Орфанов Михаил Иванович
Рассказы из сибирской жизни

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "Не наши".

   

РАЗСКАЗЫ ИЗЪ СИБИРСКОЙ ЖИЗНИ.

"НЕ НАШИ".

   

I.
Сергѣй Рожковъ.

   Уже мѣсяцъ или полтора прошло съ моего пріѣзда изъ захолустья въ N, большой губернскій городъ, а мѣста мнѣ все еще не давали; я былъ только причисленъ къ N--скому общему губернскому управленію, т. е. ничего не дѣлалъ, но ничего и не получалъ. Такое положеніе, конечно, мало способствовало моему комфорту, и поэтому будетъ понятна та радость, съ какою я, тогда еще двадцати-двухлѣтній юноша, получилъ извѣстіе о назначеніи меня на должность окружного стряпчаго, въ томъ же самомъ городѣ. Вмѣстѣ съ этимъ назначеніемъ, я становился единственнымъ, по обязанности, защитникомъ всѣхъ заключенныхъ, и непосредственный надзоръ за острогомъ и арестантскими при частяхъ и въ округѣ, въ просторѣчьи, по-сибирски именуемыхъ "каталашками", возлагался всецѣло на меня; а я еще въ Петербургѣ началъ хлопотать о поѣздкѣ въ Сибирь именно съ цѣлью ознакомиться съ каторгой и острогомъ не по книгамъ только и сухимъ отчетамъ, а посредствомъ наблюденія этого міра на мѣстѣ.
   На другой же день по полученіи приказа, я явился къ губернатору "благодарить", и къ прокурору "представиться и просить указаній и снисхожденія къ могущимъ быть на первыхъ порахъ моимъ ошибкамъ". Снисхожденіе было обѣщано; что же до указаній, то было сказано коротко и ясно: "изъ дѣлъ вашего предшественника вы сами увидите, что и какъ вамъ дѣлать, исключая, конечно, какихъ-либо важныхъ случаевъ; тогда вы обязаны тотчасъ же доложить мнѣ и проч."...
   Впечатлѣніе, которое испытываетъ человѣкъ, впервые входящій въ острогъ, хотя бы и въ качествѣ начальства, много разъ было описываемо въ литературѣ, и нашей, и иностранной, и поэтому я умолчу о немъ. Скажу только, что когда я очутился на дворѣ, посреди тысячи оборванныхъ, полуобритыхъ людей, большею частію худыхъ, испитыхъ, то мнѣ сдѣлалось почти больно за нихъ. Нужно замѣтить, что въ Восточной Сибири нигдѣ днемъ не запираютъ камеръ. Да оно и невозможно, какія бы инструкціи и правила ни издавались разными комитетами, засѣдающими въ Питерѣ. Я во всѣ девять лѣтъ не видалъ острога, гдѣ бы не заключалось втрое больше положеннаго по сметѣ числа арестантовъ. Гдѣ-жь тутъ еще запирать?
   Провожавшій унтеръ-офицеръ, "старшой", какъ его называютъ, провелъ меня въ "контору", мѣсто, гдѣ занимается смотритель тюремными дѣлами. Отрекомендовавшись смотрителю, я выразилъ желаніе обойти острогъ и опросить претензіи. Смотритель улыбнулся и сказалъ:
   -- Осмотрѣть-то можно, пойдемте сейчасъ; ну, а на счетъ претензій -- мой совѣтъ повременить; вы человѣкъ новый, и повѣрьте моему слову, что и безъ опроса къ выходу вашему подадутъ, по крайней мѣрѣ, двадцать прошеній и жалобъ. А, впрочемъ, какъ угодно; я, пожалуй, сейчасъ же распоряжусь, чтобы всѣ были по мѣстамъ, въ камерахъ.
   -- Быть по вашему, порѣшилъ я:-- пойдемте только осмотрѣть.
   Осмотръ показалъ то, что всякій вправѣ ожидать: мерзость, грязь, тѣснота, сырость, недостатокъ свѣта и воздуха и т. д. Какъ ни поверхностно мы смотрѣли, тѣмъ не менѣе, проходили слишкомъ часъ времени.
   -- Больше ничего у васъ нѣтъ? спросилъ я.
   -- Да только больница, да секретные остались.
   -- Ну, такъ въ больницу.
   Едва вступивъ въ первую палату, я невольно попятился назадъ: до такой степени испорченъ былъ тамъ воздухъ. Весь острогъ, который я осмотрѣлъ, не исключая отхожихъ мѣстъ, казался барской квартирой въ сравненіи съ этимъ "исцѣляющимъ мѣстомъ".
   -- Да, оно съ непривычки попахиваетъ-таки, сказалъ смотритель, замѣтивъ мое движеніе:-- а послѣ ничего. Вотъ мнѣ -- такъ что на дворѣ, что здѣсь -- все равно. Да и вы привыкнете.
   -- Ну, привыкну или нѣтъ, не знаю, но теперь дальше не пойду -- идемъ къ секретнымъ.
   И я почти побѣжалъ назадъ.
   Секретные номера помѣщаются всѣ въ особомъ корридорѣ и расположены окнами въ тюремный дворъ. Освѣщеніе плохо, такъ что если смотрѣть въ маленькое, прорѣзанное въ двери окошечко, то почти невидно, что дѣлается въ номерѣ. Я попросилъ открыть двери одного, чтобы осмотрѣть помѣщеніе, и спросилъ находившагося тамъ арестанта, за что онъ сидитъ. Разумѣется получилъ неизмѣнный, за малыми исключеніями, отвѣтъ: "по сомнѣнію въ убійствѣ". Затѣмъ, когда мы осмотрѣли почти всѣ номера, такъ что осталось только два, смотритель, обращаясь ко мнѣ, сказалъ:
   -- Ну, а ужь этихъ отворить -- нельзя. Будетъ.
   -- Отчего?
   -- Да въ этомъ сидитъ рѣшеный! Ему вышло сто плетей и надняхъ будетъ исполненъ приговоръ, такъ ему расчетъ затянуть дѣло, чтобы наказаніе отложили, поэтому мы и сами не ходимъ одни, а беремъ караулъ.
   -- Да я не понимаю, при чемъ же я тутъ?
   -- Помилуйте! какъ при чемъ? Сейчасъ вы войдете, онъ на васъ и кинется, кандалами, либо чѣмъ-нибудь зашибетъ -- вотъ и опять пойдетъ слѣдствіе! Наказаніе отложатъ, начнутъ новое дѣло, когда-то оно кончится, да когда еще судить станутъ, а ему того и нужно. Убѣжать разсчитываетъ, или смѣниться съ кѣмъ-нибудь... А между прочимъ, этому, заглядывая въ дверное окошечко продолжалъ смотритель: -- шибко плетей не хочется. Меня даже это удивляетъ: человѣкъ онъ могутной, сколько душъ загубилъ, а труситъ, какъ баба. Поглядите-ка, какимъ звѣремъ смотритъ!
   Дѣйствительно было на что посмотрѣть: человѣкъ лѣтъ уже за 40, высокаго роста, сухощавый, но видимо имѣющій громадную силу, съ небритымъ подбородкомъ, впалыми, сверкающими глазами, безпокойно перебѣгающими съ предмета на предметъ, дѣйствительно имѣлъ ужасный видъ, тѣмъ болѣе, что онъ ни на минуту не останавливался, а все ходилъ, и каждый его шагъ сопровождался отвратительнымъ лязгомъ цѣпей. Онъ былъ закованъ по рукамъ и по ногамъ. Смотрѣть праздно на человѣка, осужденнаго почти на смерть, потому что сто плетей рѣдкій выдерживаетъ, было нетолько непріятно, но и совѣстно. Дальнѣйшей судьбы этого субъекта не знаю; знаю только, что наказаніе свое онъ выдержалъ "блистательно", по выраженію городового врача.
   -- Ну, а въ этотъ можно? спросилъ я, подходя къ слѣдующему номеру.
   -- Да, въ этотъ, пожалуй, можно, только вѣдь обругаетъ онъ насъ съ вами, хуже собаки облаетъ...
   Мы вошли. Въ переднемъ углу, около окошка, стоялъ человѣкъ. Я подошелъ поближе, чтобы разсмотрѣть его, и меня прежде всего поразили глаза, въ высшей степени выразительные, пытливые, глубокіе какіе-то. Блѣдный онъ былъ, словно восковой, худой, жалкій по фигурѣ, да и лицомъ не вышелъ. Широкое, скуластое, какъ у татарина, оно было страшно изрыто оспою.
   -- Ты за что? обратился я къ нему.
   -- А за что ты, за то и я, отвѣчалъ онъ, не спуская съ меня глазъ.
   -- Да, я еще не сижу, а пришелъ тебя спросить: можетъ быть, могу помочь тебѣ.
   -- Да и я не сижу, а стою, и меня не привезли, а самъ пришелъ. Мнѣ отъ тебя ничего не надо, да, думаю, и тебѣ отъ меня не надо ничего.
   -- Ну, какъ хочешь, твоя воля.
   -- Да и воля не моя и не твоя.
   -- Оставьте его, вмѣшался смотритель:-- видите погань какая: ты ему слово, а онъ наровитъ десять; вы не думайте, что этакъ онъ только къ вамъ отнесся. Какъ есть песъ, такъ псомъ и останется.
   -- Песъ вашъ, а не мой, у меня пса нѣтъ, все обобрали, только душу взять не можете!
   Все это и предъидущее было сказано, не спуская съ меня глазъ, самымъ спокойнымъ, даже мягкимъ тономъ, такъ что разница между словами и выраженіемъ, какимъ они были сказаны, была громадна. Увидавъ, что и здѣсь дѣлать мнѣ нечего, я повернулся, мы пошли въ контору, чтобы записать тамъ въ шнуровую книгу, въ какомъ видѣ я нашелъ острогъ.
   -- Скажите, кто-жь это сидитъ въ послѣднемъ номерѣ, который насъ еще такъ обругалъ? спросилъ я надзирателя, такъ какъ смотритель ушелъ куда-то.
   -- Это не нашъ-съ, а по книгамъ значится Сергѣемъ Рожковымъ.
   -- Какъ не нашъ?
   -- Да такъ ихъ прозываютъ арестанты, не нашими, ну, и мы тоже.
   -- Отчего же арестанты ихъ называютъ такъ?
   -- А потому что у нихъ одинъ отвѣтъ: "это не мое, а твое". О чемъ ты его ни спроси; примѣромъ: "хлѣба хошь?" онъ сейчасъ: "Хлѣбъ твой, а не мой. Это ты хочешь, а не я". Шутъ ихъ знаетъ, недавно появились. Вотъ этотъ Рожковъ первый у нихъ запѣвало, да еще двухъ у насъ сомустилъ, такихъ же дурней играть стали -- ну, съ тѣхъ поръ и заперли его въ секретный.
   -- А за что онъ первоначально въ острогъ попалъ?
   -- Сказать вамъ не могу, знаю, что онъ не здѣшній, съ партіей пришелъ, да вотъ г. смотритель знаютъ, ихъ спросите.
   Но вошедшій въ это время смотритель предупредилъ меня.
   -- Это вы о Рожковѣ хотите узнать?
   На мой утвердительный отвѣтъ онъ продолжалъ:
   -- Да-съ, съ первоначала имъ всякій интересуется; г. прокуроръ, такъ тотъ раза два нарочно для него пріѣзжалъ; усовѣстить, значитъ, хотѣлъ, да гдѣ! А ужь если вы хотите больше узнать, такъ сдѣлайте милость, не побрезгуйте зайти ко мнѣ, я тутъ же живу, наверху только; закусимъ, чѣмъ Богъ послалъ, а тѣмъ временемъ я вамъ поразскажу, что самъ знаю.
   Квартира у смотрителя оказалась отличнѣйшей, и обстановка отнюдь не показывала, что здѣсь обитаетъ маленькій чиновникъ, получающій 400--500 рублей содержанія. Закуски тоже вполнѣ, по сибирски, приличныя; словомъ, все хорошо. Когда мы покончили съ ѣдой и выпивкой, я напомнилъ хозяину о разсказѣ.
   -- Да много-то я и самъ не знаю. По статейному списку, извѣстно, что судился онъ въ Тамбовской губерніи, и за скрытіе своего родопроисхожденія, безъ наказанія сосланъ въ Восточную Сибирь на поселеніе. Дорогой онъ бѣжалъ, былъ пойманъ, наказанъ, но опять бѣжалъ и теперь вотъ у насъ второй годъ. Здѣсь ему тоже не сладко. Онъ только пришелъ, мы его сразу выпороли. Вотъ какъ это было. Партія, съ которой онъ пришелъ, была большая, такъ что если безъ всякой задержки принять ее, да повѣрить одежду на всѣхъ, такъ и то нужно часовъ пять, а нѣтъ такъ и больше. При пріемѣ, какъ на грѣхъ, былъ полицеймейстеръ и стряпчій. Стали мы по списку поименно выкликать людей, дошли до этого проклятаго Рожкова -- никто не откликается. Прочіе арестанты, хотя знали, что онъ самъ ни за что не отзовется, тоже молчатъ. Мы кричать: Рожковъ, да Рожковъ! а онъ знай себѣ помалкиваетъ. А тутъ одинъ какой-то курицынъ-сынъ изъ пришедшихъ съ нимъ же возьми, да и буркни подъ носъ: "Чего они выкликаютъ? если не отзывается, значитъ убѣгъ. Глухихъ въ партіи нѣтъ"! Этапный офицеръ, который привелъ партію, услыхалъ это, да такъ и подскочилъ на мѣстѣ. Имъ вѣдь тоже разсчетъ, потому что если въ теченіи года у него изъ подъ караула не убѣжитъ ни одного арестанта, такъ награда полагается въ триста рублей, а тутъ годъ къ концу подходитъ, все было благополучно, и вдругъ побѣгъ и гдѣ же?-- въ самомъ городѣ! Давай и онъ кричать; проситъ полицеймейстера позволенія вновь пересчитать поголовно; поголовно вышло вѣрно, всѣ на лицо. Начали опять всѣхъ выкликать, едва-едва до зари успѣли, ну, и остался одинъ этотъ самый идолъ, котораго вы видѣли. Сейчасъ полицеймейстеръ къ нему.
   -- Ты кто?
   "Погляди говоритъ, поди ты не слѣпой".
   -- Я тебя, такой-сякой, спрашиваю, какъ тебя зовутъ?
   "Это, говоритъ, тебя зовутъ, ты и ступай къ тому, кто тебя зоветъ, а меня никто не зоветъ, мнѣ тебя не надобно".
   -- Да ты каналья сумасшедшаго разыгрываешь, что-ли? Я тебя на умъ поставлю!
   А тотъ все свое.
   "Я не самъ шелъ, а меня привели."
   -- Молчать! шапку долой! Запорю! уже заревѣлъ полицеймейстеръ.
   "Шапка не моя, ваша, коли тебѣ нужно, ты и сними, а мнѣ не нужно."
   -- Такъ ты вотъ какъ! Розогъ!
   Разложили мы его на дворѣ и давай ему сыпать, штукъ, надо быть, 300 влѣпили, и ничего, молчитъ. Мнѣ даже страшно стало. Полицеймейстеръ нѣтъ, нѣтъ, да и спроситъ.-- Скажешь, какъ зовутъ, или нѣтъ? А тотъ, словно не его порютъ, все свое: "Это, говоритъ, можетъ, тебя зовутъ, а меня некому звать. Бить ты меня можешь и кровь пить мою тоже можешь, а больше ничего". Такъ и не добились отъ него сознанія и отнесли въ больницу.
   -- Тѣмъ вы и покончили съ нимъ? спросилъ я:-- т. е. больше не допытывались?
   -- Какое не допытывались! чрезъ мѣсяцъ, онъ какъ выписался изъ больницы, полицеймейстеръ опять принялся за него, будто онъ его присушилъ. Какъ суббота, онъ къ нему въ камеру: "Ну что, зовутъ тебя какъ-нибудь или нѣтъ?" Ну, и опять пороть.
   Такъ онъ бился съ нимъ два мѣсяца. Наконецъ, какъ-то послѣ порки, зашелъ ко мнѣ въ контору: "Нѣтъ, говоритъ, моихъ силъ съ этимъ мерзавцемъ, баста его драть; дайте ему недѣлю поправиться, а потомъ заковать его въ ножныя и ручныя, да посадить въ темную на мѣсяцъ, на хлѣбъ на воду; давать въ аккуратъ по фунту".
   Такъ и сдѣлали. Не думалъ я, что и живъ онъ останется. Пробовали по два дня вовсе ѣсть не давать -- молчитъ, даже не попроситъ, а дашь -- все съѣстъ! Въ эту-то пору многіе изъ гг. начальниковъ пріѣзжали на него посмотрѣть и всѣ-то его уговаривали сознаться -- все зря! Прокуроръ даже такъ говорилъ: я тебя на поруки возьму, если скажешь правду.
   "Если тебѣ нужно правду, ты ее и ищи, а мнѣ не нужно".
   Ну, съ мѣсяцъ его выдержали, а тутъ и сердце отошло у полицеймейстера, да и другіе уговорили его не трогать Рожкова; онъ и приказалъ его выпустить въ общую. Не прошло 2-хъ мѣсяцевъ, какъ, глядь, у насъ въ замкѣ, на мѣсто одного дурака -- трое: двоихъ Рожковъ успѣлъ въ свою вѣру переманить; тоже на перекличкахъ не откликаются, шапки не снимаютъ; спросишь что, отвѣчаетъ такъ же глупо, какъ Рожковъ. Я донесъ куда слѣдуетъ, Рожкова сейчасъ въ секретную; съ тѣхъ поръ онъ и сидитъ тамъ, а тѣхъ другихъ -- пороть. Одинъ-то молодой совсѣмъ, изъ военныхъ писарьковъ, еще у меня прежде занимался въ конторѣ, Николай Ивановъ, такъ тотъ и полсотни не выдержалъ, бросилъ эту дурь и теперь опять сидитъ въ конторѣ. А другой оказался такой же упорный, какъ и Рожковъ: даже ничего съ нимъ сдѣлать не могли и тоже посадили въ секретную. Только спустя полгода, вдругъ онъ ко мнѣ: такъ и такъ, виноватъ я, ваше благородіе, что этого дурака послушалъ, простите, никогда не буду, позвольте въ общую. Хорошо-съ; вотъ на третій день, выпросился онъ у меня на городскія работы въ числѣ прочихъ, да и по сихъ поръ не приходитъ; сбѣжалъ, подлецъ; поймать-то поймали, только не у насъ, а въ В--омъ округѣ, и тамъ, сказываютъ, опять ту же канитель разводитъ, что здѣсь Рожковъ. Вотъ вамъ и раскаяніе ихъ!
   Понятно, что разсказъ смотрителя меня нетолько не удовлетворилъ, а напротивъ, только подзадорилъ узнать ближе Рожкова. Въ продолженіи 4--5 мѣсяцевъ, пока я былъ стряпчимъ, я каждую недѣлю бывалъ въ острогѣ, и, понятно, дѣлалъ визитъ Рожкову; являлся всегда къ нему одинъ, стараясь вызвать его на разговоръ, но тщетно. Узналъ только одно: что онъ добивается, чтобы его оставили въ покоѣ.
   -- Скажи мнѣ, убилъ я кого-нибудь? обокралъ кого? обругалъ? спрашивалъ онъ меня не разъ:-- что же вы меня держите, кровь мою пьете? Я самъ по себѣ, а вы живите, какъ хотите. Я васъ не трогаю.
   -- Да кто же тебѣ велитъ не сказывать, кто ты такой. У насъ есть законъ, который всѣхъ обязываетъ имѣть паспортъ, а безъ него человѣкъ считается бродягой. Наконецъ, если у тебя нѣтъ вида, ты можешь указать, гдѣ ты прежде жилъ, мы соберемъ справки; и если вѣрно покажешь, то вытребуемъ тебѣ паспортъ и ступай себѣ съ Богомъ куда хочешь, если только ты не преступникъ.
   Онъ слушаетъ внимательно, не перерываетъ, а какъ кончилъ, улыбнется чуть замѣтною улыбкою, да и начнетъ спокойнымъ, убѣждающимъ тономъ:
   -- Да это все ваше: и паспортъ, и справки, и законы, и Богъ, а мнѣ не нужно ничего этого.
   -- Да изъ-за чего же ты по острогамъ таскаешься, а дома, можетъ быть, у тебя семья голодаетъ?
   -- Какая семья, я не семь, я одинъ; это у васъ семь я.
   -- Ну, родные, земляки что ли скучаютъ?
   -- У меня земляковъ нѣтъ, а родной одинъ я.
   -- Чего же ты наконецъ хочешь?
   -- Это и я тебя спрошу: что ты хочешь? Я ничего не хочу.
   -- Да я не по своей охотѣ съ тобой разговариваю, а по службѣ.
   -- Значитъ тебѣ это нужно, ты и служи, а мнѣ не нужно. Мнѣ ничего не нужно. Зачѣмъ вы меня держите?
   Четыре года спустя, по дѣламъ службы, мнѣ пришлось быть въ центрѣ каторги, на Карѣ, куда поступаютъ всѣ осужденные къ работамъ. Я не забылъ о Рожковѣ; спросилъ о немъ; его и тамъ знали, какъ "не нашего". Также безпощадно его били, и такіе же получили результаты, какъ и въ N--кѣ. Кончилъ онъ тѣмъ, что бѣжалъ и увелъ съ собой еще бабу, оставивъ въ видѣ сувенира, нѣсколько послѣдователей.
   

II.
Николай Ивановъ Чухмистовъ.

   Другой субъектъ изъ "не нашихъ", Николай Ивановъ Чухмистовъ, хотя въ главныхъ чертахъ своихъ и схожъ съ Рожковымъ, и такой же "страстотерпецъ", но гораздо мягче, общительнѣе и, вслѣдствіе этого, симпатичнѣе.
   Встрѣтились мы съ нимъ въ первый разъ, спустя два года, какъ я оставилъ N--скъ и попалъ, послѣ разныхъ служебныхъ мытарствъ, опять на старую должность стряпчаго, но только въ другой небольшой городокъ В--къ. Чрезъ полгода я, между прочимъ, получилъ приказаніе принять отъ подрядчика годовую пропорцію арестантскаго платья и бѣлья для мѣстнаго тюремнаго замка. Арестантовъ же обыкновенно бываетъ до 800 человѣкъ (тогда какъ острогъ выстроенъ для 240 чел.), слѣдовательно, труда и времени потратить нужно было достаточно. Сараи для храненія вещей, куда складывались они, находились внутри замка, и это много облегчило нашу работу, такъ какъ тутъ намъ помогали сами арестанты, изъ среды которыхъ, какъ лицъ непосредственно заинтересованныхъ, я и выбралъ человѣкъ десять, понимающихъ портное мастерство.
   Живо кипѣла у насъ работа; арестанты, по обыкновенію, какъ русскіе люди, не упускали случая добродушно съострить надъ подрядчикомъ, если въ числѣ вещей попадались, напримѣръ, штаны, скроенные словно на семилѣтняго мальчика, или что нибудь въ этомъ родѣ.
   -- Это онъ, ваше благородіе, знаетъ, что у насъ въ замкѣ бабъ много; ну, думаетъ, и ребята будутъ -- вотъ и припасъ, смѣется одинъ изъ моихъ экспертовъ, показывая микроскопическіе порты.
   -- Эхъ! хороша Маша, да не наша! какія теперь у насъ бабы? Николай всѣхъ отбилъ, перебиваетъ другой, съ притворной досадой въ голосѣ.
   Дружный смѣхъ компаніи заставилъ меня посмотрѣть, кто такой Николай, надъ которымъ такъ безцеремонно "товарищество" потѣшается. По направленію взглядовъ, я увидалъ въ числѣ моихъ пріемщиковъ фигуру, которая внѣшностью рѣзко выдѣлялась изъ прочихъ. Въ противоположность остальнымъ, одѣтымъ въ казенныя грязныя и рваныя рубахи и таковые же холщевые порты, на немъ была красная, съ желтыми крапинками ситцевая рубаха, широкія, синія шаровары, заправленныя въ хорошіе кунгурскіе сапоги. Поверхъ рубахи на немъ былъ еще какой-то разноцвѣтный жилетъ, съ металлическими пуговицами; словомъ, франтъ безукоризненный. Лицо у него было чисто русскаго типа, съ славными голубыми глазами, румяными щеками и небольшой, но окладистой бородой; на видъ ему было лѣтъ за тридцать. Средняго роста, но плотный, онъ больше всего походилъ на цаловальника или содержателя постоялаго двора. Общее выраженіе лица было чрезвычайно симпатичное. Онъ усердно прикладывалъ къ образцамъ принимаемыя вещи, не обращая, повидимому, вниманія на насмѣшки товарищей.
   -- Что это они надъ тобою потѣшаются, Николай? обратился я къ нему.
   -- Ничего, полай, полай! дѣла-то вѣдь не передѣлаешь, а лаять легче, взглянувъ на меня, отвѣтилъ онъ.
   Чѣмъ-то знакомымъ прозвучали въ моихъ ушахъ его слова, и я какъ-то сразу вспомнилъ Рожкова, хотя разница во внѣшности была рѣзкая: тотъ смотрѣлъ аскетомъ, а этотъ острожнымъ жуиромъ. Пока я мысленно дѣлалъ сравненія, недоразумѣнія мои были тотчасъ разрѣшены однимъ изъ работавшихъ.
   -- Вы на него не взыщите, ваше благородіе, онъ такой всегда, особливо съ начальствомъ; одно слово, "не нашъ".
   -- Не нашъ? переспросилъ я:-- этотъ франтъ?
   -- Вѣрно, самый настоящій, только онъ добрый, а другіе изъ нихъ не лучше звѣря. Все молчатъ и на нашего брата смотрятъ, какъ на собаку, а этотъ простъ. Онъ и портной хорошій, кому побѣднѣй, даромъ зашьетъ, а нѣтъ и новое сошьетъ. До бабъ только ужь очень охочъ. Какъ только свободно, такъ онъ все у ихняго забора проклажается.
   Въ острогѣ, о которомъ идетъ рѣчь, мужчины и бабы содержатся въ одной оградѣ и раздѣлены досчатымъ заборомъ, въ которомъ есть щели въ вершокъ и болѣе въ ширину. Каковы щели, можно заключить изъ того факта, что весной въ 1872 году, арестантъ К. сквозь одну изъ нихъ, ножемъ убилъ на мѣстѣ арестантку, свою "невѣрную любовь", нанесши ей три раны. Я его засталъ прикованнымъ къ стѣнѣ, въ особомъ помѣщеніи, рядомъ съ караулкой. А мѣра эта была вызвана тѣмъ, что въ острогѣ держать его нельзя было: арестанты порѣшили его убить.
   Несмотря на нежеланіе Николая со мной бесѣдовать, онъ невольно втянулся въ разговоръ, и, покончивъ работы, мы разстались настолько друзьями, что онъ даже попросилъ меня объ одномъ одолженіи -- знакъ величайшаго расположенія ко мнѣ. Просьбу его, къ счастію, я могъ исполнить сейчасъ же, что я и сдѣлалъ. Она заключалась въ слѣдующемъ: незадолго передъ этимъ, въ замкѣ случилась драка и одинъ былъ раненъ, хотя не опасно, ножомъ. Происшествіе это вызвало распоряженіе немедленно отобрать отъ всѣхъ мастеровъ инструменты. У Николая Ивановича, какъ у портного, было ихъ два: утюгъ и ножницы, которыя смотритель тоже отобралъ. Ножницы разрѣшить я не могъ, какъ "рѣжущее орудіе", а утюгъ приказалъ выдать сейчасъ же.
   -- Спасибо тебѣ, дядя, за утюгъ, а ножницы-то у меня другія есть, сказалъ мнѣ Николай Ивановичъ тихонько, указавъ глазами на смотрителя, сидѣвшаго внутри сарая у дверей. Дружба у насъ съ этого и пошла.
   Николай Ивановичъ былъ человѣкъ дѣйствительно добродушный, ни къ кому не приставалъ, въ свою вѣру другихъ не совращалъ, и начальство считало его чудакомъ, который позволяетъ себѣ разныя не важныя глупости, въ родѣ не сниманія шапки, употребленія "ты", вмѣсто "вы" и т. п. Тѣмъ не менѣе, еслибы начальство, въ лицѣ исправника, помощника его, тюремнаго духовника и разнаго наѣзжаго люда, вродѣ разныхъ чиновниковъ особыхъ порученій, губернаторовъ, совѣтниковъ и проч. могло встать въ такія же близкія съ нимъ отношенія, какъ я или смотритель, то несомнѣнно, что Николай Ивановичъ тоже зачисленъ бы былъ въ "вредные и опасные сектанты", какъ и несчастный Рожковъ, и, разумѣется, испыталъ бы на себѣ всѣ послѣдствія такого зачисленія.
   Насколько я могъ понять (именно понятъ, потому что онъ говорилъ въ такой туманной формѣ, что мнѣ оставалось какъ-нибудь послѣ сформулировать его слова въ "нѣчто") изъ неоднократныхъ бесѣдъ съ Николаемъ Ивиновичемъ, его убѣжденія были слѣдующія: Бога и религію какую бы то ни было онъ отрицалъ абсолютно, главнымъ образомъ, вслѣдствіе отсутствія видимыхъ, чисто непосредственныхъ результатовъ. Поясню примѣромъ: однажды онъ мнѣ рѣзко указалъ на противорѣчіе, существующее, по его мнѣнію, между тѣмъ, что "попы говорятъ", какъ онъ выразился, и дѣйствительною обыденною жизнію.
   -- Вашъ попъ сказывалъ, что Богъ справедливъ и милостивъ и что ни одинъ волосъ у человѣка не отымется безъ воли Бога. Хорошо. Насъ въ замкѣ чуть не тысяча человѣкъ, и всѣ мы, конечно, пойдемъ на каторгу, а изъ этой тысячи человѣкъ -- я могу это завѣрить словомъ -- съ полсотни наберется людей невинныхъ, осужденныхъ несправедливо. О себѣ я не говорю, я не вашъ и Богу вашему дѣла нѣтъ до меня, а что же ихъ-то онъ не защититъ? Вѣдь они вѣруютъ въ него и молятся; иной всю ночь лбомъ въ полъ стучитъ, словно дятелъ дерево долбитъ, тукъ-да-тукъ, а толку все нѣтъ. Все-таки его отпорютъ и золото пошлютъ копать! Какъ ты, дядя, думаешь?
   Понятно, что человѣка, стоящаго на такой практической житейской почвѣ, требующаго для убѣжденія видимо-осязательнаго чуда, трудно наставить на путь истины.
   Власти онъ то же не признавалъ. У нея не было, по его мнѣнію, ни малѣйшаго основанія. Всякъ самъ по себѣ -- вотъ альфа и омега его гражданскаго и политическаго созерцанія. Особенно его раздражало сосредоточеніе власти, все равно, въ одномъ ли лицѣ или въ цѣломъ учрежденіи.
   -- Взять тебя теперь, говорилъ онъ мнѣ:-- ты мужикъ добрый и умишко есть, а можешь ли ты по совѣсти сказать, что ты свое дѣло справляешь какъ слѣдуетъ? То есть, чтобы у тебя все всегда исправно и за всѣмъ ты углядишь во-время? А велико ли твое дѣло? Плюнуть да растереть! Какъ же тамъ-то могутъ управиться? Тамъ и морская часть, и сухопутная, и гражданская, да и духовная на придачу! Гдѣ за всѣмъ усмотрѣть? Вотъ ты неисправенъ по своему дѣлу, другой, третій неисправенъ и наберется васъ большія тысячи; глядишь, и выйдетъ, что ничего у васъ исправнаго нѣтъ... Вотъ тебѣ и власть!
   -- Да вѣдь и безъ власти нельзя, урезонивалъ я его: -- пойдутъ безпорядки, убійства, грабежи, кражи. Кто сильнѣе, тотъ и правъ. Понравился, напримѣръ, мнѣ твой жилетъ, я сильнѣй тебя, ну, и отниму. Что ты со мной сдѣлаешь?
   -- А теперь я что съ тобой сдѣлаю? спросилъ онъ меня въ свою очередь совершенно серьёзно.-- Жилетъ-то стоитъ два рубля, а чтобы мнѣ его назадъ отъ тебя взять, такъ три рубля истратить надо, а не истратишь, такъ шишъ получишь? Какой же разсчетъ хлопотать?
   -- Ну, это ты врешь! не спорю, бываетъ иногда и такъ, но рѣдко, а какъ власти-то не будетъ -- и три рубля твои не помогутъ.
   -- Тогда всякъ о себѣ заботиться будетъ. Если ты силенъ, то у меня, можетъ, и ножъ найдется, а нѣтъ, такъ такіе же слабые, какъ я, помогутъ мнѣ; мы тебѣ шею и свернемъ. Глядь, другому-то сильному и неповадно будетъ.
   -- Ну, и будемъ только убивать другъ друга, а работать некогда.
   -- Небось, найдется время для всего! еще какъ чудесно жить будетъ!
   Относительно отечества, родныхъ, онъ былъ космополитомъ чистой крови.
   -- Это у васъ есть русскіе, нѣмцы, татары, а у меня всѣ люди, только что не такъ говорятъ, какъ я, а кабы пожили у насъ, также говорить стали бы. Все равно, пить и ѣсть и имъ нужно.
   -- Да вѣдь у нихъ и вѣра другая, и обычаи не тѣ, что у насъ.
   -- Про вѣру говорить не буду, а обычаи... да неужели здѣсь, въ Сибири, обычаи тѣ же, что и въ Россіи? По моему, такъ совсѣмъ другіе, однако, вы всѣ русскими считаетесь? Нѣтъ, обычай, дядя, не помѣшаетъ; не тронь только насъ, мы ни съ кѣмъ ссориться не будемъ. Земли и воды для всѣхъ хватитъ!
   Про семью онъ, какъ и Рожковъ, на все отвѣчалъ: "я одинъ, мнѣ никого не нужно". Когда-же я коснулся склонностей его къ женщинамъ, онъ пояснилъ коротко: "Это нужно, посмот