Окулов Алексей Иванович
Саяны

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

САЯНЫ.

Очерки.

I.
Легенда.

   Это было на золотомъ пріискѣ. Его назвали Ласковымъ. Пріискъ затерялся въ Саянскихъ горахъ. Но никого не ласкалъ онъ.
   Рабочіе возвращались изъ ортъ, забрызганные сѣрой грязью. На свислыхъ, опущенныхъ плечахъ они несли кайлы, лопаты, желѣзные ломы для разворачиванія твердыхъ породъ.
   Они медленно плелись одинъ за другимъ къ темнымъ казармамъ.
   Крѣпкое тѣло какъ будто распалось на слои, и каждый слой пѣлъ объ усталости щемящимъ голосомъ.
   Они шли понурившись. Надъ головой больше не было жалкихъ, обманчивыхъ крѣпей, стиснутыхъ пластами земли. Она давила на черепъ, эта земля, гнула спину, пригнетала такъ, чт'о грудная клѣтка мялась.
   Крѣпей больше нѣтъ. Надъ головой синѣетъ небо, а на немъ -- раскиданныя звѣзды. Онѣ горятъ обѣщаніемъ, будто вырастутъ въ великія солнца.
   Обманъ синяго неба.
   Рабочіе идутъ усталыми шагами, скрываются одинъ за другимъ въ темномъ пятнѣ двери.
   Длинныя казармы изъ толстыхъ чернѣющихъ бревенъ тяжело стоятъ на землѣ, точно дерево налито металломъ, точно лежитъ грузъ великихъ вѣковъ, отзвуки дивно-древняго лѣса, когда ходили несказанные звѣри, когда влачились по землѣ бронтозавры, сдирая въ клочья влажный зеленый мохъ, и стебли папоротника ломались съ трескомъ подъ ихъ тяжелою стопою, когда застилали небо птеродактили, щелкая костями крыльевъ, обтянутыхъ складчатой кожей, и надъ всѣмъ висѣли нары тепло-влажной чашей.
   Рабочіе скрываются въ казармахъ, хлопая тяжелой дверью.
   Тамъ, въ казармахъ, ихъ женщины. Онѣ сидятъ на нарахъ, поджавъ ноги. Онѣ перекликаются звонкими голосами, смѣются. Онѣ курятъ тяжелый табакъ и плюютъ на полъ прозрачной слюной сквозь крѣпкіе зубы.
   Женщинамъ мало труда на пріискахъ. Сѣрые камни просятъ силы, широкихъ плечей, несокрушимо крѣпкихъ пальцевъ.
   Женщины! Это прихоть. Чьи онѣ? Общія. Ихъ привозятъ сюда тѣ, кто имѣетъ больше денегъ. Ими владѣютъ всѣ, чье тѣло кричитъ горячимъ голосомъ.
   Рабочіе ставятъ въ уголъ кайлы, лопаты. Сѣрая глина таетъ на нихъ и комьями падаетъ на полъ.
   Тускло горятъ сальныя свѣчи. Пламя ихъ окружено мѣдно-краснымъ вѣнчикомъ. Грязноватый свѣтъ разливаетъ въ стороны, но онъ не доходитъ до далекихъ угловъ. Онъ покорно ложится среди пола неяснымъ трепетомъ.
   Рабочіе вяло снимаютъ мокрую отъ сырости и пота одежду. Они останавливаются, опустивъ руки, безнадежно уронивъ ихъ... Тогда бываетъ минута молчанія. Тогда колышутся въ воздухѣ призраки великаго труда, памятники страданій. Тогда возстаютъ видѣнія сѣрыхъ гранитовъ, тяжкихъ, какъ грѣхъ, развороченныхъ рабочими руками, встаютъ снѣговыя горы съ обнаженнымъ блистающимъ сердцемъ, шевелятся острогранныя глыбы, покрытыя красной кровью труда... Тогда они прилетаютъ сюда, великія видѣнія, они громоздятся одно на другое, растутъ и уходятъ въ небо, они слагаютъ великую гору, на вершинѣ которой -- освобожденіе.
   Такъ стоятъ рабочіе...
   Потомъ встряхиваются. Могучіе соки льются въ ихъ жилахъ. Они отдыхаютъ, дѣлатели золота, они накопляютъ силы для того, чтобы пережить свое завтра. Они оживаютъ, они живучи, какъ сама жизнь. Они ловятъ жадными губами глотки отдыха -- и возрождаются... И вотъ въ глазахъ ихъ загорается насмѣшка, ихъ руки тянутся къ радостямъ жизни, они зализываютъ раны, нанесенныя трудомъ, чтобы зализывать раны, нанесенныя любовью... Мохнатые сыны лѣса съ густыми волосами.
   Пестрѣютъ цвѣтными платьями бабы, суетятся. Онѣ завариваютъ чай, рѣжутъ хлѣбъ на толстые ломти. Веселые глаза... Онѣ стрѣляютъ ими, глаза мечутся, ласкаютъ мужчинъ, перекидываются отъ одного къ другому.
   -- Утромъ опять полѣзай въ шахту... О. Господи...-- такъ стонутъ старые.
   Въ шахтахъ прозрачная студенистая плѣсень на мокрыхъ крѣпяхъ. Пахнетъ прѣлой корой. Въ щели видно облизанную, влажную землю... Воздухъ, густой и мертвый, обнимаетъ, проникаетъ всюду.
   -- Шахты... О, Господи...
   -- Ежели ты хочешь работать безъ устали, животъ крѣпко затягивай. Въ животѣ матерая сила спрятана. Потуже стянешь его -- повалитъ сила въ руки. Зуди, размахивай! Нѣтъ тебѣ устали, нѣтъ ослаблѣнія!
   Бабы разсѣлись на нарахъ. Онѣ близко сдвинулись, чинятъ рубахи, портки, одна на другую посматриваютъ. Руки съ иголками быстро мелькаютъ въ воздухѣ, щелкаютъ кедровые орѣшки.
   Ѳомка Тюринъ все ластится, все пристаетъ къ Машѣ. А у Маши свѣтлые, самые свѣтлые волосы, какъ будто сдѣланные изъ лучей -- ихъ долго обвѣвалъ вѣтеръ, такъ долго, что они чуть свѣтятся.
   Ѳомка пристаетъ къ ней, онъ не даетъ пройти ей, подставляетъ ей ноги въ узкомъ проходѣ, ловитъ ее.
   -- Да взгляни, красавица...
   А Маша мимо проходитъ.
   Бабы кричатъ:
   -- Ты пошибче. Приголубь покрѣпче. Спѣсивая!...
   Онѣ хохочутъ, смотрятъ съ завистью на дѣвичье твердое тѣло. Онѣ оглядываютъ себя, свои высокія груди и крутыя бедра. Ихъ тѣло колышется, размягченное жаромъ жизни. А она -- вся твердая...
   -- Эй, юбка отъ дыръ къ субботѣ свалится!
   Онѣ злобно смотрятъ въ лицо ей, ничьей. Ненавидятъ ее за то, что никому не сдалась она, за то, что она дѣвушка, и еще потому, что за ней неотступно слѣдятъ мужичьи глаза и жадно поблескиваютъ.
   -- Бѣловолосая... Эй, францужёнка!
   Ѳомка Тюринъ загородилъ ей дорогу, разставилъ руки и ловитъ.
   -- Синица, заморская птица...
   Маша скользитъ. Она неслышно дѣлаетъ свои маленькія женскія дѣла, точно ведетъ домовитое хозяйство въ этой черной казармѣ.
   -- Ахъ ты, любезная...
   Тогда подходитъ къ нему Григорій, Машинъ отецъ.
   -- Будетъ, побаловалъ. Видишь -- наскучило.
   Беретъ его за плечи и отводитъ въ сторону. И шевелитъ своими сѣдѣющими бровями.
   А Маша -- одна, отвернулась въ уголъ, мигая глазами, изъ которыхъ катятся слезинки. Въ горлѣ у ней тяжелый комокъ, какъ будто щекочетъ и пѣнится.
   -- Не дадутъ тебѣ, Маша, проходу. Не души ты теплаго тѣла -- поблѣднѣетъ оно, зачахнетъ. Тихонько уйдетъ весна твоя.
   Беременная Анна со стономъ встаетъ, морщится. Она гладитъ животъ свой.
   -- Проткни.
   Ѳомка отъ радости фыркаетъ.
   -- Дуракъ ты, Ѳомка,-- говоритъ ему Анна спокойнымъ голосомъ.-- Ребенокъ тамъ, человѣкъ. Богъ благословляетъ. А ты зубы скалишь. Думаешь, прятать животъ буду? На, гляди.
   -- Видѣлъ.
   -- Безстыдникъ ты.
   Анна отходитъ къ себѣ и долго ложится, долго устраивается, чтобы ребенку ея было спокойнѣе, чтобы росъ онъ сильнымъ, съ крѣпкими руками, чтобы вышелъ онъ въ жизнь и взялъ кайлу съ тяжелымъ ломомъ, сокрушалъ утробу земную могучими ударами.
   -- Золото... Золото! Будь оно проклято!
   -- А у насъ въ просѣчкѣ вода гнилая... Золото...
   Старикъ растираетъ рукой посинѣлую, распухшую ногу.
   --...И вотъ раскололась земля на двое... А на Западѣ Бѣлый Царь, бѣлъ-бѣлешенекъ...
   И стала дикая Чудь помирать, кочевряжиться. Стала она въ зеленые лѣса уходить. А Бѣлый Царь послалъ впередъ кудрявое воинство -- бѣлую березу.
   Куда ни придетъ береза, тамъ ржавыя болота сохнутъ, тамъ лѣсныя дебри какъ дымъ расползаются. Вымираютъ тамъ лѣсовики -- упадетъ на спину, потрепещется и духъ вонъ туманомъ выпуститъ...
   Горько Чудь объ нихъ плакала, а силы помочь не было.
   И повалила Чудь, пошла въ горы, тучей раскинулась. Войдетъ въ лѣсныя дебри, а береза за ней слѣдомъ... Пойдетъ Чудь на вольныя вершины, а береза за ней по уступамъ взбирается... Горько Чудь плачетъ каменными слезами... Все далѣ, все далѣ въ дебри скрывается...
   -- Золото. Нѣтъ у меня его. А я его, можетъ, десять пудовъ выкопалъ.
   На нарахъ храпятъ.
   Молится Богу старикъ Григорій... Въ углу цѣлуется баба, она жарко припадаетъ къ кому-то, ластится.
   -- Брось ее...
   -- Брось. Она -- поганая...
   -- Милый, брось ее...
   -- Золото. Найду золотникъ, спирту выпью.
   Спятъ рабочіе.
   

II.
Тепловъ.

   Вечернія тѣни трепетали на узкой полянѣ. Около домиковъ пріисковаго "стана" высились кедры, одинокіе, оставленные при порубкѣ. Они какъ будто ждали отъ людей чего-то, какъ будто ихъ послали съ опушки зеленые братья, чтобы они сказали людямъ:
   -- Уйдите... Или мы двинемъ несмѣтныя рати, раздавимъ васъ...
   И высокіе кедры смотрѣли на край поляны, гдѣ толпились стѣной ихъ братья, кивали имъ:
   -- Подождите, мы скоро...
   Избушка Теплова пристроилась сбоку. Она точно отброшена звонкой пощечиной, наклонилась. Тамъ, подъ свѣтомъ шипящей, тусклой лампочки, неяснымъ квадратомъ сѣрѣетъ подъ. Онъ устланъ мягкимъ войлокомъ.
   На узкой кровати -- Марѳа. Она лежитъ, какъ звѣрь, лѣниво и спокойно. Смотритъ на пылающій румянецъ раскаленной докрасна печи.
   Тепловъ выпиваетъ рюмку.
   Марѳа чутъ шевелится.
   -- И мнѣ бы... Не вредно.
   -- Голова закружится.
   Тепловъ обшиваетъ оленьей шкурой нарты, длинныя охотничьи сани, тонкія, какъ скелетъ, изъ рыбьихъ костей. Онъ высоко вскидываетъ молотокъ и крѣпко забиваетъ гвозди.
   Поблескиваетъ стволъ ружья на стѣнѣ, когда пламя колеблется.
   Марѳа покойно распрямляется, раскидывается, точно постель тянетъ каждый кусочекъ ея большого тѣла.
   Тепловъ взглядываетъ на нее. Его это раздражаетъ.
   -- Что разлеглась... Кошка.
   Марѳа тихонько подбираетъ ноги и садится на корточки.
   -- Эхъ, ты!... Кошка...
   Она долго тянетъ это слово, она всплескиваетъ руками и хлопаетъ себя по бедрамъ, она смѣется, складывая руки на груди.
   -- Что я, любить не умѣю? Цѣловать не умѣю? Обнимать не умѣю? Ты -- деревянный...
   Медленно подходитъ къ нему, переваливаясь.
   -- Дерево... Елочка... Вѣрочка...
   И низко наклоняется надъ нимъ.
   Тепловъ хватаетъ свой молотокъ, взмахиваетъ.
   -- Отстань!
   Тогда она говоритъ ему тихо и ласково, складывая свои руки вмѣстѣ:
   -- Вася, убери молотокъ... Ну, зачѣмъ?
   На глазахъ у ней навертываются слезинки.
   -- Скучно же, Вася. Собаки кругомъ, а не люди. Ты лучше всѣхъ. Ты добрѣй. Зачѣмъ ты гонишь меня? Что я сдѣлала?
   Тепловъ подымаетъ голову и долго смотритъ на нее равнодушными глазами.
   -- А сколько человѣкъ знаетъ, изъ чего твоя рубаха сдѣлана?-- и опять начинаетъ работать, колотить молоткомъ.
   Она рукой отводитъ его слова далеко въ сторону, она тянется къ нему, и опять видитъ его тутъ, близко, подлѣ себя.
   -- Посмотри на меня... Вася?... А?...
   Молотокъ стучитъ, забивая желѣзные гвозди съ темными шляпками.
   -- Вася?... Послушай?...
   Теплову скучно.
   Марѳа ходитъ, руки въ бока. Она гордо покачивается въ таліи, и ноздри ея вздрагиваютъ.
   -- Ты -- глупый. Прильни къ тебѣ шибче, и ты потеплѣешь. Ужъ такъ насъ матери родятъ. Всѣхъ грѣетъ солнышко, всѣхъ тянетъ, всѣ ему дань отдадутъ.
   И опять потухаетъ:
   -- Вася...
   Неистребимый трепетъ крови. Онъ обнимаетъ душу и близко припадаетъ къ ней, онъ наклоняется къ уху и шепчетъ, шепчетъ... Душа бьется, тоскуетъ безъ выхода, хлопаетъ безумными крылами.
   -- Вася...
   -- Послушай!-- кричитъ онъ.-- Перестань, говорю тебѣ! Противно. Хозяйская... Ты опротивѣла мнѣ!
   Она вся сжимается, смѣется короткими смѣшками.
   -- Гордишься?
   -- Гордишься? А при хозяинѣ ты кроткій? Я бы выдала тебя, смирненькій, да не къ чему.
   А сама сжимаетъ руки, такъ, что хрустятъ ея пальцы, сама дрожитъ съ головы и до ногъ.
   Тепловъ кладетъ молотокъ. Она ему шепчетъ торжествующимъ шопотомъ:
   -- Ты по ночамъ къ рабочимъ въ казармы ходишь... Ты имъ сладкія сказки разсказываешь, въ головахъ у нихъ мысли кружатся...
   Вся выпрямляется.
   -- Когти у нихъ расправлены! Искалѣчатъ хозяина! Сожрутъ его! Сожрутъ его безъ остатка... Ни косточки!
   И звонко хохочетъ.
   Тепловъ подымаетъ руку и толкаетъ ее тихо.
   -- Убирайся... Уйди.
   Но она кричитъ ему:
   -- Только смѣй дотронуться! Я разобью твою голову. Только смѣй!...
   Онъ широко улыбается и опять чуть толкаетъ ее.
   Горячій блескъ злобы въ ея глазахъ сверкаетъ острыми искрами. Губы прыгаютъ и корчатся, а сердце такъ часто колотится въ груди, изнеможенное. И руки сжимаются.
   -- Только смѣй...
   Но онъ тихонько толкаетъ ее.
   -- Проклятый... Дьяволъ...
   А сама она все еще жадными глазами смотритъ на него, все еще тянется къ нему, любуется имъ.
   -- Только смѣй!...
   И вдругъ онъ хватаетъ ее и высоко подымаетъ на своихъ рукахъ. Она яростно махаетъ кулаками, полная гнѣва, она барахтается, извивается, рвется.
   -- Ты не даешь мнѣ работать,-- сквозь зубы говоритъ онъ.
   Онъ складываетъ ее вдвое и уноситъ за дверь. Оставляетъ тамъ, заложивъ дверь на желѣзный крючокъ.
   Марѳа воетъ отъ сладкой боли. Она хватаетъ кусокъ льда, твердаго, какъ камень, и швыряетъ его въ окно. Онъ падаетъ вмѣстѣ со звономъ разбитыхъ стеколъ.
   И она кричитъ изъ тьмы морозной, вѣтряной ночи:
   -- Замерзни, глупое дерево! Пусть меня чортъ убьетъ, если я загляну хоть разъ въ твое подлое логово!
   Лицо ея пылаетъ и брови движутся, она припала близко къ рамѣ, а сзади тьма тайги обнимаетъ ее.
   Тепловъ беретъ полушубокъ и плотно затыкаетъ дыру въ стеклахъ. Марѳа отшатывается, тонетъ въ холодномъ мракѣ.
   Онъ поетъ и работаетъ. Онъ гладитъ рукой блестящій мѣхъ оленя, онъ туго растягиваетъ его на тонкихъ нартахъ. Поетъ, съ любовью забиваетъ каждый гвоздикъ...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Дикіе олени. Изъ густого лѣса они выходятъ на елани съ зеленымъ мхомъ. Они идутъ безшумно, медленно мигаютъ кроткими глазами. Останавливаются, поводятъ головой. Царственная корона рогъ описываетъ широкіе круги... Такъ они стоятъ, облитые жаркимъ солнцемъ... Скрываются въ зеленомъ воздухѣ лѣса...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Марѳа долго стучится, шаритъ во тьмѣ невѣрными руками.
   Тепловъ отворяетъ ей.
   Она уходитъ разбитой походкой въ далекій уголъ. Тамъ тихо плачетъ. И вдругъ вскакиваетъ. Она говоритъ быстро, такъ быстро, что слова набѣгаютъ одно на другое, сталкиваются. Она дрожитъ отъ тяжелой, темной злобы:
   -- Проклятое мѣсто! Будь оно проклято! Всѣ ненавидятъ хозяина, служащихъ. Всѣ -- какъ псы каторжные... Жить нечѣмъ! Думать не о чемъ!... И ты, песъ, безъ сердца! Скотъ, какъ всѣ. Пинай меня!... Бей прямо въ зубы, чтобы я плевала ими!...
   Тепловъ спокойно отвѣчаетъ ей:
   -- Ты, Марѳа, совсѣмъ ошалѣла здѣсь. Сколько разъ я говорилъ тебѣ: брось мнѣ на шею вѣшаться,-- друзьями будемъ. Ничего изъ этого не вышло. Потому что съ тобой и чортъ не сладитъ.
   А она плачетъ, вытираетъ глаза досуха, третъ ихъ, но они снова наполняются слезами.
   -- Куда я дѣнусь... Что сдѣлаю?... Нѣтъ мнѣ радости, нѣтъ утѣшенія...
   -- Если ты будешь выть, Марѳа, я опять тебя за дверь...
   Подходитъ къ столу и пьетъ водку рюмку за рюмкой...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   

III.
Горы.

   Когда работы въ ортахъ кончились, Тепловъ вернулся къ себѣ въ избушку. Онъ осмотрѣлъ свои длинныя, узкія лыжи. Минуту постоялъ и подумалъ. Потомъ долго застегивалъ сумку съ сушенымъ мясомъ.
   Онъ улыбался, полный удовольствія. Винтовка съ длиннымъ стволомъ выглядывала изъ-за его широкихъ плечей.
   Онъ еще разъ осмотрѣлъ себя и пошелъ.
   Когда онъ на лыжахъ проходилъ по пріисковому стану, въ окнахъ казармъ и избушекъ загорались огни. Они играли золотыми пятнами на бѣломъ снѣгу.
   Тепловъ шелъ лѣвымъ уваломъ. Онъ бралъ все выше по скату хребта, все вверхъ, все дальше, все ближе къ вершинѣ. Онъ съ силой водилъ крѣпкими ногами, взбираясь на кручу. Лыжи тихонько взвизгивали, шуршали. А въ груди у него ласково билось сердце, почуявшее просторъ, оно тихо вздрагивало отъ радости, пріостанавливалось, и вдругъ неудержимо билось, рвалось впередъ и все выше... Тогда Тепловъ весело вскрикивалъ и крѣпко налегалъ на лыжи, онъ быстро лавировалъ среди кедровъ, пихтъ и елей, онъ взбѣгалъ на стволы упавшихъ деревьевъ, скатывался съ нихъ, размахивая длинной палкой. Иногда онъ съ силой ударялъ ею по столѣтнему кедру, кедръ твердо дрожалъ, рокоталъ недовольно, разбуженный. А Тепловъ подымался все выше.
   Иногда онъ стоялъ и смотрѣлъ назадъ, шумно вдыхая воздухъ.
   Тамъ лѣсъ черными струями сбѣгалъ въ долины и тонулъ въ лунномъ мракѣ, сливаясь въ черно-иглистое море. Между двухъ гигантскихъ, великановыхъ елей, острыхъ, какъ стрѣлы, онъ видѣлъ прорѣзъ покойнаго неба. Оно струилось въ безпредѣльность, лилось потокомъ къ невѣдомымъ мірамъ, струилось въ молчаніи.
   Тепловъ садился и думалъ, улыбаясь заблудившейся улыбкой.
   Если бы взять и обнять красоту всего міра? Она бы сожгла сердце.
   Если бы взять и собрать всѣ драгоцѣнности міра? О, глаза бы ослѣпли, подернулись бѣлой пленкой незрѣнія.
   Еслибы взять и собрать все счастье міра? Оно раздавило бы душу несмѣтной тяжестью.
   И Тепловъ сидитъ, улыбается, расправляя крѣпкія руки, полный наивной радости, что у него такъ много силъ и такъ много любопытныхъ, красивыхъ мыслей.
   Онъ встаетъ и идетъ дальше, взбираясь на высокую вершину.
   Тамъ, внизу, смолкли звуки пріиска. Тамъ молчаніе, ночь. Теперь нѣтъ хозяевъ и нѣтъ работниковъ.
   Ночь... Но жадный, невѣдомый Звѣрь все такъ же стоитъ надъ пріискомъ, онъ сторожитъ, косыми глазами онъ глядитъ неотступно на маленькихъ темныхъ людей, мохнатыми лапами давитъ ихъ... Стоитъ въ темнотѣ, неясный, утопая вихрастой своей головой въ черномъ небѣ, терзаетъ ихъ...
   А эти темныя и маленькія, шершавыя фигурки. Какъ дикіе звѣрьки, взнузданные въ стальныя удила, они брыкаютъ, бьютъ тонкими и сильными ногами. Но падаютъ, изнеможенные... Невидящіе глаза тухнуть...
   ...Нельзя этого вынести. Потому что смѣшно быть сильнымъ и маленькимъ, потому что смѣшно.
   Тепловъ подымается, заглушаетъ боль быстрымъ движеніемъ.
   Сильный и маленькій... Почему не родился онъ слабымъ и наленькимъ? Почему не родился великимъ и сильнымъ? Тогда бы... О, тогда бы...
   И онъ взбѣгаетъ все выше, онъ трясетъ головой, какъ быкъ подъ жаркимъ солнцемъ. Онъ стряхиваетъ мысли, какъ больно кусающихъ слѣпней, полный мучительнаго нетерпѣнія.
   Могучими толчками сильныхъ ногъ онъ кидаетъ себя все выше по скату кручи... Онъ бѣжитъ и бьетъ направо и налѣво длинной палкой по твердымъ стволамъ...
   И выбѣгаетъ на вершину.
   Страсть простора струистымъ потокомъ заливаетъ душу. Какъ вода весенняго разлива хватаетъ щепки, корни и бросаетъ ихъ на берегъ, такъ страсть простора съ размаха откидываетъ тусклыя мысли, всѣ огорченія, все горе, отбрасываетъ ихъ далеко въ сторону, швыряетъ все ненужное, все маленькое...
   Вотъ она -- Земля... Нисходящими грядами гранита, сѣрыхъ порфировъ она уходитъ далеко, гдѣ небо прильнуло къ ней, далеко, гдѣ живутъ люди, гдѣ шумная жизнь, разряженная райскими цвѣтами.
   Вотъ она -- Земля... Она разстилается, покойно-прекрасная.-- Смотри на меня,-- говоритъ она, и недмпо мигаетъ царскими, ласковыми, влажными глазами. И ей нѣтъ дѣла до твоей души, потому что она сознаетъ, какъ она прекрасна. И ей нѣтъ дѣла до всего земного міра, потому что съ иныхъ міровъ, плывущихъ въ голубомъ просторѣ неба, ее ласкаютъ взгляды восхищенія.
   Пестрыя твари, ея разноголосыя дѣти... Онѣ ползаютъ у ея боковъ, встрѣчаются, ненавидятъ одна другую, страстно плодятся, рождаютъ маленькихъ, мохнатыхъ звѣрковъ съ веселыми глазами.
   -- Вотъ она -- Земля...
   Тепловъ тихо усмѣхается, удивленный,
   Онъ достаетъ изъ сумки сушеное мясо и рѣжетъ его острымъ ножомъ на тонкіе ломтики. Ѣстъ, не спуская глазъ съ земного простора.
   На востокѣ восходитъ бѣловатый, мигающій свѣтъ. Онъ подымается надъ гранитными горами и медленно обижаемъ небо беззвучнымъ объятіемъ.
   Въ лѣсу просыпаются поползни, пестрые дятлы звонко стучатъ въ толстую кору старыхъ, смолистыхъ пихтъ. Кедровка собираетъ молодыя метелки хвои на стройныхъ кедрахъ.
   Бѣлый свѣтъ расходится, разливается. Изъ-за гребня горы, покрытаго чернымъ кружевомъ елей, солнце посылаетъ тонкіе, ломкіе лучи, блѣдные отъ робости.
   Прыгаетъ рыжая бѣлка. Вѣтви подъ ней сгибаются и трепещутъ.
   Тепловъ кричитъ ей:
   -- Бѣлочка! Бобка! Иди ко мнѣ...-- и манитъ ее большой рукой, поводитъ пальцами.
   Онъ говоритъ ей ласково:
   -- Бобка, иди... Посмотри, какой я...
   И смотритъ на себя съ удивленіемъ.
   -- Какой я... красивый.
   -- Бобка.
   Но она убѣгаетъ.
   -- Какой я...
   И видитъ передъ собой пушистаго звѣря съ жадно блестящими глазами.
   -- Вотъ какой я...
   И шевелитъ его, щекочетъ за ухомъ пушистаго звѣря. Звѣрь весело морщится, уморительно весело корчитъ рожи.
   -- Такъ вотъ какой...
   И тихонько щиплетъ звѣря у бедеръ. Звѣрь щетинится.
   -- Ишь, сердитый...-- говорятъ Тепловъ.
   -- Я -- сердитый?
   Онъ ложится на спину и смотритъ въ блѣдное небо. Хохочетъ, вздрагивая широкой грудью.
   -- Вотъ какой я... забавный!
   

IV.
Золото.

   Сквозь окна пріисковой конторы влазятъ сумерки, расползаются и мягкой, пушистой лапкой стираютъ всѣ краски. Краски потухаютъ.
   Кажется, что мебель въ углахъ неясно шевелится, потягивается, собираясь заснуть.
   Марѳа давно играетъ въ карты съ мальчишкой, блѣднымъ и болѣзненнымъ. Онъ служитъ лакеемъ у пріисковаго хозяина и зовутъ его Казькой.
   Марѳа насмѣхается надъ нимъ. Отставивъ ногу далеко въ сторону, она разсматриваетъ его блещущими глазами.
   -- Сдавай, сдавай... Чего въ окно уставился?
   И онъ сдаетъ, цѣпляясь одной картой за другую. Онъ проигрываетъ. У Казьки свои мысли, блѣдныя, хромоногія и странныя. Онѣ плохо ворочаются въ головѣ, какъ длинныя, неудобныя палки. Онѣ во что-то хотятъ сложиться, но опять разсыпаются.
   Марѳа играетъ съ нимъ въ носы. И глаза у ней горятъ азартомъ. Иногда она вдругъ фыркнетъ и трясется отъ хохота.
   Она слюнитъ грязныя карты и звонко отбиваетъ удары по носу мальчишки.
   Онъ безпомощно шевелится на мѣстѣ.
   -- Да больно же...
   -- А ты думалъ, я тебѣ носъ буду медомъ мазать?
   И отбиваетъ еще звончѣе, высоко взмахивая рукой.
   -- Сдавай, сдавай... Не отвиливай.
   А сама смѣется.
   Мальчикъ сдаетъ, механически перебираетъ руками и думаетъ свои мысли.
   И опять:
   -- Да больно же...
   Приходитъ конторщикъ Викторъ. Онъ еще молодой и маленькаго роста.
   Въ дверяхъ онъ останавливается, морщится тягуче и съ болью.
   -- А, эта здѣсь!...
   Эта -- его сестра. Онъ братъ Марѳы.
   Онъ проходитъ къ столу и зажигаетъ лампу.
   Что-то считаетъ на счетахъ и долго думаетъ.
   Марѳа взглядываетъ на него, точно ей нужно о чемъ-то сказать ему. Но слова лежатъ неподвижно въ ея душѣ.
   Мальчикъ бросилъ карты и смотритъ, онъ затерялъ свои взгляды во тьмѣ далекихъ, неосвѣщенныхъ угловъ.
   Викторъ вынимаетъ записную книжку. Пишетъ въ ней: -- "Марта, 15-го. На увалахъ видѣлъ безхвостаго соболя. Вѣрно, рысь поймала"...
   Неподвижно держитъ перо въ рукѣ. Потомъ вдругъ перевертываетъ съ шумомъ страницу и быстро пишетъ:-- "Сегодня хозяинъ купилъ золота полфунта. Спиртоносы продали. Краденое".
   Долго смотритъ на это слово, написанное крупными чертами.
   -- Книга грѣха. Я все запишу сюда. Я подведу свои счеты. За мной не забудется. Здѣсь не замажешь лисьими словами. Каждому -- все и за все.
   Кровавая радость мести...
   Марѳа видитъ его холодное, злобное лицо. И разсыпаетъ пестрыя карты по полу.
   -- Братъ! Викторъ...
   Онъ вздрагиваетъ, однотонно говоритъ ей:
   -- Успокойся, Марѳа, и отойди отъ меня подальше. Подальше отойди отъ меня.
   Марѳа смолкаетъ, а онъ стоитъ у стола и трогаетъ вещи одну за другой. Задѣваетъ за томикъ какихъ-то стиховъ...
   -- Ишь, образованный...
   И хохочетъ, навалившись на столъ грудью, заливается на высокихъ потахъ, захлебывается.
   -- Умный малый... Вотъ она, дорогая сестрица, вотъ... На радость братскому сердцу... Распутница!... Грязная!...
   И онъ хохочетъ. Онъ ищетъ на днѣ души самыя тяжелыя мысли, налитыя злобой, и дрожащей рукой вкрапляетъ ихъ на страницѣ своей записной книжки глубоко вдавленными чертами.
   Этого онъ никогда не забудетъ ему -- этой Марѳы, съ легкой руки его принадлежащей каждому.
   -- Вы знаете, у меня сестра распутная?
   Такъ говоритъ онъ знакомымъ. Но это они давно знаютъ.
   -- Отойди отъ меня подальше,-- такъ всегда отвѣчаетъ онъ ей ровнымъ голосомъ.
   И живетъ, ожидая отмщенія, и дышитъ имъ, и мечтаетъ о немъ въ безсонныя ночи, когда вѣтеръ пролетаетъ по вершинамъ лѣса, и кедры скрипятъ, и молчаливая луна играетъ лучами на щекахъ заснувшей красавицы-Земли.

----- <