# "Ты был вчера?"

Уго Ойетти

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 6.

## "Ты был вчера?". Уго Ойетти


-- Кто там? -- спросил Джиованни Гуаньи (на визитных карточках он писал свое имя Джиан Гуаньи), нежно придерживая три вставных зуба большим и указательным пальцем правой руки перед самым ртом.

-- Газеты, -- ответил женский голос из-за двери.

-- Положи их там на сапоги. А письма есть?

-- Нет, писем нет. Что, принести вам кофе?

-- Ты знаешь, Джеджиа, что я звоню всегда для кофе. Ступай, ступай...

И только когда шум мягких, шлепающих туфель Джеджии затих на ковре, Джиан Гуаньи снова принялся за свой утренний туалет; широко разинул рот перед зеркалом и вставил три фальшивых зуба рядом с собственным глазным. Он вынимал их изо рта каждый вечер и вставлял обратно каждое утро, дважды повертывая предварительно ключ в дверях и вешая на ручку полотенце, чтобы никто не мог подглядеть в замочную скважину. Он принимал эти предосторожности не только из тщеславия, но и из любви к ближним, так как был артистом и желал услаждать публику возможно более полным созерцанием красоты. Три собственных зуба он потерял в Нью-Йорке, когда участвовал в труппе Дузе и упал лицом на ступеньку, как он объяснил потом зубному врачу -- попросту от здоровенного удара одного ревнивого американца, как шептали злые языки, или вернее от удара ступеньки, как решил суфлер Нино Таддеи, жестокий человек, которому Джиан Гуаньи был обязан прозвищем: ,,Ты был вчера?"

"Ты был в понедельник на моем бенефисе? Ты был во вторник в театре, когда мне бросили букет фиалок? Ты был в среду, когда лишилась чувств блондинка в партере? Ты был в четверг, когда Джианнино обнял меня? Ты был в пятницу, когда Д'Аннунцио поднес мне экземпляр своей Франчески?"

Подобными вопросами забрасывал Джиан Гуаньи при встрече каждого приятеля, прищуривая слегка глаза из боязни, что собственная слава ослепит его.

Покончив с зубами, Джиан Гуаньи снял полотенце, закрывавшее замочную скважину, осторожно открыл дверь, так как он был еще в кальсонах, т. е. весьма далек от безукоризненной внешности, и достал одновременно газеты и сапоги. В сущности, газеты не возбуждали в нем в этот день большого интереса. Его труппа играла в Болонье уже целую неделю подряд фарс в трех действиях "Попутный ветер", авторами которого были три француза с такими трудными фамилиями, что в афишах перевиралось ежедневно по крайней мере по десяти букв. Но Джиан Гуаньи увидел среди газет театральный журнал "Занавес", и сразу увлекся им, забыв про свой туалет. Одна небольшая заметочка под свойственным этому журналу восторженным заглавием "Гименей, Гименей!" была посвящена всецело ему.

..."Попутный ветер" оправдывает свое заглавие и наполняет деньгами карманы красавца Джианни. Но это все пустяки. Если верно то, что пишет нам одно хорошо осведомленное лицо, упрямый холостяк (плачьте, о Венеры!) решился, наконец, перейти через Рубикон брака. Виновницею предстоящего события является, по-видимому, одна красавица блондинка, державшая себя до сих пор неприступно и связанная уже с ним узами общего дела. Гименей, о Гименей! Пожелаем же красавцу Джианни здоровья и нескольких сыновей. Многая лета!"

Прочитав эту заметку, Джиан Гуаньи застыл с разинутым ртом. Его изумил не своеобразный стиль "Занавеса", а самое известие; оно было неверно, но правдоподобно. Блондинка, державшая себя до сих пор неприступно и связанная с ним узами общего интереса! Это был, очевидно, никто иной, как Инес Мартини, премьерша труппы Гуаньи-Мартини-Фаббрикези. Но когда же ухаживал он за нею? До заключения с нею контракта, благодаря которому он основал новую антрепризу с капиталом в пятнадцать тысяч лир, Гуаньи держал себя с нею очень вежливо и предупредительно, хотя бы уже потому, что она вкладывала в дело десять тысяч лир, а он только две тысячи. Но после заключения контракта он резко переменил фронт. Каждый из них занял тогда свое место: он -- директора, она -- премьерши. Джиану Гуаньи было тридцать три года, и он прекрасно знал по опыту, что нельзя смешивать любовь с профессией; это только отравляет любовь и вредит делу. В пылу игры он позволял себе иногда называть ее Инес, но как только суфлер (к счастью, это был теперь не Нино Таддеи) закрывал свой портфель, Гуаньи снова делался холоден и корректен, как англичанин: "До свиданья, синьорина... Покойной ночи, синьорина".

А все же надо было выпить кофе, побриться, одеться, пойти на репетицию и встретиться там с этою женщиною. Но кого дернул черт сообщить журналу это ерунду? Вместо того, чтобы повторять всякие нелепости, которые только подрывают репутацию серьезного артиста, редакция должна была навести у него справки, написать или телеграфировать ему запрос. А теперь даже кофе потерял всякий вкус от такой неприятности.

-- Подождите, Джиулиа сумеет варить вам кофе лучше меня.

-- Какая Джиулиа?

-- Горничная госпожи Мартини.

-- А, при чем тут Джиулиа и Мартини?

-- Что же вы думаете, я не прочитала журнала. Но после стольких лет службы мне было бы приятнее узнать эту новость непосредственно от вас... и знайте, что у вас я готова служить сто лет, а у комической актрисы ни единого дня.

И Джеджиа ушла с пустым подносом, нюхая по дороге невыпитый кофе.

Несмотря на огорчение, Джиан Гуаньи почувствовал искреннюю благодарность к Джеджии за ее преданность, подбодрился немного и решил телеграфировать в журнал опровержение заметки. Но сколько он ни выбирал выражения, всякая телеграмма казалась ему недостаточно вежливою по отношению к его компаньонке, а поэтому неуместною. В конце концов он решил, что переговорит сперва с Мартини, а потом составит телеграмму по соглашению с нею. Когда же он вышел на улицу и увидел раз -- другой свое отражение в зеркальном стекле, ему пришло в голову, что, в сущности, эта шутливая заметка была очень лестна для него, потому что приписывала ему победу над умной, изящной и своевольной красавицей. А когда он подходил к театру и две молоденьких портнихи узнали его и обернулись, Гуаньи сообразил, что эта заметка была еще более лестна для Мартини, чем для него. При входе в театр его встретил секретарь со шляпою в руке, а два артиста в глубине коридора почтительно поклонились при виде его. Тогда Гуаньи окончательно пришел к убеждению, что право опровергнуть журнальную заметку принадлежало исключительно ему, но обязанность заговорить об этом первой лежала на Мартини.

Инес Мартини подкатила к театру в огромном ярко-красном автомобиле, принадлежавшем, очевидно, тому изящному молодому человеку, который помог ей выйти и при прощании с любезною улыбкою запечатлел на ее руке долгий поцелуй.

Приблизившись к Джиану Гуаньи, Мартини обратилась к нему и довольно резко спросила:

-- Что, мы долго еще будем играть эту свинскую пьесу? Я хочу, чтобы мой бенефис был назначен на понедельник.

-- Вы знаете, что "Влюбленные" репетируются специально для вас. А что касается свинской пьесы, как вы ее называете, то она вчера опять дала нам 1002 лиры чистого сбору.

-- Ну, ладно. -- Она повернула ему спину и отправилась на сцену.

Что это означало? Обиделась она на то, что ее бенефис откладывается, или на заметку об их предполагаемой свадьбе, или на неприятную необходимость раздеваться перед публикою каждый день до рубашки во втором действии "Попутного ветра"? Но чего же ей обижаться на него? Она ведь на самом деле не его невеста. Наоборот, она приезжала в театр в автомобиле в сопровождении богатых и изящных молодых людей, с которыми бывала предварительно, Бог знает, где.

-- Кто был господин, приехавший в моторе вместе с Мартини? -- спросил Гуаньи у секретаря искусственно-равнодушным тоном.

-- Граф Саккини. Это один из здешних богачей. Он приезжает с нею каждый вечер.

-- Симпатичный господин, -- произнес Джиан Гуаньи со снисходительною улыбкою, но в голове мелькнула мысль, что в такой день, как этот, синьорина Инес могла бы вести себя хотя бы внешним образом поприличнее. Конечно, между ними ничего не было, но до тех пор, пока не появится в журнале опровержение заметки, многие могут думать, что что-то есть.

На сцене перед пустым, серым залом началась репетиция "Влюбленных". Мартини была не в духе. Она произнесла первые слова своей роли вполголоса, лениво сидя среди гостей и еле глядя на окружающих, которые должны были оживленно смеяться и болтать вокруг нее. Как только наступил момент, когда Мартини предстояло остаться на сцене вдвоем с Гуаньи, артисты, которые отошли было поодаль в ожидании своего вторичного появления на сцене в четвертом действии и болтали в полголоса или читали газеты, медленно стали появляться у входа на сцену, по очереди, как будто случайно. Джиан Гуаньи понял сразу, что они явились поглядеть на предстоящий любовный дуэт, который приобретал в этот день реальное значение, чтоб проследить с любопытством за выражением лиц играющих.

Мартини произнесла первые слова: "Жаль, что вы не хотите жениться" совершенно безразличным тоном, не поднимая глаз от пола. Но когда Джиан Гуаньи должен был ответить ей на это: -- "Почему?" -- в толпе артистов кто-то слегка кашлянул, и Мартини взбесилась.

-- Гуаньи, будьте добры сказать этим господам, чтобы они не лезли на сцену, когда не играют. Вы ведь, кажется, директор.

-- Конечно, я здесь -- директор и потому я попрошу вас играть немного поживее, не то можно заснуть, -- ответил Джиан Гуаньи, вспыхнув и покраснев.

-- Ладно, продолжайте, -- согласилась Мартини, сделав рукою знак суфлеру.

И бедный суфлер повторил сдавленным голосом, указывая пальцем на Мартини: "Жаль, что вы не хотите жениться".

-- Не лучше ли перейти прямо к третьему действию? Чего тут репетировать эти легкие места вдвоем?

-- Но я полагаю, что в таком случае мы не успеем разучить пьесу, если вы хотите назначить свой бенефис на понедельник.

-- Еще бы не хотеть. В понедельник обязательно. Можете распорядиться, чтобы расклеивали афиши.

Джиан Гуаньи был вне себя от бешенства. Он излил свой гнев на артистов, кричал, сердился, повторял отдельные сцены по десять раз и в конце концов охрип и разозлился на самого себя. Но когда репетиция была окончена, и он отправился домой, ему стало вдруг страшно: контракт, заключенный им с Мартини на три года, мог продолжаться при подобных условиях не больше одного года, да и то еще в лучшем случае. Джиан Гуаньи собирался заработать за эти три года полных сто тысяч лир; следовательно заметка в "Занавесе" должна была обойтись ему в сумму сто тысяч лир. Как ни лестна была для него заметка по первому впечатлению, но стоила она ему чересчур дорого. Кроме того, по какому праву позволяла себе эта женщина обходиться с ним -- директором -- так дерзко? И с какой стати разыгрывала она оскорбленную женщину вместо того, чтобы чистосердечно объясниться с ним и немедленно положить конец сплетням и этой идиотской шутке. Может быть, она воображала, что он сам, Джиан Гуаньи, забыл собственное достоинство и пустил этот слух? Но может быть, она уже опровергла это известие по телеграфу... В таком случае, как отнесутся в редакции "Занавеса" к его молчанию? Там наверно подумают, что он влюблен в Мартини, но вытеснен из ее сердца каким-то посторонним ухаживателем.

Он взялся за перо и написал редактору "Занавеса" письмо, сообщая, что заметка о его женитьбе не только не соответствует истине, но даже вредит доброй репутации его труппы, а поэтому журнал обязан немедленно опровергнуть это известие в самых определенных выражениях. После обеда Джеджиа сейчас же пошла опускать это письмо в ящик.

Заглянув вечером перед началом представления через дырочку в занавесе, Джианни увидел в полупустом зале графа Саккини с биноклем, величиною с подзорную трубу. И во время сцены, когда Мартини была в одной рубашке, этот бинокль был непрерывно устремлен на нее. Надо сказать правду, что она не была еще никогда столь очаровательна и оживлена, как в этот вечер. Вдобавок она так надушилась, что бедный Джианни, которому приходилось в течение целого действия бегать и прятаться с нею за ширмами, в шкафах, под кроватями, совсем ошалел под конец. В известный момент они должны были просидеть вдвоем пять минут за ширмою. Прежде они обменивались в это время впечатлениями:

"Хороший зал... как жарко!.. Театр полон сегодня... Говорят, что сегодня в театре городской голова". Но в этот вечер они не разговаривали. Она только обратилась к нему с небольшою просьбою: "Будьте добры, завяжите мне покрепче бант на плече. Я боюсь, что он развяжется, и рубашка спадет с меня". Но она даже не поблагодарила его за эту услугу, как будто Джианни было достаточно чести прикоснуться к ее теплому, белому плечу. А хуже всего было то, что он вспомнил о забывчивости Мартини лишь по окончании действия.

Пришел понедельник. Накануне утром секретарь спросил Гуаньи, объявить ли в афишах на понедельник вечером о первом представлении "Влюбленных".

-- Конечно, нет. Мы повторим "Попутный ветер".

-- Синьора Мартини предпочитает назначить "Влюбленных".

-- Пусть явится ко мне сама сообщить о своем желании.

Но Мартини уже ждала его в конце коридора у входа на сцену.

-- Я надеюсь, что вы назначите на завтрашний вечер первое представление "Влюбленных".

-- Мне очень жаль, но я уже распорядился в афишах о повторении "Попутного ветра".

В этот момент швейцар подал ей визитную карточку. -- Этот господин желает видеть вас немедленно.

Мартини скользнула взглядом по Джиану Гуаньи и отчеканила швейцару ответ:

-- Передайте графу Саккини, чтобы не надоедал мне.

Швейцар удалился.

Джиан Гуаньи понял, что не ошибся в расчете: ни один мужчина не мог конкурировать с ним. Ему не надо было даже трудиться, чтобы покорить женское сердце; это достигалось таким простым средством, как ошибочное известие в журнале.

-- Я не терплю этого глупого фарса. Честная женщина не должна играть в подобных пьесах. Такой человек, как вы, должен понять это.

Джиан Гуаньи почувствовал к ней признательность за эти слова. Правда, честность Мартини обошлась бы ему очень дорого, а расходы на честность терпятся только мужьями. Тем не менее он согласился.

-- Хорошо... Завтра мы дадим "Влюбленных".

-- А о "Попутном ветре" больше незачем и вспоминать.

-- О нем будут вспоминать зрители, т. е. некоторые зрители, и с сожалением... -- И Гуаньи добавил про себя: -- Достаточно ясный намек...

Но Мартини и глазом не моргнула.

-- Пусть вспоминают, мне это совершенно безразлично.

Пришел знаменитый вечер. У публики успех был колоссальный, но Джиану Гуаньи этот вечер принес поражение. На протяжении пяти действий Инес Мартини ласкала и целовала его, не переставая любовно заглядывать ему в глаза и прижиматься к нему своим теплым, мягким, гибким телом. А один раз она поцеловала его сверх положения, да так, что даже у публики захватило дыхание. Зато вне сцены она держала себя по отношению к Гуаньи с ледяною холодностью.

Дома в час ночи под впечатлением ее бурной страсти, он стал обдумывать положение. "Красивая женщина! Да и как еще красива! Но зачем жениться на ней? Нельзя ли обойтись без этого? И что скажет публика? Что мы -- удачная пара. Конечно, по доходам этих первых месяцев ясно, что мы хорошо играем вместе. Да, но к нашему браку есть препятствие: это мое письмо в "Занавес". Я телеграфирую, чтобы его не помещали в журнале. Но нет, нельзя; это было бы равносильно признанию. Как же быть тогда?"

Он разделся, вынул три вставных зуба и лег. Однако ему не спалось и, ворочаясь в постели, он все думал, что Инес Мартини влюблена в него без ума и жаждет выйти за него замуж, но, прочитав его опровержение в журнале, наверно, отвернется от него, несмотря на ужаснейшие душевные муки. И тогда он потеряет одновременно любящую женщину и лучшую артистку.

Его мучения длились до пятницы. Джиан Гуаньи встал в этот день раньше обыкновенного и был совсем одет, когда принесли "Занавес". Он раскрыл его дрожащими руками. Опровержение не было напечатано. Он пересмотрел журнал вторично от доски до доски, но ничего не нашел. Неужели письмо его затерялось? Тем лучше, тем лучше. Он облегченно вздохнул, потер руки с довольным видом и вышел на улицу подышать свежим воздухом. Теперь он был свободен и мог, но желанию, принимать или отвергать любовь Инес Мартини. И разглядывая внимательно всех встречных женщин, он не находил среди них ни одной, которая была бы равна Инес по красоте, изяществу и обаятельности.

Под портиками на улице Независимости он увидел Инес, шедшую в театр на репетицию. Она была одна и останавливалась у каждого магазина. Ему показалась, что у нее усталый вид. В одном месте она остановилась, вынула из мешочка тетрадь со своею ролью и внимательно прочитала в ней несколько слов. Далее она подала милостыню нищему, приласкала ребенка, купила букетик фиалок. Глаза Гуаньи стали влажными при виде такой обаятельной доброты. Но в голове его мелькнула внезапно мысль, заставившая его вздрогнуть, словно электрический ток. Что, если опровержение его не было напечатано в "Занавесе" по недостатку места и ожидало в типографии будущей пятницы. Надо было поторопиться.

-- Здравствуйте, синьорина.

-- Ах, как вы напугали меня.

-- Это лестно для директора. Что же, пойдемте в театр.

-- Да, только не вместе.

-- А вы поджидаете кого-нибудь?

-- Я то? Если бы вы знали, как мне неприятно встречать знакомых, вы не ставили бы мне подобных вопросов. Я говорю это не столько для себя, сколько для вас. Если нас увидят вместе еще па улице, что напишут тогда в журнале?

-- Да, конечно. Я знаю, что эта нелепая заметка в "Занавесе" не понравилась вам.

-- А я знаю, что вы опровергли ее.

-- Неправда, прочитайте сегодняшний номер "Занавеса".

-- Зачем вы лжете? -- Она открыла при этом свой мешочек и вынула из него письмо Джиана Гуаньи к Дзари, редактору журнала.

-- Как смел редактор передать вам мое письмо?

-- Вот тебе на! Кажется, оно касается непосредственно меня?

-- А что же нам делать теперь?

-- Теперь мы напишем в редакцию вместе.

Они дошли до театра. Застав в кабинете директора секретаря, они попросили у него писчей бумаги и подождали, пока он удалился, заперев за собою дверь.

-- Ну, кто же будет писать, я или вы? -- спросил Гуаньи, усевшийся уже за письменный стол.

-- Конечно, вы ведь директор.

Инес Мартини села рядом с ним у письменного стола и подперла лицо рукою. Джианни взглянул на нее искоса, чтобы убедиться в том, что она не смеется над ним.

-- Какое у вас красивое перо!

-- Возьмите его, раз оно нравится вам.

-- Спасибо, но я не приму его. Мне пришлось бы отблагодарить вас соответственным подарком, а в нашем положении это было бы неверно истолковано.

-- Незачем болтать об этом.

-- Пишите поскорее. Скоро начнется репетиция.

-- Начинаю. "Дорогой Дзари"... Ну, а дальше?

-- Дальше очень просто. "Этот раз мы лишим тебе вместе"...

-- "Этот раз мы пишем тебе вместе"...

-- "Что"...

-- "Что"...

-- Подумайте, что написать дальше.

-- Ваши волосы щекочут мне лоб.

-- Бедненький! Я отодвинусь.

-- Но пожалуйста не очень далеко.

-- Наоборот, лучше подальше.

-- Если вы отодвинетесь, я ничего не смогу написать.

-- Когда я сижу близко, вы все равно не пишете,

-- Тогда лучше вовсе не писать. -- И Джиан Гуаньи вскочил со стула, собираясь разорвать письмо.

-- Дайте его мне.

-- Зачем вам?

-- Я сама кончу письмо. -- И она положила маленькие ручки на руки Джианни, совсем приблизившись к нему и смеясь веселым смехом. Джианни оставил скомканное письмо, обнял ее и привлек к своей груди.

В результате ровно через месяц в один июльский вечер Джиан Гуаньи впервые в жизни не вынул изо рта вставных зубов, а на следующее утро впервые не мог обратиться к какому-нибудь приятелю с вопросом: -- "Ты был вчера вечером"?..

Это было в день его свадьбы с Инес Мартини. Брак их оказался таким счастливым, что первый ребенок родился через неполных шесть месяцев.

Оправившись после родов, Инес Мартини-Гуаньи снова выступила на сцене. В это время Джиан Гуаньи увидел редактора "Занавеса", впервые после появления на страницах его журнала известия, давшего Гуаньи столько счастья. При виде редактора он весело обратился к нему:

-- Объясни мне пожалуйста загадку. Какой черт прислал тебе заметку о моей свадьбе с Инес?

-- А что, разве это известие было неверно?

Джианни не сразу ответил.

-- Нет, не то, что неверно, но преждевременно... В то время оно разозлило меня.

-- Ну, так пробери за это свою жену.

-- Как так?

-- Она сама прислала в редакцию эту заметку. Но, конечно, под величайшим секретом.


-------------------------------------------------------------------


Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 6.