудная служба, игра въ дурачки, пасьянсъ, хозяйство, охота во всѣхъ видахъ, въ городахъ балы; развлеченія, въ родѣ раздразниванья столяра, или восьмилѣтняго мальчика пріѣзжими офицерами; богатырское подбрасыванье, въ припадкѣ веселости, помѣщикомъ Александромъ Михайловичемъ Карамзинымъ толстой приживалки, возбуждающее общій хохотъ, чудачества какого-то богача Д., воспитывающаго англійскихъ свиней и забавляющагося хорами доморощенныхъ пѣвицъ; прибавьте ко всему этому у натуръ, въ родѣ Куроѣдова, мужа двоюродной бабушки писателя, безобразное пьянство и кутежи -- вотъ все времяпровожденіе этихъ людей, такъ живо обрисованное въ "Добромъ днѣ Степана Михайловича", въ эпопеѣ о Куролесовѣ, и нѣкоторыхъ другихъ сочиненіяхъ Аксакова.-- Не говоримъ уже о безобразіи отношеній въ семьѣ напр. у Куроѣдова, или обоихъ дѣдушекъ, гдѣ у перваго, Зубова, истязается дочь вздорной бабой мачихой, а у второго, подъ худой часъ треплется за волосы собственная жена и избивается такъ, что побои не заживаютъ цѣлый годъ.-- А что творится въ самой администраціи, которая и понятія не имѣетъ о своихъ обязанностяхъ или той роли, которую она призвана играть въ государствѣ. Стоитъ закупить полицію и судъ, пьянствовать съ властями, и Куроѣдовъ можетъ запарывать на смерть своихъ крѣпостныхъ и творить безчинства, не боясь, какъ и помѣщика вообще, никакой отвѣтственности за свои противозаконные поступки. Въ болѣзнь помощника Уфимскаго намѣстника Зубова всею канцеляріею заправляетъ дѣвица, его дочь, а губернаторъ, разсчитывавшій на великія милости отъ новаго Императора, по полученіи извѣстія о кончинѣ Императрицы, приказываетъ на радостяхъ звонить въ колокола и сзываетъ къ себѣ на балъ цѣлый городъ и пьетъ за новаго Императора. Какого же развитія малѣйшаго гражданскаго чувства или сознанія общественныхъ политическихъ интересовъ можно ждать отъ этого полудикаго общества, которое на этотъ балъ ѣдетъ? Живущее совсѣмъ замкнутою узенькою жизнью эгоистическихъ мизерныхъ интересовъ, это общество до того боязливо относится ко всему, выходящему изъ этого круга, что даже обо всѣхъ извѣстіяхъ, получавшихся изъ Петербурга и всѣхъ приводившихъ въ смущеніе, говорило всегда не иначе, какъ потихоньку. Каково же было его самолюбіе, легко видѣть хоть напримѣръ, изъ того, что позорное тѣлесное наказаніе, которому подвергъ офицера, дворянина, отца писателя, какой-то полоумный полковой командиръ, не вызвало даже со стороны отца, или товарищей, никакого судебнаго дѣла. Подобные факты однако не мѣшали этимъ людямъ чваниться своимъ давнимъ дворянскимъ происхожденіемъ, напр. при заключеніи браковъ, какъ это было со стороны дѣдушки при сватовствѣ сына, и вполнѣ сознавать и проявлять свою неограниченную волю надъ личностью, благосостояніемъ, чуть не надъ самой жизнью несчастныхъ крестьянъ, какъ это дѣлалъ Куроѣдовъ.
   Если только изъ однихъ сочиненій самого Аксакова пособрать всѣ черты, обнаруживающія невѣжество и грубость этой, среды, совершенно лишенной культурности даже въ самыхъ лучшихъ личностяхъ, какъ дѣдушка, пожалуй, двоюродная бабушка, и даже болѣе образованная мать; если вдуматься, какая это была чисто стихійная, примитивная жизнь, внѣ всякихъ интересовъ- общественныхъ, государственныхъ, то нельзя не признать, что эта среда весьма мало могла способствовать нормальному развитію даровитаго ребенка, а тѣмъ болѣе угадать въ немъ литературное призваніе, которому слѣдовало дать во время правильное направленіе и болѣе здоровую пищу, чѣмъ одна только природа, которая и спасла ребенка.
   

III.

   Благодаря разъясненію сына Сергѣя Тимоѳеевича, Ивана Сергѣевича, мы уже знаемъ, что Семейная хроника, а также и Дѣтскіе годы Багрова внука, представляютъ дѣйствительную лѣтопись жизни родныхъ и автобіографію покойнаго писателя, и что, вмѣсто Багровыхъ, слѣдуетъ только поставить Аксаковыхъ, вмѣсто Алексѣя, отца Багрова -- Тимоѳея, вмѣсто Софьи Николаевны Зубиной, матери,-- Марью Николаевну Зубову, вмѣсто Куролесовыхъ -- Куроѣдовыхъ, вмѣсто Багрово -- Аксаково и т. д., что и указано въ предувѣдомленіи къ посмертному изданію сочиненій Аксакова. Такимъ образомъ, отсылая читателей къ такому интересному и правдивому матеріалу, какъ собственныя сочиненія покойнаго писателя, мы не будемъ подробно слѣдить за разсказами автора, а укажемъ изъ нихъ только въ хронологическомъ порядкѣ существеннѣйшія біографическія черты, освѣщая факты съ точки зрѣнія лица посторонняго, какими они могутъ казаться позднѣйшему біографу.
   Хотя дѣдушка Аксакова и любилъ говорить о древнѣйшемъ происхожденіи своего рода отъ знатнаго варяга, племянника Норвежскаго Короля Гакона Слѣпаго и тщательно наблюдалъ свою родословную, но къ особенно сановитому дворянскому роду Аксаковыхъ причислить нельзя. Въ XVI и XVII столѣтіяхъ встрѣчаются еще между ними воеводы и стольники, но затѣмъ пошли больше стряпчіе и простые помѣщики, причемъ нѣкоторые служили въ военной службѣ, но выше поручиковъ дослуживались рѣдко, а по достатку принадлежали къ помѣщичьему среднему кругу. Никто изъ Аксаковыхъ ничѣмъ особеннымъ не выдавался, и широкая извѣстность этой фамиліи начинается только съ славянофильской дѣятельности сына Константина, съ самаго Сергѣя Тимоѳеевича подъ конецъ его жизни и затѣмъ его другого сына, Ивана Сергѣевича. Тѣмъ не менѣе, Аксаковы всегда строго держались старинныхъ и помѣщичьихъ традицій въ лучшихъ его сторонахъ, и домъ Аксаковыхъ, впослѣдствіи получившихъ средства къ вполнѣ безбѣдному существованію -- всегда былъ въ Москвѣ лучшимъ образцомъ хлѣбосольнаго, гостепріимнаго, богобоязненнаго и радушнаго барства.
   У дѣдушки, кромѣ пятерыхъ дочерей, которымъ онъ не далъ никакого образованія и которыхъ, даже замужнихъ, держалъ вмѣстѣ съ женой въ постоянномъ страхѣ передъ своей особой, былъ только одинъ сынъ, Тимоѳей, красивый собой, но женоподобный, робкій, застѣнчивый и недалекій умомъ, легко подчинявшійся чужой волѣ и находившійся всегда въ строгомъ повиновеніи у отца, человѣка безспорно умнаго и, по своему, высоко честнаго, но совсѣмъ "стихійнаго" самодура, доходившаго до самой дикой расправы не только съ дворовыми и крестьянами, впрочемъ, его любившими, но и съ домашними.-- Образованія не далъ старикъ и сыну, и едва исполнилось послѣднему 16 лѣтъ, отдалъ его въ военную службу. Въ ней "прослужилъ Тимоѳей Степановичъ три года, и былъ даже по протекціи мужа двоюродной сестры дѣдушки, Куроѣдова, безсмѣннымъ ординарцемъ при Суворовѣ." Но Суворовъ уѣхалъ изъ Оренбургскаго края, и какой то нѣмецъ генералъ (кажется, Трейблутъ) безъ всякой вины жестоко отколотилъ палками молодаго человѣка, не смотря на его древнее дворянство. "Дѣдушка взялъ сына въ отставку и опредѣлилъ въ Уфу въ Верхній земскій судъ, гдѣ сынъ усердно и долго служилъ и былъ впослѣдствіи прокуроромъ." Человѣкъ это былъ, что называется, простой, тихонькій, не чуждавшійся крестьянъ, его любившихъ, и большой охотникъ ловить рыбу, раковъ, ходить за дичью,-- страсть, которую вмѣстѣ съ любовью къ природѣ передалъ онъ и сыну. Тимоѳей Степановичъ до брака жилъ въ Уфѣ уже восемь лѣтъ, и только раза два въ годъ наѣзжалъ къ родителямъ на побывку въ село Аксаково, отстоявшее отъ города верстахъ въ 240. "Ничего особеннаго,-- пишетъ Сергѣй Тимоѳеевичъ,-- съ нимъ не происходило. Тихій, скромный, застѣнчивый, ко всѣмъ ласковый, цвѣлъ онъ, какъ маковъ цвѣтъ... и вдругъ помутился ясный ручеекъ жизни молодаго двадцатисемилѣтняго деревенскаго дворянина": онъ влюбился въ дочь Товарища Уфимскаго Намѣстника, Коллежскаго Совѣтника Николая Ѳедоровича Зубова.
   Если отецъ Сергѣя Тимоѳеевича былъ именно тихоня и добрѣйшій простакъ, проводящій свою жизнь до сихъ поръ по указкѣ и произволенію крутого родителя мирно и тихо,-- совсѣмъ не такова была его мать, составлявшая съ Тимоѳеемъ Степановичемъ совершенную противуположность. Это была настоящая красавица, мастерская танцорка на балахъ, за которой увивалась вся уфимская аристократія, красавица, гордая сознаніемъ своей красоты и достоинства, почему и держала себя недоступно, очень умная, страстная, но весьма сдержанная. Съ умомъ соединяла она практичную дѣловитость и, по смерти мачихи, водившей дѣвушку въ затрапезномъ платьѣ и всячески оскорблявшей ненавидимую падчерицу, съ семнадцати лѣтъ взяла въ свои руки весь домъ, воспитала сама и отдала по учебнымъ заведеніямъ дѣтей, а, когда жалкаго отца ея, находившагося у второй жены подъ башмакомъ, хватилъ параличъ, она сама взяла на себя управленіе всей отцовской канцеляріей. Мало того, эта женщина съумѣла еще до нѣкоторой степени и образовать себя. Вмѣстѣ съ маленькими братьями она училась у какого то француза и полу-ученаго малоросса, сосланнаго въ Уфу за плутни, ею самой разысканнаго, и даже переписывалась съ Н. И. Новиковымъ и его другомъ Аничковымъ, "присылавшимъ ей всѣ замѣчательныя сочиненія въ русской литературѣ, какія тогда появлялись." Всѣ, по тогдашнему, умные и образованные люди, попадавшіе въ Уфу, спѣшили съ ней познакомиться, и всѣ ею очаровывались. Но жизнь безъ матери, униженія отъ мачихи, безхарактерная тряпичность отца, полное одиночество въ смыслѣ отсутствія близкихъ людей, практическая жизнь въ дѣвичествѣ, всеобщее поклоненіе, -- все это поселило въ ней рядомъ со страстностью, которую она впослѣдствіи всецѣло перенесла на сына Сергѣя, значительную черствость сердца, эгоизмъ и великое самолюбіе, или, вѣрнѣе, самомнѣніе на счетъ своего ума и образованности, которой въ ней, по крайней мѣрѣ, по сочиненіямъ Аксакова, особенно ни въ чемъ не видно. Въ этой городской Уфимской аристократкѣ чиновницѣ, какъ ни симпатично представляетъ ее сынъ, -- слишкомъ мало простоты, сердечности, снисходительности къ людямъ, что видно не только въ ея отношеніяхъ къ роднымъ мужа (кромѣ дѣдушки), но и къ прислугѣ и крестьянамъ, къ коимъ относится она совсѣмъ по барски, съ плохо сдерживаемымъ презрѣніемъ.-- Въ будущемъ своемъ мужѣ, она, привыкшая къ власти, нашла себѣ красиваго послушнаго раба, и не даромъ выбрала въ супружество именно такого человѣка. Во всѣхъ разсказахъ Аксакова, онъ и рисуется только какъ покорный безотвѣтный мужъ своей жены, которая даже къ нему, къ отцу, ревнуетъ сына, которымъ-бы ей хотѣлось овладѣть всецѣло всей силой своей эгоистической материнской страсти.
   Вотъ на какой женщинѣ, вышедшей замужъ не по страсти, а, до нѣкоторой степени, по разсчету, 10-го Мая 1788 года, женился Тимоѳей Степановичъ послѣ цѣлой эпопеи сватовства, подробно разсказанной въ Семейной хроникѣ въ главѣ "Женитьба молодого Багрова."
   Какъ и слѣдовало ожидать, не особенно счастливо, даже и въ первый годъ, потекла жизнь молодыхъ супруговъ, между которыми ничего не было общаго. Размолвки и несогласія, о чемъ, очень естественно сынъ говоритъ не все, многое не договаривая и многое смягчая (Семейная Хроника -- Жизнь въ Уфѣ), происходили безпрестанно, и смерть перваго ребенка, -- дѣвочки, послѣдовавшая, повидимрму, изъ за нервозности матери и слишкомъ искуственнаго ухода за ребенкомъ, едва не стоила Марьѣ Николаевнѣ жизни. Тѣмъ съ большимъ страхомъ встрѣчена была вторая беременность, но прошла благополучно, безъ особыхъ болѣзней. Когда приблизилось время родовъ съ величайшимъ вниманіемъ сталъ ухаживать за Марьей Николаевной старичокъ -- акушеръ Клаусъ, ежечасно ожидая разрѣшенія отъ бремени; но беременность затягивалась. И вотъ 20-го Сентября 1791 года, когда уже самъ акушеръ не зналъ, что и думать, и даже сердился на такое промедленіе, вдругъ, даже безъ акушера, за которымъ не успѣли послать, появился на свѣтъ такъ давно желанный всѣми, и дѣдушкой, и бабушкой, и родителями, сынъ, знаменитый впослѣдствіи наслѣдникъ фамиліи Аксаковыхъ, Сергѣй Тимоѳеевичъ. "Схватилъ новорожденнаго опытными руками опоздавшій нѣмецъ, другъ молодыхъ супруговъ, началъ его осматривать у свѣчки, вертѣть и щупать, отчего ребенокъ громко закричалъ; сунулъ ему въ ротъ палецъ, и, когда новорожденный крѣпко сжалъ его и засосалъ, нѣмецъ радостно воскликнулъ:" а, варваръ! какой славный и здоровенный!" А проходя домой, мимо подгулявшей на радостяхъ дворни, которую тотчасъ же разослалъ спать, чтобъ не безпокоить родильницу, старикъ бормоталъ про себя: "Какой счастливый мальчишку! какъ всѣ ему рады!"
   "И въ самомъ дѣлѣ, разсказываетъ про себя самъ Сергѣй Тимоѳеевичъ Аксаковъ, при благопріятныхъ обстоятельствахъ родился этотъ младенецъ! Мать, страдавшая безпрестанно въ первую беременность, нося его, была совершенно здорова; никакія домашнія неудовольствія не возмущали въ это время жизни его родителей; кормилица нашлась такая, какихъ матерей бываетъ немного, что, разумѣется, сказалось впослѣдствіи на здоровьи ребенка. Желанный, прошеный и моленый даже особыми молебнами Сергію Радонежскому, онъ не только мать и отца, но и всѣхъ обрадовалъ своимъ появленіемъ на свѣтъ."
   А двадцать втораго Сентября прискакалъ въ Аксаково изъ Уфы посланный на "перемѣнныхъ" нарочный, и семья радостно привѣтствовала послѣобѣденное пробужденіе дѣдушки отъ сна поздравленіемъ съ внучкомъ. "Перекрестился дѣдушка, вскочилъ съ постели, босикомъ подошелъ къ шкапу, торопливо вытащилъ родословную, взялъ изъ чернильницы перо, провелъ черту отъ кружка съ именемъ Тимоѳей, сдѣлалъ кружокъ на концѣ своей черты и въ серединѣ его написалъ "Сергѣй."
   

IV.

   Дѣтство Аксакова до восьмилѣтняго возраста, когда онъ поступилъ въ Казанскую Гимназію, столь подробно описанное въ "Дѣтскихъ годахъ", составляющихъ непосредственное продолженіе "Семейной хроники", прошло въ родительскомъ домѣ, сначала въ Уфѣ, гдѣ отецъ продолжалъ служить до самой смерти дѣдушки, послѣ которой вышелъ въ отставку, и семья переѣхала на постоянное житье въ Аксаково, куда ѣзжала нѣсколько разъ и прежде. Здѣсь же провелъ Сергѣй Тимоѳеевичъ цѣлый годъ, когда его по болѣзни взяли изъ Гимназіи. Гащивалъ онъ и въ богатомъ селѣ своей двоюродной бабушки, вдовы Куроѣдовой, Надеждинѣ, завѣщанномъ ею послѣ смерти его родителямъ. Такимъ образомъ, большая часть его дѣтства прошла, такъ сказать, на лонѣ сельской природы, въ глуши Оренбургскаго края, среди патріархальныхъ помѣщичьихъ нравовъ, въ замкнутомъ кругу невѣжественной, мелочной и пустой родни (за исключеніемъ матери), хитрой дворовой няньки Параши и дядьки Евсеича. Пристально оберегаемый матерью отъ сообщенія съ дворовыми или крестьянскими ребятишками, не имѣвшій товарищей-сверстниковъ и между дѣтьми помѣщиковъ и чиновниковъ, мальчикъ росъ совершенно одиноко, если не считать сестрицы Надеженьки, очень имъ любимой, но которая была младше его. Это одиночное изолированное воспитаніе, вдали отъ всякихъ общественныхъ интересовъ, можетъ быть, и было отчасти причиной той особой субъективности, нѣкоторой нелюдимости и извѣстнаго консерватизма, которые отличали Аксакова еще юношей. Эти особенности характера отдалили его въ Гимназіи и Университетѣ отъ товарищей, въ Петербургѣ заставили его примкнуть къ людямъ пожилымъ и старымъ, какъ, наприм., мартинистъ Романовскій, Державинъ и Шишковъ, обособиться въ тѣсный кругъ исключительно театральныхъ интересовъ и, наконецъ, зажить въ Москвѣ на множество лѣтъ до самой своей смерти исключительно въ семьѣ и кружкѣ преимущественно славянофильскомъ. Эта же ранняя изолированность отъ общества, какъ намъ кажется, и образовала въ Аксаковѣ наклонность къ мечтательности, углубленію въ себя, въ свой внутренній мірокъ, въ наблюденіе того, что конкретно, передъ глазами, но сдѣлало его совершенно неспособнымъ къ наблюденію и уразумѣнію жизни крестьянъ или общественной, политической, къ обобщеніямъ болѣе широкимъ. Иногда въ дѣтствѣ и пробуждались въ умномъ ребенкѣ пытливость и критическое отношеніе къ окружающему, но на такіе запросы не только не давалось родителями сколько-нибудь удовлетворительныхъ отвѣтовъ, но, напротивъ, они возбуждали со стороны матери даже неудовольствіе, на что не разъ и указываетъ въ "Дѣтскихъ годахъ" Аксаковъ. Такъ, неоднократно занимали ребенка неправильныя отношенія господъ къ крестьянамъ, затаенная враждебность послѣднихъ къ господамъ, вопросъ, почему учитель совсѣмъ иначе обращается съ нимъ, барченкомъ, чѣмъ съ такимъ же ученикомъ Андрюшей, но только сыномъ бѣдной женщины. Мальчика даже возмущали до болѣзненнаго припадка нѣкоторыя безобразныя явленія окружающей жизни, напримѣръ, порка учениковъ учителемъ въ Уѣздномъ училищѣ, или хлестанье ремнемъ дѣвочки бабушкой за невнимательное расчесыванье козьяго пуха. Но на вопросы отвѣта не получалось; въ Училище больше не пустили, а учителю отказали, въ бабушкину комнату онъ больше не ходилъ, и пытливость ума мало по малу заглушалась, а отъ лицезрѣнія безобразій его тщательно уберегали, да и самъ онъ пересталъ ихъ замѣчать, тѣмъ болѣе, что мать, не любившая мужиковъ, всячески отдаляла его отъ сношеній съ ними; даже рѣдко и неохотно пускала слушать пѣсни и смотрѣть работы, хороводы и святочныя игры; хотя въ то же время и оставляла сына въ обществѣ Параши и Евсеича.
   "По той же самой причинѣ, что моя мать была горожанка, какъ я уже сказалъ, разсказываетъ Аксаковъ, и также потому, что она провела въ угнетеніи и печали свое дѣтство и раннюю молодость, и потомъ получила, такъ сказать, нѣкоторое внѣшнее прикосновеніе цивилизаціи отъ чтенія книгъ и знакомства съ тогдашними умными и образованными людьми, -- прикосновеніе, часто возбуждающее какую-то гордость и неуваженіе къ простонародному быту,-- по всѣмъ этимъ причинамъ вмѣстѣ, моя мать не понимала и не любила ни хороводовъ, ни свадебныхъ и подблюдныхъ пѣсенъ, ни святочныхъ игрищъ, даже не знала ихъ хорошенько. Съ большимъ трудомъ уступала она иногда просьбамъ тетки позволить мнѣ посмотр 23;ть на нихъ; тетка же, какъ деревенская дѣвушка, все это очень любила; она устроивала иногда святочныя игры и пѣсни у себя въ комнатѣ, и сладкіе, чарующіе звуки народныхъ родныхъ напѣвовъ, долетая до меня изъ третьей комнаты, волновали мое сердце и погружали меня въ какое-то непонятное раздумье. Мнѣ было очень досадно, что не позволяли не только самому участвовать, но даже присутствовать на этихъ играхъ, и, вслѣдствіе такого строгаго запрещенія, меня соблазнили, наконецъ, обманывать свою умную и такъ горячо любимую мать. Разум